Ледоход

Рыцарь зелёной луны Мара, сдавленно матерясь, пыталась развязать верёвочки и шнурки, которыми сама же и примотала лезвия коньков к сапогам. Бурчал живот, время близилось к обеду, а дети, с которыми она таскалась всё утро, до сих пор не накатались – ещё бы, у этих мелких дармоедов жизненная энергия вообще не кончается! – и неловко скользили по льду, поднимая то одну, то другую ногу, имитируя движения Мары. Одному мальчишке удалось красиво крутануться на месте, за что он мгновенно получил гром аплодисментов и подбадривающие крики. Ладно. Может быть, они были не так уж плохи. Дети как дети. А дети ещё со времён школы фигурного катания почему-то считали Мару примером для подражания и смотрели на неё с восхищением. Почему на неё? Почему не на любую другую девушку, которая способна делать чистые аксели и изящные пистолетики? Которая не трусит на соревнованиях, которая имеет силу воли и может с собой совладать, когда видит заполненные людьми трибуны? Или именно её статус неудачницы делал её более доступной для общения?.. Некоторые девушки-зазнайки, крутившие тулупы как дышали, наверное, так и думали: «У неё одно место – рядом с мелочью пузатой». Плевать. Время ушло. Эти детки скоро пожалеют, что бегали за мной по льду. Потому что нечто ужасное обязательно случится с их родителями. Не сегодня, так завтра. Ах, как мне чертовски жаль! Утру слёзы удостоверением капитана. И документами на квартиру. Мальчик что-то кричал остальным и, видимо, учил их, умело изображая манеру преподавания Мары. А затем замер, повернулся к ней и помахал рукой. Мара медленно подняла голову, всё ещё сжимая верёвочки в окоченевших пальцах, и помахала ему в ответ. Дети пришли в восторг. – Ань дорово! – вдруг донеслось до её ушей. Сильный русский акцент и душок беспричинной радости. Алла. – О, и вам тоже ань дорово! Ань дорово! Алла шла впереди, и из толпы, собравшейся у озера в ожидании гонок на нартах, ей то и дело выкрикивали приветствия – то парень, то девушка, то женщина, то мужчина, то ребёнок, румяный и довольный, что его заметили. Неужели она успела опросить столько семей? За Аллой, словно почётная свита, следовали Глеб и рядовой Бережных, а неподалёку слышался голос бабушки Нене и ворчание Ирико. Значит, все в сборе – и Яры, и их гости. – Ты новая местная знаменитость? – хмуро поинтересовалась Мара, когда Алла остановилась рядом с ней. – Что я могу сказать, я люблю общение. Да, я много болтаю, но я люблю болтать, – она весело взмахнула рукой. – Я ненавижу не болтать. – Мы повстречались с Есяконе, не советую знакомиться с ней в одиночку, – Глеб сразу перешёл к делу. – А что? Переживаешь за меня? – Переживаю, как бы она не раскусила тебя, как щелкунчик – маленький сухой орешек. – От сухого орешка слышу. – Оригинально для посредственной фигуристки. – Только я сама называю себя посредственной фигуристкой! – Тишина, – спокойно приказала Алла. Мара фыркнула и вернулась к развязыванию узлов. Алла вздохнула. – Помощь нужна? – О, не напрашивайся на новую порцию яда, она же у нас сильная девочка, сама справится, – вставил Глеб. – Тебя не спросили! – Утю-тю! Мара уже было вскочила, чтобы злобно посмотреть гаду в глаза, но Алла надавила на её плечо, заставляя сидеть на месте. Мара надулась, словно родители запретили ей есть сладкое. – Давай без конфликтов на публике, – пробормотала ей Алла, едва шевеля губами и продолжая улыбаться. – Мне давай, а ему – не давай? – Смотря что будете давать, – хмыкнул Глеб. – Агрх-х! – Мара сама не была уверена, какой звук только что издала; нечто среднее между рычанием пирата и скрипом лезвий коньков по льду во время вращения. – Алла, держи собаку на привязи, – возмутился Глеб. – Тимофей, держи змею в террариуме! – возмутилась Мара. – У меня нет террариума. – Не потакай им, Тимофей Гаврилыч, – Алла вздохнула. – Вы меня позорите. Ставите под угрозу всё, над чем я работаю. Ради вас, между прочим. О, смотрите, неужели это Хэно, наши соседи? Ань дорово! – она отвернулась и изо всех сил замахала кому-то руками. – Ань дорово! – послышался в ответ голос Харюти, отца семейства. Несколько ответственных человек уже отмечали палками с лентами старт и финиш гонки, куда начинали подтягиваться особые гости: те, кто собирался в ней участвовать. Одна за другой подъезжали нарты, их хозяева объединялись в кружочки по знакомству, вокруг кружочков собирались их жёны, дети, родители и другие всевозможные родственники. И сначала на старте были только гонщики-мужчины. Но позади них Мара разглядела три нарты с женщинами, вокруг которых так же быстро собралась толпа из мужей, детей и прочей родни. Тремя гонщицами дело не ограничилось. Они прибывали постепенно, всюду слышался гомон и шорох оленьих копыт по снегу, в толпе звенели мужские и женские голоса, мелькали цветные наряды и красные счастливые лица. Малицы и ягушки гонщиков были украшены лентами, которые добавляли ещё больше цвета в карнавал красок вокруг. Среди гонщиков – Мара поняла это по лентам на одежде, – были и Харюти, и его старшая дочь, и его старший сын. Алла немедленно сорвалась с места и потащила их всех с ними здороваться. – Ты участвуешь?! – потрясённо спросила она, схватив Яльку за руки. – Да, каждый год. Иногда даже побеждаю, – самодовольно сообщила Ялька. – А вообще папа любит хвастаться нашими оленями… – А что, смотрите, как хороши! Какая шкура… какая из неё потом выйдет… что-нибудь! – засмеялся Харюти. – Едэй тоже участвует каждый год, – Ялька смешно скорчилась. – Пытается. Мара бросила взгляд на Едэя и с удивлением заметила, что его лоб пересекала женская повязка с нитями бусин, спускающимися до самых плеч. Какой модник… Она едва сдержала презрительный смешок, но, присмотревшись, поймала себя на мысли, что парнишке они очень идут. Красиво путаются в длинных волосах и сочетаются с отделкой малицы. Чёрт с ним. Пусть носит, что хочет. Мара и сама хороша – её тоже никто не просил брать в тундру помаду. – Я не люблю это. Гонки, крики, травмы, – Едэй скорчился. – Я не знаю, почему они меня заставляют, мы и так постоянно ездим на этих нартах, – он потряс головой, и бусы на его повязке тихо забрякали. – Он всегда приходит последним, – Харюти пожал плечами. – Потому что я боюсь переломать все кости, – пробормотал Едэй, покусывая бусины на одной из нитей, как карамельки. – Нельзя нарушать традиции. Не порти праздник! – возмутилась Ялька. – А Ярам что, можно нарушать традиции?.. – Едэй драматично выплюнул бусы; его