Любить нельзя уйти

— Заебал, целуй, пока не передумал. — а слезы все так же бегут, только Вова делает вид что их не было и нет, голос ровный, не дрожит даже. Пацаны не плачут. Если он еще пацан, конечно. Вова уже ничего не знает и не понимает. Только сердце удары пропускает, замирает от каждого движения и вздоха над ним и там внутри, как-то страшно, что ли. Сколько раз был на волосок от смерти, а так страшно ни разу не было. — Не хочу, чтоб ты потом сожрал себя заживо. — сам себе удивляясь произносит Кащей и нежно целует Вову в висок, так и застыв над ним. — хочешь домой провожу? Он берет Вовино лицо двумя руками и большими пальцами бережно вытирает мокрые следы. Целует в щеки медленно, аккуратно. Словно не было только что этих горячих поцелуев, просящих, заводящих и жадных. — В благородство играть будешь? — Вова начинает смеяться сиплым голосом. — ну тебя, в пизду. — он отодвигает Кащея в сторону, но не резко, скорее устало и садясь ближе к краю, тянется к пачке сигарет. Взяв одну, сует в зубы немного прижав, подкуривается и опустив низко голову, шумно выдыхает. Кащей чуть позже берет из его рук наполовину сотлевшую сигарету и затягиваясь несколько раз подряд, возвращает в руки хозяину, а тот, не поднимая головы продолжает курить. Внутри все переворачивается, внизу живота тугим узлом вяжется. Все места, до которых успел Вова дотронуться жжет и Кащей с трудом переключается, заставляя самому себе напоминать, что он не животное. Хотя быть с Вовой диким зверем до безумия хочется. — С тобой иначе никак. — облизывая губы, спустя несколько минут отвечает Кащей, не понимая, Вове он ответил или своим мыслям дал подтверждение. Вова докуривает молча, откидывается на спинку дивана, и вздыхает. — Как давно, Никит? — ну вот он и спросил, все равно все самое страшное уже произошло. Теперь он в глаза матери смотреть не сможет, Марату, пацанам. Никому не сможет. Как он там думал? Пан или пропал? Так вот пропал, провалился с треском, с таким что можно в окно выйти. Чего уж до разговоров, теперь можно и спросить. Кащей стал говорить, даже пары минут не подумав. Это и неудивительно, ведь он сам себе не раз задавал этот вопрос и точно знал на него ответ. — Помнишь, когда нам лет по пятнадцать было, мы нашли кассету у твоего бати, с порнухой? — Ну помню. Кащей берет новую сигарету и поджигает спичку, вдыхая дым. — Ты тогда пялился, не отрываясь, мокрый весь, красный, как девчонка перед первым поцелуем, а я… — Что ты? — немного смутившись собственному воспоминанию, спросил Вова. — А я на тебя пялился и чувствовал, как мне хуево становится. Как в штанах жмет и мысли такие, что вскрыться захотелось, головой об стенку приложиться или спрятаться, что бы ты глаз моих никогда не увидел. Я тогда сбежал, под каким-то тупым предлогом. Ты потом еще ржал надо мной, что не вытерпел, домой дрочить побежал. — слабо посмеялся Кащей. — может и побежал, только вот с экрана телека, я вообще ни секунды не запомнил. Перед глазами пронеслись все годы жизни с этого самого момента, вспомнилось, как нескончаемое количество дней ему, Кащею было невыносимо и ни одна живая душа об этом не знала, даже его самый близкий друг и причина его состояния, в одном лице. — Пиздец, Кащей. — Вова закрыл ладонями лицо и покачал головой. — как же я мог не заметить за тобой… «И за собой?» — уже не вслух. Вместо ответа на свой вопрос, Вова почувствовал, как Кащей снова подобрался к нему неприлично близко и вынырнул из размышлений об услышанном, пытаясь это все хоть как-то переварить. — Беги, Вова, я больше не могу.