повязка снова забрякала. – Кока и Варук тоже участвуют? – живо поинтересовалась Алла. Ялька потрясла головой. Едэй нервно прокашлялся. Харюти отмолчался и ушёл к друзьям. Где-то в стороне раздался его бодрый крик, который встретил в ответ целый хор ещё более бодрых мужских криков – Харюти наткнулся на старых друзей. – Вы выбрали неправильную семью. Вам надо было жить с нами. У нас гораздо веселее. У них… – Ялька пожала плечами. – …всё не слава богу. Они… пока всё ещё в трауре. – А-а, – грустно протянула Алла. – А раньше они всегда участвовали. Варук может участвовать вполне, Кока тоже хорошо правит. Да даже бабушка Нене могла бы, если бы была отдельная гонка для бабушек… Мара нахмурилась. – Женщины соревнуются с мужчинами? – уточнила она. – Нет, будет две гонки, – пояснил Едэй. – И два победителя. И много проигравших. О-очень много. В том числе я. И, скорее всего, папа. Где-то у старта раздался свист. Харюти вернулся к своим детям. – Так-так, наше время, Едэй! – он хлопнул сына по плечу; Едэй сморщился. – Да, пап. Конечно, пап. – Не тормози, Едэй! – Да, сестра. Конечно, сестра. Харюти увёл его к оленям. Раздался очередной свист и чей-то громкий крик на языке хасава. Ялька потащила всех в сторону, подальше от нарт. Близкие и родственники гонщиков, а также случайные прохожие и федеральные шпионы уступили дорогу оленям и нартам, которые выстроились в шеренгу, поравнявшись друг с другом. Шеренга оказалась не меньше тридцати метров в длину. Подъезжали нарты опоздавших, и она всё росла и росла, пока наконец судья – весёлый низенький мужичок, не свистнул так, что у всех присутствующих едва не заложило уши. Гонщики ударили оленей по крупам. Олени рванули вперёд, выпучив глаза и смешно вытянув вперёд морды. Мара уже видела, на что они были способны, но в этот раз рогатые пушистые лошадки тундры смогли удивить её. Они неслись вперёд во всю прыть, как маленькие гордые пони – гораздо быстрее, чем во время долгих изматывающих переходов, и видно было только их короткие, ещё не отросшие и не облезлые пушистые рога, мускулистые задницы с хвостиками и спины погонщиков, за которыми развевались разноцветные ленты. Едэй сильно отстал в первые же мгновения гонки и не спешил никого нагонять, а Харюти скрылся в толпе, следовавшей за тремя нартами, которые шли впереди. Они обогнули озеро и набрали скорость, несясь вдоль противоположного берега. Казалось, у Харюти был шанс вырваться вперёд и поравняться с третьей нартой, но он немного отстал и, едва показавшись из толпы, его олени вновь нырнули в неё с головой. Нарты мгновенно преодолели ещё один поворот, затем ещё – и вышли на финишную прямую. Народ, высыпавший было на дорогу, резко отхлынул назад, и первые три нарты пересекли финиш, подняв ветер и позёмку и взметнув ленты на столбах. Прошли считанные секунды, и финишировала сразу куча нарт – едва ли можно было различить, кто из них был четвёртым. Затем подтянулись отставшие – у кого-то захромал один из оленей, у кого-то поломалась нарта, а кто-то был Едэем, который совершенно никуда не спешил, и точно знал, что проиграет. Победителей облепила толпа и её улюлюканье. Алла и Ялька одновременно захлопали в ладоши и закричали какую-то поздравительную ерунду. Бережных и Мара хлопали без энтузиазма. Глеб засвистел и даже улыбнулся. Не прошло и десяти минут, как на старт начали становиться женщины. Их олени и нарты мало чем отличались от оленей и нарт мужчин, но их ягушки были ярче и богаче украшены, чем мужские малицы, пусть и увешанные лентами. Ялька попрощалась со всеми, исчезла и вскоре показалась на старте, ведя под уздцы пятёрку крепких оленей. Мара лениво бегала взглядом по остальным участницам, пока не наткнулась на знакомое лицо. – Это что, Салейко там? – потрясённо спросила она у Аллы. Алла присмотрелась к толпе и ахнула. – Она! Ну ты даёшь, Салейко! Размажь их! – крикнула Алла. – Там Салейко, серьёзно? – поинтересовался Глеб. – Они с Кокой успели поругаться из-за этого, и она решила, что всё равно будет участвовать, – из толпы незаметно вынырнула Варук. – И Кока не придёт? – спросил Глеб. – Как же! Вон он, там, в первом ряду. Если без его ведома с головы Салейко упадёт хоть волос, он впадёт в истерику. Он собрался за ней присматривать. – Как романтично, – проворковала Алла, пихая Глеба в бок; Глеб сморщился. Кока и вправду пробирался мимо нарт участниц к Салейко и, добравшись до неё, остановился позади, должно быть, чтобы спросить у неё, всё ли в порядке. Они перекинулись парой слов – по их спокойным лицам нельзя было сказать, что они находились в ссоре, – и Кока вернулся в толпу зрителей. Судья издал предупредительный клич. Демонстративно сунул в рот два пальца. Выдержал театральную паузу и свистнул что было мочи. Олени бросились вперёд. В первые секунды разглядеть среди нарт Салейко или Яльку было невозможно. Толпа слилась в одну широкую красно-жёлто-белую реку. Алла кричала то «Салейко!», то «Ялька!» так громко, что Маре показалось, к концу забега она оглохнет на правое ухо. Глеб засвистел почти так же громко, как судья, и Мара поняла, что оглохнет и на левое ухо тоже. От толпы нарт и оленей отделились пять упряжек. Мара прищурилась и узнала среди лидеров Салейко. Она казалась расслабленной, словно вся её жизнь в тот момент не зависела от оленей, несущихся среди множества других оленей, словно она не могла упасть, не могла попасть под копыта и превратиться в кровавое пюре. Она смотрела вперёд с азартом и летела как птица, а ленты крыльями развевались у неё за спиной. Метр за метром она обогнала четвёртую нарту. Мара бросила взгляд на Коку в первом ряду. Он был бел, как мел, и не двигался с места. Олени Салейко не знали усталости и, казалось, с лёгкостью набирали скорость, обгоняя одни нарты за другими. Мара сама не заметила, как рот раскрылся от восхищения, и едва успела уловить момент, когда от толпы отделилась взволнованная Ялька. Озеро осталось позади. Олени мчались к финишу. Мара и моргнуть не успела. Салейко пересекла финиш второй. В глазах рябило от лент и цветных ягушек. В ушах грохотал крик толпы. Салейко остановила нарту и рассмеялась. К ней бросились друзья, родственники, Ирико и бабушка Нене. Она хохотала и ничего не могла с собой поделать – весь мир был в её руках. Мара улыбнулась. Алла неистовствовала. Кока по-прежнему стоял в толпе, но всё же слабо улыбался. Мара оглянулась, поняв, что больше не слышит оглушающий свист Глеба. Он и Варук бесследно исчезли.

*

Снежная охотница – У вас занимательный досуг. И захватывающие гонки. – Ты первый предложил мне сбежать с этой «захватывающей гонки», – Варук усмехнулась. Глеб застенчиво улыбнулся и пнул случайный сугроб. Варук последовала его примеру. Снежинки столпом взметнулись между ними и блестящим дождём осели на их лицах. Глеб сощурился, часто заморгал и утёр с щёк, ресниц и бровей растаявшие снежинки. – Хороший пинок. – Спасибо. А в чём ты хорош? Кроме побегов? – Пожалуй, в хранении секретов. – Занимательная черта. А ещё? – Я… умею свистеть. – И увиливать от вопросов? – Мне кажется, я знаю, чего ты от меня хочешь. – Так подыграй. Может быть, это сделка, выгодная нам обоим. – Не смею о таком мечтать, – он хмыкнул. – Ты сразу же обведёшь меня вокруг пальца. – Ты совсем не знаешь меня, чтобы такое говорить. Во-первых, это невежливо. Во-вторых, я уверена, ты и сам умеешь крутить пальцами. Не хуже меня. Глеб поднял руку, снял варежку и покрутил пальцами. – Ты права. Они вдвоём медленно двинулись дальше, к стойбищу. Чем больше они отдалялись от озера, тем меньше было людей и тем тише было вокруг – впрочем, убежать от радостных криков было непросто, они то и дело долетали до их ушей, как волны прилива. – В каждой лжи есть доля правды. Вожу я тебя вокруг пальца или нет, вот она я и вот он твой палец, – она поймала его за руку, но сразу же отпустила. – Хотя бы это – чистая правда. Глеб отвёл взгляд. – Настойчивые девушки пугают вас, Глеб Павлович? – Я думаю, ухаживать нужно по-другому, Варвара Ириковна. Цветы, конфеты, ресторан. Подарки. Открывать девушке дверь… – Ты можешь приоткрыть для меня полог чума, – Варук улыбнулась. – Это мило, никто такого для меня не делал. – Обязательно. А ещё нужно водить в театр – конечно, если девушка уже не работает в театре, – или в цирк, в парк. Зоопарк. Читать ей стихи или петь песни. Кричать ей под балконом какую-нибудь чепуху. – У нас нет балкона. Я могу встать на нарту, – Варук усмехнулась. – Неужели ты уже делал для кого-то всё это? – Покупал сладости, туфли, платья, украшения. Какие смог найти, но всё-таки. Всякие… ну, красилки. – Чего? – Помада, румяна? Тени там… пудра. – Это как ваша Кожевникова делает? Мне не нравится. – Это тебе сама Кожевникова не нравится. – У нас не принято такой ерундой заниматься. Мы и так румяные всегда. Кожевниковой надо почаще на улицу выходить. Глеб хохотнул и протянул ей локоть. Варук покосилась на него. Чего это он удумал? – Это тоже часть ухаживаний, – довольно сообщил он. – Хватайся. – Ты не издеваешься надо мной? – Нет. Нисколько. Варук уцепилась за его локоть, настороженно озираясь по сторонам. Праздничное стойбище мало чем отличалось от стойбища в любой другой день. Люди были в чуть более нарядных одеждах – либо в новых, законченных специально к празднику, либо цепляли на обычную одежду яркие ленты и обвешивались бусами. Женщины носили повязки с нитями бисера, а мужчины… надо отдать им должное, Варук не могла не заметить, что многие из них совершили над собой усилие и помылись, поэтому теперь их волосы колыхались на ветру, а не липли к скальпу. У некоторых чумов открыли что-то наподобие рыночных лавок: торговали рыбой, дичью, пушниной, корзинами, коробами, тканью, рукоделием и многочисленными детскими игрушками, самодельными и не очень привлекательными с виду. Варук видела детский магазин в райцентре – хоть и маленький, а всё же он был, и в нём игрушки казались гораздо красивее тех, которые испокон веков делали хасава. Одни из игрушек хасава были похожи на цветные кули без лиц – то бишь, куклы, представлявшие собой маленькие копии людей, другие – малюсенькие деревянные нарты, оленей, собак, медведей, волков и даже лошадей. – Ты же не будешь никому стучать, что мы здесь самовольно устраиваем рынок? – спросила Варук. – Не буду. Если мне дадут поторговаться. – Если твои спросят, скажешь, что это колхозный рынок. Мы же почти колхоз. Глеб испустил смешок. – Расскажи что-нибудь о том, чем они тут торгуют, – попросил он, задумчиво переводя взгляд с игрушек на шкуры соболей, песцов и выдр. – Ты сам спроси, и они расскажут тебе, как с каждой из выдр бились на кулаках и как прыгали с ёлки на ёлку, пытаясь поймать соболя. – Тогда про праздник? Как он появился? – Что ж… эм… Ну, День Солнца и Оленя – это значит… день с солнцем и оленями. Как видишь, день становится длиннее. Солнце, – Варук указала на солнце в небе. – Вот оно, да.. И… ну… олени ещё у нас есть, – она махнула в сторону; олени в огромных количествах прогуливались вокруг стойбища, иногда пробираясь мимо чумов, и игнорировали крики пастухов и лай собак. – И ты сам видел гонку. Там тоже есть олени. – И никакого глубокого смысла? Красивого древнего сказания о разлучённых влюблённых? – разочарованно уточнил Глеб. – Нету. Без солнца мы помрём. Без оленей – тоже помрём. Это вроде как самые важные вещи в жизни. Вот мы и празднуем. Ещё между делом рыбаки могут приехать сюда с моря и озёр и продать рыбу, а охотники – вылезти из лесов на юге и продать дичь и пушнину. Хороший повод, много людей, все хотят купить добра на год вперёд. Выгода. – Ты такая романтичная, – Глеб лукаво улыбнулся. – Ты издеваешься, да? – Да. – Паразит. – Зато смотри, какой я симпатяга! Он и вправду был… не кривым горбуном, а вполне себе… симпатягой. От этого слова Варук мысленно застонала. Противнее ещё ничего не придумали! Симпатяга! Фу! – Наверное. У тебя волосы чистые и ты не противный урод. Даже не воняешь. – А ты очень честная. – Это всё, что ты можешь во мне похвалить? – Пока да. – А потом? – Суп с котом. – Ненавижу, когда вы, русские, так делаете. Глеб рассмеялся и, кажется, немного смягчился. Варук с удивлением поняла, что пока её не тянет отпустить его локоть и отскочить от него прочь. Как интересно. С чего бы это вдруг?

*

Рыцарь зелёной луны Вечером они, как и всегда, собрались в чуме, чтобы вместе поужинать. Пока Алла и Глеб были выпровожены в большой чум к Ярам за едой, рядовой Бережных достал из чехла свой автомат, снял с предохранителя и отвёл затвор. Затвор громыхнул, возвращаясь на место, патронник был пуст. Бережных нажал на спусковой крючок. Щёлкнул курок внутри ствольной коробки. Бережных достал пенал из гнезда приклада и положил на тряпочку перед собой. У Мары загорелись глаза при виде этого зрелища. Это была её самая любимая часть обучения в академии. Обращение с оружием. – Чистить собираешься? – Да. – А как почистишь, дашь разобрать и собрать? – По уставу не положено давать стрелковое оружие посторонним, – отчеканил рядовой Бережных. – Не попался, молодец, – Мара улыбнулась. – Тогда почищу свой… ствол, – она улыбнулась ещё шире, достала из чемодана пистолет, вынула из кобуры и оставила саму кобуру среди своих вещей, прикрыв краем юбки. – Хочешь посоревноваться? Строго говоря, предложение было нечестное: у пистолета нужно было отделять три детали, а с автоматом надо было изрядно повозиться. – Сначала надо смазать, – Бережных, похоже, не понял, что она шутила, и продолжал заниматься своим делом: вынул шомпол, отвинтил со ствола дульный тормоз-компенсатор, отделил крышку ствольной коробки, вынул возвратный механизм, затворную раму, перевернул её, и из пазов сам собой вывалился затвор. – Следующая штука – моя любимая, – усмехнулась Мара. – Если у человека вообще может быть любимая часть автомата. – Лучше бы у тебя её не было, – Бережных отделил газовую трубку и насупился, очевидно, подозревая, что Мара кровожадная маньячка. – Это не шутки. Это оружие. К нему нужно относиться серьёзно и уважать его. – Я уважаю. Очень уважаю, – кивнула Мара и повертела в руках пистолет. – Я всё никак не могу придумать имя для моей малышки. Ей не нравится ни одно имя, которое я выбираю. Но я отнесусь с уважением к любому её решению. Даже если она в итоге захочет зваться Доздрапермой. – Пистолет по имени Доздраперма? – с сомнением отозвался Бережных. – Пока нет, я шучу. – Шутить – несерьёзно. Бережных разложил все составляющие автомата перед собой, словно собирался над ними молиться, достал из пенала ёршик, закрутил его на кончике шомпола и стал быстрыми и точными движениями прочищать этим ёршиком ствол. – И безответственно, – немного подумав, добавил он. – Как скажешь. Царь Кощей над златом чахнет? – поинтересовалась Мара, вынимая из пистолета магазин и щёлкая затвором. Бережных непонимающе посмотрел на неё. – Ну, бдишь над своим боевым товарищем, как Кощей над златом. – Это я понял, не надо пояснять. – Тебе нужно расслабиться, Тимофей Гаврилыч, – Мара покачала головой, снимая с пистолета затвор и стягивая со ствола возвратную пружину. – Шутки – это часть жизни, без которой жить становится очень тяжело. – Может быть, – сжав губы, ответил рядовой Бережных. При этом он очень сильно напряг челюсть. Мара достала из своего чемодана смазку для пистолета, тряпочку, железный штырёк и протирку. Некоторое время они с рядовым Бережных молча корпели каждый над своим оружием, аккуратно размазывая смазку по деталям. Бережных делал это крайне медленно, с пугающим усердием. Мара стала напевать под нос: – Не уходи, побудь со мною, я поцелуями покрою уста и очи и чело… – Ты пропустила строчку, – какое-то время спустя авторитетно вставил рядовой Бережных. – Она неинтересная. Мы с подругой… – Мара осеклась, но решила сделать вид, что всё в порядке, – …всегда пропускали её. Потому что мы беспамятные тетери. Рядовой Бережных – Мара не могла поверить своим глазам! – улыбнулся одним уголком рта. Бедолага, кто ж тебя так, что ты теперь даже улыбаться боишься? Служба в ГУГБ? Да, служба в ГУГБ – то ещё развлечение. Сносная причина, чтобы быть грустным, серьёзным и вечно настороже. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пёрнуть, чтобы снять напряжение. Уж они-то с Гузель с лихвой хлебнули этой тоски. И продолжали хлебать до сих пор, каждая на своём конце страны. Вошли, громко ругаясь, Алла и Глеб. – Я была первая. – Я был первым. – Я твоей подписи на этом куске не видела! – Как и я – твоей! – Успокойте их, пожалуйста, – следом за ними вошла Салейко, неся кастрюлю и чайник, от носика которого поднимался пар. – Они спорят, кому достанется большой кусок мяса. Мара и Бережных отвлеклись от оружия. Глеб увидел, чем они занимались, и застыл на месте с руками, полными тарелок и чашек. Его гневный взгляд говорил сам за себя: они сейчас получат по шее. Маре понадобилось две секунды, чтобы понять, что она только что раскрыла себя перед Салейко. Никто не должен был знать, что у неё есть табельное оружие. Учёным табельное оружие не положено! Где такие учёные вообще виданы?! Салейко заметила это мгновение всеобщего ступора, посмотрела на Мару и увидела у неё в руках масляную тряпочку и голую раму разобранного пистолета. – А мы это… чистим и смазываем оружие рядового Бережных. Он боялся не успеть к ужину и со своим пистолетом, и с автоматом. И показал мне, как надо. Я-то оружие только в тире видела, – с ходу соврала Мара. Прозвучало максимально неправдоподобно. Салейко раскрыла рот, кивнула и выдала недоверчивое: – А-а-ага. Хорошо. Удачи. Могу прислать Варук, она ружья на раз чистит, её Ирико выдрессировал, чтобы она их больше не ломала. – Нет, спасибо. Я уже как раз научилась, – Мара натянуто улыбнулась. – Тогда хорошо. Приятного аппетита! И хорошего смазывания, – Салейко поставила кастрюлю с чайником и удалилась. – Пронесло, – пробормотала Мара. – Ну ты и… Слов на тебя нет! – громким шёпотом возмутился Глеб. – Мы же не знали, что вы придёте не вдвоём, а втроём! – таким же громким шёпотом ответила Мара. – Не мы, а ты. Рядовой Бережных может чистить автомат когда угодно, а ты не можешь щеголять своим пистолетом! Ты учёная! – В уксусе мочёная. – Вот такую присказку я от тебя ещё не слышал! – У меня всегда есть чем тебя удивить. – Пойдёмте есть, – прервала их Алла. – Точнее, вы, – она обратилась к Бережных и Маре, – дочищайте свои причиндалы, а мы будем есть. И тот кусок мой, потому что я первая сказала! – она шикнула на Глеба. – Если хочешь, я благородно уступлю его тебе, как милой даме… – Ой, доиграешься! – Не испытывай судьбу, – Мара рассмеялась. – Я думаю, Алла в гневе превращается в Змея Горыныча и пожирает всё живое. – Именно так, – гордо отозвалась Алла. Глеб сел за стол и вытащил из кастрюли кусок оленины с косточкой. Алла скрестила руки на груди. – Никакой управы на тебя нет. – Я уже облизал его. – Тогда подавись, – буркнула Алла. – С превеликим удовольствием. От такого куска я бы и смерть принял с улыбкой. Мара и Бережных заметно ускорились и закончили чистку оружия ещё до того, как еда, принесённая Глебом и Аллой, успела остыть. Алла усердно дула на свой кусок мяса, Глеб уже вцепился зубами в свой. Они какое-то время мерили друг друга злобными взглядами, а затем забыли вражду и стали есть суп в мире и согласии, словно хищники саванны, пришедшие на водопой. После ужина Бережных всё-таки согласился посоревноваться с Марой в разборке и сборке автомата. – Но только один раз. Нельзя изнашивать детали, – хмуро добавил он. – Можно я тоже? – спросил Глеб; Бережных насупился ещё сильнее. – Ну, я всего один раз, как ты и сказал. – Не этим вам надо заниматься, товарищ политрук. – Да ладно тебе, Тимофей, я не настолько стар, чтобы обращаться ко мне по званию. Бережных приподнял брови. Глеб наигранно возмутился. – А сколько, по-твоему, мне лет?! Бережных сконфузился и не знал, что ответить. Алла решила прийти ему на помощь, скорчила серьёзное лицо и почесала подбородок. – Я думаю, тебе тридцать семь. – Как ты смеешь! Двадцать четыре! – Так вот почему ты такой ути-путя, товарищ политрук, – фыркнула Мара. – А тебе сколько? – Некультурный вопрос. У девушек о таком не спрашивают. Но постарше тебя. – Старость, значит, уже близко? – Забирайте автомат, – вздохнул рядовой Бережных и передал Глебу своё оружие. – Только не ругайтесь. И магазин я вам не дам. Вы тут стрельбу устроите. – Да мы так, чуть-чуть, – усмехнулся Глеб. – Алла Францевна, бери часы, засекай. Алла задрала левый рукав телогрейки, подняла палец вверх и начала отсчёт: – Четыре. Три. Два. Один! Глеб, непривычный к оружию, но когда-то тренировавшийся проделывать все эти операции, разобрал и собрал автомат за две минуты, и гордо хлопнул в ладоши, подняв руки от оружия. – Теперь Мара. Три. Два. Один! Мара разобрала автомат за восемнадцать секунд и собрала за тридцать. Глеб с ехидной улыбкой потряс головой. – Ноготочки не боишься сломать? – У меня короткие ногти. Всегда, – холодно бросила Мара. С длинными ногтями ни автомат не соберёшь, ни Гузель не… кхм. – Чего вот ты выкабениваешься? Я тоже так быстро могу, но я никуда не спешил, – сказал Глеб. – Ты перед кем красуешься? – А ты сам не выкабенивался? – Мара гордо откинула волосы назад. – И это я ещё давно автомат в руках не держала. Месяц, а то и больше. Смотри, как Бережных это сделает. Он будет ещё быстрее меня, он же постоянно тренируется, рядовые всегда в лучшей форме. Автомат передали его хозяину. Алла снова уставилась на свои наручные часы: – Три, две, одна! Бережных своей скоростью смёл Мару и Глеба, как малых детей. Разборку он произвёл за тринадцать секунд, а сборку – за двадцать шесть. Мара и Глеб зааплодировали ему, едва он поднял руки от автомата. Алла с улыбкой покачала головой. – А меня научите? – Это как конструктор для взрослых, проще простого, – сказал Глеб. Бережных робко кивнул и осторожно протянул Алле автомат. Алла, несмотря на то, что казалась новичком, взяла оружие крепкой хваткой и словно не удивилась его весу. Мара в первые полгода занятий, ещё пять лет назад, ощущала стрелковое оружие как гирю, которую повесили на хрупкую веточку – её изящную ручку. Таскать было непривычно, правильно держать в руках – целая наука, а Алла оказалась крепким орешком. Мара и Глеб стали наперебой показывать ей, что есть что, перебивая друг друга и ругаясь. Бережных следил, чтобы она не поранилась. – Затвор тяни резко вниз и отпускай. Дави большим пальцем, – посоветовал он под конец. – Вот так? – Алла с лёгкостью повторила его движение. Заправская снайперша! Бережных поражённо кивнул. – Талантливые люди талантливы во всём, да? – Глеб нервно усмехнулся. – Да ты быстрее меня. Мелкая моторика хорошо развита? Мара прожгла бы его взглядом насквозь, если бы могла. Автомат – это не бисероплетение! Срочники! Дилетанты. – Вы хорошо учите, – сказала Алла. Мара в этом сильно сомневалась, но ничего не сказала. Может, у Аллы просто талант понимать бездарных учителей с полуслова? На часах было чуть больше семи вечера, на закате день солнца и оленя свернулся, чтобы продолжиться с восходом. Идти после ужина было некуда, делать было нечего, а спать пока не хотелось. Мара торжественно подняла вверх свой пистолет. – А сейчас будем разбирать и собирать мою малышку! – Мара Григорьевна, разрядите сначала магазин, бога ради! – не выдержал Бережных; Мара в ответ подмигнула ему и крутанула пистолет в руках. С пистолетом дело обстояло ещё проще. Разбор удался Маре и Бережных одинаково быстро – семь секунд, делов-то! А сборка заняла по восемь и девять соответственно. Глеб сумел справиться за пятнадцать и семнадцать, Алла разобрала и собрала меньше, чем за минуту. – Впечатляет! – воскликнул Глеб. – Что впечатляет? – в чум вошёл Кока; за ним хвостиком следовала Варук. – Да ничего. Мы тут уже доели! – бодро сообщил им Глеб. – Мы вам сейчас сами принесём тарелки… – О, нет. Мы не за ними. – У нас есть водка, – робко улыбнулась Варук и достала из-за пазухи малицы три бутылки. – Так, за знакомство, – растерянно предложил Кока. – За знакомство? – так же растерянно повторил Глеб. – Я не пью, – сразу же заявила Алла. – Я при исполнении, – сглотнув, сказал рядовой Бережных. – Это подарок. От нас, – убеждал Кока. – Можно только одну открыть. – Ну, одну… это, конечно, можно, – с сомнением протянула Мара и переглянулась с Глебом. Впервые за время знакомства они сошлись во мнениях, даже не выразив это мнение словами: бесплатный сыр только в мышеловке. Но вечер ещё начинался, а ночь обещала быть долгой, холодной и тоскливой, поэтому они кивнули друг другу и решили покорно попасться в ловушку, но ничего не выдавать даже под градусом. – Можно и две открыть, – в конце концов добавила Мара – чутьё подсказывало ей, что одной бутылки на всех не хватит. – Но зовите и Хэно, не будем же мы одни разливать? Таким образом, в малом чуме собралась совершенно неповторимая компания: пьющие Мара, Глеб, Кока и Варук, непьющие Алла и Бережных и ошарашенные неожиданным приглашением Ялька и Едэй. Тоже пьющие и с большим удовольствием. – А твоя жена, Кока? – трудно было забыть о красавице Салейко, особенно после первого банного дня да и после второго тоже... – Салейко не пьёт. Категорически. Даже смотреть на нас не хочет. – Да, она устала и пошла спать. Давайте уже разливать, – Варук щёлкнула крышкой бутылки, все пьющие составили на столе свои кружки – о рюмках нечего было и мечтать, – и она щедро плеснула водки в каждую. – За что пьём? Кажется, на этот раз акцента у неё в голосе значительно поубавилось. Мара прищурилась. Хитрюга. Не хотела с ней разговаривать и изображала из себя немую, а теперь, ради водки и Глеба щебечет соловушкой? – Для начала – за знакомство! – провозгласил Глеб. – Все мы в этом мире уже когда-то встречались, – сказал Едэй. – Тогда – за счастливое воссоединение! Будем. Зазвенели жестяные кружки, опрокинулась первая стопка. Мара зажмурилась и схватила со стола строганину, но даже ледяной кусок рыбы не мог потушить огонь во рту, и она в два укуса съела ломоть хлеба, а потом запила водой. Ничего. Дальше пойдёт как по маслу. Водка развязала всем языки. Алла поколебалась и попросила, чтобы и ей налили немного загадочной прозрачной гадости, от которой все дружно кашляли и кряхтели. Бережных посмотрел на неё с опаской, но ничего не сказал. Алла сначала нерешительно понюхала водку и уже было передумала: – Пахнет как чистый спирт, идите вы к чёрту! Нет, я не буду! – Давай, учёным для мозга полезно. – Правда что ли? – недоверчиво спросила она. – Да, да! – в унисон закричали Мара, Глеб и Ялька. – Будешь лучше думать! – Завтра я об этом пожалею, – Алла заранее скорчилась, закрыла глаза, зажала нос одной рукой, а другой взяла кружку, быстро вылила содержимое себе в рот, проглотила и широко распахнула глаза. Все вокруг зааплодировали ей. Алла закашлялась и потянулась за водой. – Нет, ну, так не пойдёт, градус понизишь, Алла Францевна! – возмутился Глеб. – Всё… горит… Ужас. Вы, изверги… за что?! Как вы это пьёте? Аплодировали даже Варук и Бережных, грустный от того, что остался последним трезвым человеком в компании. О решении слегка напоить Аллу не пожалел никто: пьяная Алла оказалась ещё более удивительной, чем трезвая. Через десять минут её было не узнать: она порозовела, стащила с волос ленту, и они пушистым жёлто-коричневым облаком окружили её лицо. – А теперь вопрос, – Алла обратилась к Едэю, Яльке, Варук и Коке, – как вы умудряетесь ходить в туалет? Вы же всей семьёй в одном, – Алла звучно икнула, все рассмеялись, – помещении обитаете! Нас тут четверо, и мы сходим с ума, когда кому-то надо срочно на горшок… Все выходят. Тимофей Гаврилыч краснеет. Каждый раз! Мы даже за шторочкой стесняемся. А выносить горшок – тропа позора. – Я не буду отвечать, – Кока налил себе ещё водки под всеобщие непонимающие взгляды. – Что? Я недостаточно пьян для таких разговоров. – За шторочкой на горшок, как и вы, – ответила Алле потрясённая, но тоже пьяная Ялька. – А вообще, вы, может, не задумывались, но вся тундра – это туалет. Ну, когда вы не стоите большим стойбищем. – А если… по-большому? А в тундре всё на километры видно. Мара тактично покашляла, но Алла давно не видела берегов. – Не знаю… садишься как обычно. Никто не мешает. Можно всех заранее предупредить. – Научный интерес не должен простираться за пределы личного пространства людей, – Мара похлопала Аллу по плечу. – В честь этого давайте ещё по чуть-чуть! Зазвенели кружки, зафыркали молодые носы, непривычные к водке. Алла что-то спрашивала у ребят хасава, Глеб глупо шутил, а Маре показалось, что всё это уже когда-то происходило. В последний раз они так пили всем взводом, и она невольно ловила себя на грустных мыслях: как там Гузель? Можно ли вернуть всё то, что было между ними? Везде ли ГУГБ так жестоки, как в том городе? Все ли они отчаялись, как товарищ майор из райценра? Все ли, кто сослан в лагеря, того заслуживают? Как там поживает Фаиза Фаридовна с красивыми глазами, её муж и её сыновья? Впрочем, вряд ли её муж жив. –…так вот, есть нарта – хан, – сквозь голоса собственных мыслей Мара услышала голос Едэя, – а есть ещё виды нарт. Они разные для разных вещей и разных людей. – Зря мы его напоили, – Ялька засмеялась, отмахиваясь от Едэя как от комара, и положила голову на плечо Варук; Варук, тоже пьяная, но невозмутимая, как тибетский монах, была совсем не против. – Теперь он будет болтать как… как… не знаю. – Есть вот ларь-хан, ну, как ларец, у нас там хлебушек лежит, – Едэй вместо одного пальца загнул два. – Я люблю оттуда красть хлеб и кусать его. – Я тоже! – вставила Варук. – Так вот кто кусает… – возмутился было Кока. – Тш-ш, – Варук покачала головой. – Не перебивай его. – Есть хэхэ-хан, нэдалёсь, хурумы-хан, ея-хан, пэхэрэй-хан и… – Едэй перечислял нарты, загибая одновременно то по одному, то по два пальца, и вскоре понял, что пальцы на обеих руках у него закончились. – Так, погодите, кто-нибудь, дайте свою руку! Твоя подойдёт. Он схватил руку Бережных, который сидел рядом с ним, и стал аккуратно загибать ему пальцы. Бережных был так ошарашен, что не посмел ему возразить. – Дальше не-хан – это женская нарта. Сюнка, вандако, сябу, юхуна… Погоди, я забыл какие-то… Давай заново, – он разогнул пальцы Бережных и стал загибать заново. – Значит, ларь-хан, хэхэ-хан, ея-хан, не-хан… – Я бы записала, но у меня в глазах двоится, – засмеялась Алла. – Ей больше не наливаем, – сказал Глеб. – Ну, и? – Чего и? Ларь-хан, не-хан, хурумы-хан, пэхэрэй-хан… Что-то как-то маловато. Я какие-то забыл. Да? – Едэй посмотрел на Яльку. – Ты забыл. Но я не знаю, какие. – Тьфу на тебя. Ларь-хан – раз. Не-хан – два. Хэхэ-хан – три. Хурумы-хан – четыре. Ея-хан – пять. Пэхэрэй-хан – семь… И ещё нэдалёсь, сюнка, сябу, юхуна и вандако… – Едэй продолжал загибать пальцы Бережных, нежно поглаживая каждый; Бережных пребывал в ступоре и одними глазами умолял товарищей о помощи, но Мару эта картина забавляла, а Глеб и Алла уже отвлеклись и бросили его на произвол судьбы. – Едэй перенапрягся. Сейчас сломается, – фыркнула Варук. – А вы, может, вы нам что-нибудь расскажете? – спросила она у гостей, обращаясь, в основном, к Глебу. – А что рассказать? Вот водку эту нашу с вами изобрёл товарищ Дмитрий Иваныч Менделеев, не путать с Грегором Менделем, он изобрёл генетику гороха… – Бред. Менделеев только доказал, что водка – сорокоградусная! – возразила Алла. – А кто её изобрёл?.. – А я откуда знаю? – А что такое генетика гороха? – вставила Варук. – Там что-то про его морщинистость, – Глеб отмахнулся. – Тоска смертная. – Так и не надо об этом говорить! – возмутилась Ялька. – Давайте поговорим о чём-нибудь другом. – Расскажите какой-нибудь свой страх! – вдруг предложила Варук. Все непонимающе уставились на неё. Она пустилась в объяснения. – Мы так делали с… друзьями. Когда… ездили… ну, в поездки. Когда мы все чего-то боялись, мы рассказывали свои страхи. – О, я помню, с Набтине, Сармой, Юнси и Ны… Нанако, – Едэй закивал, протягивая руку к бутылке. – Но как это относится к нартам? – Ты тоже больше не пьёшь, – Ялька ударила его по руке; Едэй пискнул. – Просто обычно, в конце концов, становится весело, – Варук пожала плечами. – Тебе не весело, Варук? – Мара прищурилась. – Давайте я начну, – игнорируя её вопрос, сказала Варук. – Я боюсь игл. Когда ты поранишься, и тебе говорят, что рану надо зашить… меня от таких мыслей начинает трясти. Хотя меня никто никогда не зашивал, и крови я не боюсь. Как-то слишком загадочно она произнесла пассаж о крови… – Я боюсь диких зверей! – горячо поддержал её Едэй. – После того раза, когда тебя чуть не задрала медведица, кстати, – он кивнул Варук. – И когда у брата моего знакомого сестры четриво… четвиро… четвероюродного деда его друга… его там тоже медведи задрали. – Здорово, – Глеб нервно рассмеялся. – А что, здесь много медведей? – Здесь прорва медведей! И волков! И лисиц! И песцов! И все хотят сожрать тебя или твоего оленя… – Давай, Глеб. Ты следующий, – Варук посмотрела на него в упор, делая ещё один глоток из своей кружки. – Я? Чего боюсь я? Больше, чем могу перечислить за один вечер, – теперь его смех был нервным. – Давай главные три, – предложила Ялька. Глеб колебался. – Вы нас специально споили? – Конечно! – сказала Варук. – Нет, совсем нет! – одновременно с ней воскликнул Кока, который пил меньше всех и был так же спокоен, как рядовой Бережных. – Ладно. Убедили, – Глеб ухмыльнулся, даже не притворяясь, что поверил им. – Наверное, я боюсь застрять здесь надолго. Без обид, но жизнь у вас, ребята, тяжёлая. – Нормальная жизнь, – ответил не впечатлённый Кока. – Слишком много труда. Я бы не смог так жить. – Жизнь в тундре и без того отсеивает слабых. Они сразу умирают, если не способны выдержать испытания холодом, – произнёс Кока, а затем виновато замолчал, словно сказал слишком много. Замолчали и все остальные, глядя в свои кружки. Мара переводила взгляд с одного лица на другое. Варук выглядела виноватой, Едэй выпал из реальности, Ялька нервно трясла ногой. – Вот так, постарайтесь не умереть, пока вы здесь, – выдала Ялька. – Но вы и так, скорее всего, не умрёте. Плохи те хозяева, у которых померли гости. – Ну, почему, – очнулась Алла. – Если гости умерли от веселья, то хозяева сделали всё правильно. – Точно, – согласился Глеб. – Я боюсь, что что-то случится с моими близкими, – призналась Алла, переняв эстафету. – К интеллигентной семье всегда могут возникнуть вопросы. Не то чтобы ваши семьи не интеллигентные! Это мой личный страх. – Он абсолютно нормальный, – Мара нахмурилась. – Я боюсь, что близкие меня ненавидят. – Интересно, почему, – пробормотал себе под нос Глеб. – Правда, почему? – Алла обратила на неё всю свою поддержку. – Они же твои близкие, зачем им ненавидеть тебя? – Иногда у людей бывают черты, которые они не могут изменить, но людям вокруг плевать, что ты просто хочешь быть собой и жить без страха за свою жизнь. Они будут ненавидеть тебя просто потому, что будут считать тебя врагом. И когда твои близкие из таких людей, убежать от страха невозможно. Кажется, никто ничего не понял, но чёрт бы побрал эту водку! Как же легко она развязала Маре язык! – Мне очень жаль, что ты так себя чувствуешь, – Алла сдвинула брови над переносицей, её рука легла Маре на плечо. – Да. Некоторые ненавидят других людей за их особенности, – качая головой, сказал Глеб. Сволочь партийная. Живёшь среди избранных, ешь как избранный и судьба у тебя будет как у избранного! Да как ты смеешь что-то говорить! – Главное, чтобы человек, несмотря на свои особенности, был хороший. А такое, вообще-то, не часто встретишь, – продолжил он. – Ты что это имеешь в виду? – Мара прищурилась. – А про какие особенности ты говоришь? – невинно спросил запутавшийся Едэй. Мара холодно улыбнулась. – Я бывшая фигуристка, у нас находят любые проблемы. Не высоко прыгаешь, плохо тянешь ногу, тебя тошнит от вращений – всё, ты говно, а не человек. О нет. Она что, сказала «говно»? Она же не собиралась говорить «говно»! – Грустно, – сухо прокомментировала Варук. – Ялька, а ты? – Я боюсь, что мне всю жизнь придётся жить с моей семьёй… Все хором протянули понимающее «о-о-о». – Я тоже, сестра, – Мара искренне улыбнулась. – И я, – закивал Глеб. – Но я ведь тоже твоя семья? – грустно отозвался Едэй. – Да, Едэй, ты моя семья, – обречённо сказала Ялька. – Я вас всех, конечно, люблю, но я бы предпочла уехать в райцентр и любить вас на расстоянии. Едэй от тоски снова потянулся к бутылке, Ялька снова шлёпнула его по руке. – Я бы хотел жить со своей собственной семьёй и не нести ответственность за старших, как будто они младшие. И за младших, как будто они старшие, – поддержал Кока. – Вы просто не понимаете своего счастья! Вся семья вместе, дружно живёт в одном... помещении. Все знают, кто где и что делает, – Алла грустно улыбнулась. – Вы знаете, что ваши родители живы и здоровы. – А твои..? – начала Ялька. – Я просто говорю. Нужно ценить то, что имеешь. Это не имеет ко мне никакого отношения, – отмахнулась Алла. Мара покачала головой. Все её слова имели к ней самое прямое отношение, но никто не стал обвинять Аллу во лжи. Должно быть, с её семьёй случилось что-то очень плохое, что-то, что ей хотелось сохранить в тайне. У всех здесь были тайны, и все её понимали. Даже рядовой Бережных грустно опустил голову. Наверное, слова Аллы задели его за живое. Мара с Глебом переглянулись и при помощи одних взглядов договорились ничего у него не спрашивать. Но Ялька не заметила, что они заключили негласное соглашение, и без стеснения обрушила на Бережных свою неудержимую пьяную энергию: – А чего вы боитесь? Вас ведь Тимофеем Гаврилычем зовут, да? – на всякий случай переспросила она. – Не надо трогать Тимофея Гаврилыча, – тут же вступился за него Глеб. – Да, он трезвый, не надо втягивать его в наше безумие, – Алла доброжелательно улыбнулась ему. – Ну, трезвый – не калека. – Спасибо на добром слове, – пробормотал Бережных. – Расскажите тоже что-нибудь! Мы невежливые, совсем с вами не говорили. Так нельзя. – Может, он не хочет говорить, – возразил Глеб. – Да, он у нас молчаливый, не надо его заставлять. – Может, не будете решать за него? – Я могу что-нибудь рассказать, – чтобы разрядить обстановку, вымученно предложил рядовой Бережных. – Мне не сложно. Что-то подсказывало Маре, что ему было сложно, и вся эта весёленькая пьяненькая обстановка его нисколько не расслабляла, а только нервировала. – Давайте, давайте! – поддержала Ялька. – Мы никого не осуждаем, – подтвердила Варук. Маленькая змея подколодная. Наверняка ей хотелось узнать что-то о единственном из чужаков, который не скрывал, что он из ГУГБ. Наверняка она уже подозревала, что они все не те, за кого себя выдают. – Бывает, что ты… эм… пытаешься заснуть, но не можешь. И голова пухнет… иногда ты почти засыпаешь, и тело отключается, а голова продолжает… не спать. Не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, ни головой – ничем. Я боюсь такого, – он неловко сцепил руки в замок, стесняясь всеобщего внимания, направленного на него. – Жуть, – прокомментировала Ялька. – У меня было такое, – Варук фыркнула, словно это было в порядке вещей. – Это ещё когда давит в груди, правильно? – Тяжело дышать, давит в груди, слышишь… всякое, – подтвердил Бережных. – Голоса, иногда очень страшные. Иногда видишь… кого-то, кто стоит в дальнем углу комнаты или вообще рядом с тобой. Присядет на корточки у головы и смотрит. Но глаз у него нет. – Жуть, – Мара была так потрясена, что не нашла лучшего слова. – Я слышала, это потому что злой дух садится тебе на грудь и пытается задушить, – невозмутимо пояснила Варук. – Нет, это явно какая-то болезнь! – возразила Алла. – Мне кажется, это можно вылечить. Очень похоже на sleep paralysis – его англичанин какой-то описал, нам про него рассказывал один друг отца, когда мы были в… не важно. Это такое состояние. Паралич во сне… не знаю, не перевели ещё, кажется. Schlaflähmung, если по-немецки. Может, оно связано с нервными расстройствами. Бережных должен был быть благодарен Алле, она разом переключила всё внимание на себя. Ребята смотрели на неё и хлопали глазами. – Ты чихнула? Два раза подряд? – наконец со смешком спросил Глеб. – Будь здорова. – Будь здорова, – поддержала Ялька. – Будь здорова, – улыбнулась Варук. – Здоровья, – кивнул Кока. Мара чуть не прыснула со смеху. – Спасибо, – Алла отмахнулась от этой глупой шутки, как от мухи. – Я, если честно, не знаю, как лечат sleep paralysis и лечат ли вообще, но, наверное, что-то можно сделать. Может, избегать нервного перевозбуждения перед сном. Просто расслабиться и почитать книгу или поплевать в потолок. Тогда, когда тело уснёт, уснёт и разум. – Я… попробую, – ответил ей Бережных, смущённо запнувшись. – Может, ты мне тоже что-нибудь посоветуешь? – вдруг воскликнул Едэй. – Иногда, когда я режу что-то, голос в голове говорит: «А что если я пырну себя ножом?» или, например, когда я шью, я думаю: «А что если всадить иголку себе в глаз?» Варук сделала вид, что её тошнит. Алла вежливо улыбалась. Брови Глеба стремительно поползли вверх. Ялька скорчилась. У Мары глаза чуть не вылезли из орбит. – Я думаю, надо просто этого не делать, – тактично предложила Алла. – Ты же на самом деле не хочешь причинить себе вред? – Иногда если я стою на холме, я думаю, что мог бы броситься вниз и узнать, сломаю ли я себе хребет, и будет ли его видно, когда шея переломится пополам… Все дружно зафукали и застонали. В чум заглянула сонная и недовольная Салейко. Похоже, она уже собиралась спать, но шум из соседнего чума заставил её одеться, обуться, накинуть на голову платок и пройти несколько метров по холоду. – Ребят, я всё понимаю, но там бабушка из-за вас не может уснуть. Может, пора расходиться? – Салейко, а чего ты боишься? – вдруг спросила Ялька. – Что? – Мы делились страхами, – виновато пояснил Кока. – Можешь отправить их далеко и надолго, это просто глупая игра. – Ну, когда мы с ребятами играли в неё, она была умной. Она помогала не сойти с ума, – возмутилась Варук, но Кока и Салейко ей ничего не ответили. – Я боюсь смерти, – плотнее закутавшись в свою ягушку, ответила Салейко. Она была очень серьёзной. Все разом потеряли жалкие остатки весёленького пьяненького настроения. – Ты боишься умереть? – осторожно уточнил Едэй. – Нет. Я боюсь смерти, – повторила Салейко, глядя куда-то в пол. Вовлечь трезвого человека в пьяные игры – себе дороже. Мара старалась не смотреть на неё. Было как-то совестно чувствовать водочное веселье, когда кто-то рядом с тобой, очевидно, не так давно пережил потерю близкого человека. Кока резко встал, натянул свою малицу, махнул всем рукой и сказал: – Так, бабушка спать не может. Хорошо повеселились, а теперь пора расходиться. Варук, Едэй, чтобы собрали всё тут. – Собирайте, собирайте, – Ялька коварно улыбнулась. – И ты тоже, Ялька. – Ты мне не старший брат. – Ялька, я твой старший троюродный брат. Помоги им, пожалуйста. – Это не считается. Это другое. В этой семье старшая я. Кока ничего не сказал, взял Салейко под руку и ушёл с ней на улицу. Только им двоим, собакам Варук да луне и звёздам было известно, о чём они там говорили, и почему Салейко боялась смерти. Ялька с Варук и Едэем лениво собрали кружки и пустые бутылки, попрощались с чужаками и ушли. Тем вечером Мара собиралась спать, чувствуя, как её покачивает из стороны в сторону и так и подрывает глупо рассмеяться. Как весело быть пьяной. Вот бы никогда не трезветь! – Спокойной ночи, – сказала всем Алла, вытащив из спального мешка одну руку и помахав ею с чудовищной амплитудой. – Спокойной ночи, – едва слышно отозвался рядовой Бережных, лежащий на спине с руками, скрещенными на груди точь-в-точь как у мумии фараона. – Нокойной спочи, господа собутыльники! – ответила Мара, с трудом подавляя смех. – Спокойной ночи. Глеб погасил лампу.

*

Снежная охотница Варук подташнивало, когда она, решившись действовать, кралась к малому чуму. Чего тебе стоит эта авантюра? Ерунда. Сущие пустяки. Почему бы не попробовать? Нужно делать всё, что в твоих силах. Водка, глупая игра в секретики… ночное свидание?Лучше жалеть, что попробовала, чем жалеть, что так ничего и не сделала. Она заглянула в малый чум и обнаружила, что все спят. Так даже проще. Меньше свидетелей. Сопела девчонка-учёная, отвернувшись к стене, лежала эта… умеющая ходить по льду, а с другой стороны, напротив девушек, спали парни. Варук юркнула в чум, осторожно прикрыв за собой край покрытия, чтобы не шуметь. Подошла к спящему Глебу и потрясла его за плечо. Глеб вздрогнул, и его глаза блеснули в темноте. – Чего? – шёпотом потрясённо спросил он. – Пошли со мной кормить собак? – тоже шёпотом спросила Варук. Ей захотелось себя ударить. Она никогда не умела кокетничать и всегда чувствовала себя дурой. Её максимум – кидаться в свой любовный интерес травой и неловко молчать. На большее она не способна! – Собак? Каких? – Моих. – А-а. – Давай, быстрее, они там с голоду умирают. – Сейчас. Она вышла и дождалась его снаружи. Глеб зевал через слово, но был нисколько не против странной ночной вылазки. – Почему так поздно? – Я всегда забываю их вовремя покормить. Иногда папа кормит их вместо меня, но я за них отвечаю, это должна делать я. – Плохо ты с этим справляешься. – Как и ты – с притворством, – Варук пожала плечами. Они вынесли из большого чума миски – Ирико, бабушка Нене и Салейко, собиравшиеся спать, одарили их настороженными взглядами. Варук не хотелось размышлять, что они думают о ней – всё равно ничего хорошего. В кои-то веки никто ничего не сказал ей прямо. Собаки в предвкушении пиршества уже топтались на улице. Глеб держал две миски, Варук – ещё одну. – Опускай и отдёргивай руки, – она резко поставила миску перед Нюдяко. – А заче… а-ам! – Глеб дёрнулся, когда собаки, стоило ему протянуть им миски, чуть не откусили ему по пальцу на обеих руках. – Очень голодные. – Очень, – согласилась Варук, поправляя волосы под капюшоном. – Чем это вы их кормите? – Отбросы всякие, потроха, каша, остатки старого супа, кости. Они будут рады даже твоему кожаному ремню. – Да ну? – Глеб стал в шутку расстёгивать свой ремень. – Чего только не сделаешь для братьев наших меньших. – Красивая шинель, – Варук хитро улыбнулась. – Военная? Вы – военные? – Я и война – вещи несовместимые, – Глеб отмахнулся и застегнул ремень. – Это обеспечение военное. У нас был выбор – ехать в военном или ехать голышом. Они оба не двигались с места и смотрели друг на друга, а не на собак, с огромной скоростью поедавших свой поздний ужин. Клацали зубы, цокали языки, хлюпала еда. Нюдяко зарычал, когда кто-то из его братьев ненароком повернул голову к его миске. Пушистый ревнивец. – Я странная, да? – вдруг спросила Варук. – Я совсем не похожа на ваших девушек. Они такие разговорчивые, весёлые и выглядят, как на картинке. – Ну, Мара не такая уж разговорчивая, – пробормотал Глеб себе под нос. – Ты тоже как с картинки. Только из другой книги. – Об инородцах, не похожих на вас? Глеб скривил брови. – Нет, конечно, нет, – он на секунду отвёл взгляд. – Как в книге о путешествиях. У меня в детстве их было очень много. – Много книг? Как у нашей Есяконе? Или как в городской библиотеке? Глеб кивнул. – Скорее как в библиотеке. Мой отец сделал карьеру в партии, мы почти всегда были обеспечены. Я мог попросить любую книгу, и через какое-то время она оказывалась в руках отца, обёрнутая подарочной лентой. Мне очень нравились книги о путешествиях и энциклопедии, я всегда хотел объехать весь мир и увидеть людей из этих книг. Людей вроде тебя. Варук удивлённо приоткрыла рот, заметила это и сомкнула губы. – Вообще, я окончил геофак, чтобы ездить в геологоразведки в тайгу, где меня никто не найдёт. И сидеть там месяцами в палатке. Не мыться и ни с кем не говорить. Мечта, скажи? – Похоже на то, – Варук робко улыбнулась. – А мне не очень хочется уезжать из тундры, – она пожала плечами. – Тут не так плохо. Тоже можно ни с кем не говорить. – Запросто. И тут живут сильные люди с картинок в энциклопедии. – Да нет. Обыкновенные люди, – надавила Варук. Трудно обдурить того, кто сам пытается обдурить тебя, Глеб. – Неправда. – Для нас необыкновенные те, кто сюда приезжает. Она с любопытством изучала его лицо, словно прямо говорила ему, что он был необыкновенным человеком. Глеб прищурился. Где кончается его ложь и начинается искренность? Говорит ли он правду? Хоть иногда? Глеб, конечно, нисколько не походил на «своего» с его голубыми глазами навыкате и с волосами, подстриженными совсем не так, как у мужчин хасава: у него они были длиннее на макушке и короче на висках. У него была другая походка, другие плечи и другая осанка. Он был не очень высоким, как и Нанако, но казался слишком худощавым, и часто держал руки в карманах, что делало его похожим на сгорбившуюся цаплю. – Да, я действительно не странная. Это ты странный, Глеб, – сказала Варук. – Может, тебе правда стоит безвылазно сидеть в палатке в тайге. – Может, и стоит. Может, и буду сидеть. Составишь компанию? – Ага, размечтался. – Мы обычно, наоборот, говорим: «Мечтать не вредно». – Мы играем в игру, Глеб. Ты и я. – А ты знаешь правила? – Получше тебя. – От твоей самоуверенности я только заражаюсь азартом. – Потому что твоя собственная самоуверенность – картонная. – Поймала. Я полагаюсь только на твою милость. Можешь делать, что хочешь. Я не играю. – Врёшь и не краснеешь! – Хочешь проверить? – Хочу. Они смотрели друг на друга, она протянула к нему руку, сама не зная, что собирается делать, и вдали раздался шум: смесь из звона колокольчиков, скрипа снега и фырканья лошадей. Варук отдёрнула руку. Они оглянулись. – Колокольчики. Русские сани. Это из райцентра, – догадался Глеб. – Нет, с северного полюса, – Варук нахмурилась. – Как скажешь. Они зашагали между чумов сквозь стойбище, огибая чужие нарты, пока не увидели открытое поле, по которому неслись сани. Они были запряжены тройкой – так далеко в тундру по бездорожью не мог проехать автомобиль. Возница, весь красный от мороза, остановил лошадей, увидев их – единственных полуночников в безлюдном стойбище, вышедших его встретить. Из саней вылез участковый в шинели с погонами и в шапке-ушанке, уши которой были завязаны у него под подбородком. – Ещё одна скважина, – сказал он низким и хриплым голосом. – Тарасово. Четыре дня назад они перестали выходить на связь. Меня послали вперёд. Скоро здесь будет следственная группа и люди из Гу-Гэ-Бэ. Это, извините, – он гневно ткнул пальцем в потрясённую Варук, – последняя капля!