Ледоход

Рыцарь зелёной луны Вечернее «выступление» Мары было отменено. Десять минут Есяконе, старейшины, Мара, Глеб и остальные выслушивали возмущения участкового в чуме на окраине стойбища. На улице чум обступили несколько десятков человек, негодующие, потрясённые и рассерженные. Даже сквозь плотное покрытие чума были слышны гневные восклицания и непрекращающийся ропот на языке хасава. — Радиосвязь прервалась вечером в воскресенье, — злой участковый говорил и неистово жестикулировал. — С тех пор никто не отвечал на вызовы и не выходил на связь с запасных приёмников. В районе Тарасова и Вольгинской скважины бушевала сильнейшая буря, она как раз прошла мимо ваших стойбищ и не задела, к слову, ни одно из них. — Как мы можем знать, кого-то из наших могло так же похоронить под снегом, и сообщить об этом невозможно! — возмутилась Есяконе. — У вас здесь собралось столько семей, что если бы вы кого-то недосчитались, вы бы знали! Участковый потирал руки около печи. Он продрог насквозь, возница, привёзший его, сидел рядом и тоже пытался согреться. Было трудно понять, в полной ли мере кучер, этот грузный мужичок с длинными усами, осознаёт происходящее. — Так в чем, по-вашему, наша вина? — вставил Ирико. Он и ещё четверо старейшин слушали участкового, сидя по обе стороны от Есяконе, словно защищая её от нападок. — Метель — отличное прикрытие для мародёрства. И мы считаем, такое происходит не в первый раз. — У вас нет доказательств, — отрезала Есяконе. — На скважину в Тарасово уже выслали спасательную группу. Начнётся расследование, и если что-то будет обнаружено, пеняйте на себя. — Что нам может понадобиться на ваших объектах? — Я всё сказал. Я всё вам сообщил! Будьте готовы принять следователя и всех остальных, — он был так зол, что даже не стал утруждать себя поиском правильных слов, и продолжал бросать их, точно белые перчатки под ноги злейшему врагу. — Они произведут предварительное следствие. И если нужно будет, опросят тех, кого… посчитают нужным! — Может, сразу закуёте меня в кандалы? — усмехнулась Есяконе. — Есяконе, не стоит, — Глеб неестественно дёрнул головой. — Проще послушаться и перетерпеть. — Уж извини, дорогой гость, но не тебе давать мне советы. — Есяконе, вам правда не стоит, — вторила Глебу Алла. — Даже если обвинения совсем беспочвенные. Вам не захочется иметь дело с последствиями. — Если никто не виноват, господина участкового ждёт выговор за его бездоказательные обвинения, — сказал Глеб. — Я знаю, что вы на моей стороне, товарищ политрук, — фыркнул участковый. — Извините? — один из старейшин кашлянул, скрывая недоумение. — Как-как вы обратились к нашему гостю? На несколько секунд в чуме повисло гнетущее молчание. — Политрук, говорите? Голос Есяконе был негромкий и спокойный. Мара догадалась, что она уже ничему не удивлялась. Наверное, Глеб был счастлив, что Ирико не пустил внутрь Варук. Иначе он потерял бы последнюю ниточку, державшую его над обрывом. Последнего гипотетического информатора, последний гипотетический рычаг давления на семью Яр. — Я служил в армии, всеобщая воинская повинность, вы же понимаете, — невозмутимо сказал Глеб. — И вспоминать об этом сейчас в высшей степени неуместно, — он скосил взгляд на участкового. У участкового лицо вытянулось от удивления. — Но мне сообщили, что… — Неправильно сообщили. Участковый догадался, что сделал что-то не так. — Ждите следователя, — повторил он, точно попугай, и вместе с кучером покинул чум. Есяконе смотрела на Глеба, Аллу, Мару и Бережных по очереди. Её ястребиный взгляд так и кричал, что доверия народа хасава им четверым больше не видать. — Низко даже для вас, русских. Я не идиотка. Политрук — не простое воинское звание. — Мы не лгали о цели нашей экспедиции, — ответила Мара. — Возможно. Но разве теперь это имеет значение? — вопрос Есяконе повис в воздухе как лезвие гильотины над шеей приговорённого. Глеб выдержал её взгляд и вышел на улицу; Мара, Алла и рядовой Бережных последовали за ним. Толпа, собравшаяся вокруг чума, от неожиданности затихла и пропустила их вперёд, провожая такими же ястребиными взглядами. Где-то вдалеке звенели колокольчики саней, но самих саней уже не было видно. Участковый точно растворился в воздухе. — Глеб? — из толпы вынырнула Варук, всё такая же уставшая, грустная и взволнованная. Мара прищурилась, заметив, как эта загадочная парочка общается взглядами без слов. Алла и Бережных не обратили на них внимания. По толпе пробежался недобрый шёпот. И Мара хорошо понимала, почему люди вокруг были так враждебны. Будь она на месте родителей этой девочки, она скрутила бы негодницу в бараний рог… а может, в олений. Но в Варук пряталось что-то настораживающее, и, глядя, как Глеб уходил куда-то за ней, Мара больше переживала за вредного белобрысого партийного червяка, чем за девчонку хасава. Они долго не исчезали из виду, и их фигуры, осторожно державшиеся на расстоянии друг от друга, медленно уменьшались в сгущавшихся сумерках. — Есяконе? — она обернулась к ней. Есяконе молча уставилась на неё. Этим взглядом можно было по весне взрывать на реках застоявшийся лёд. — Совет старейшин не может собираться до конца расследования. — Какое тебе до этого дело? — Это и приказ товарища политрука, и мой совет, — Мара склонила голову набок и скрестила руки на груди. — Не собирайтесь все в одном месте. Мало ли как это будет расценено? Мало ли что о вас подумают, правда? Уж не готовите ли вы восстание? — Восстание? — переспросила Есяконе, явно подавляя ярость. — Вы считаете, мы можем поднять восстание? — Я не знаю, — ответила Мара. — Я предупреждаю вас. На всякий случай. Не будем же мы следить за вами, как за малыми детьми, верно? Алла бросила на неё недовольный взгляд. Мара его проигнорировала.

*

Голова Сциллы Варук ни о чём не спрашивала, только вела Глеба вперёд, совсем не оглядываясь. Он не решался сказать ей хоть слово. Что бы она ни затевала, Глеб это заслужил. Инстинкты ребёнка, которого всю жизнь контролировал отец, подсказывали, что принять какое бы то ни было наказание будет разумнее, чем пытаться его избежать. В семье Гайденко смирение всегда вознаграждалось сполна. Так же как и в партии. Они покинули стойбище по широкой дороге, которая была исполосована следами нарт. За пределами стойбища царствовали многочисленные олени хасава. Яры утверждали, что не все семьи приводили на День солнца и оленя свои стада. Некоторые ограничивались пятьюдесятью головами, которые тащили нарты с чумом и прочими пожитками — но, тем не менее, тяжело было представить, как бедные пастухи будут собирать оленей, пусть даже их всего пятьдесят, и они все как-то обозначены — разрезанными ушами или колокольчиками на шеях, — если упёртые копытные решат разбежаться и перемешаться с чьим-нибудь стадом. Варук привела его, туда, где паслось стадо семьи Яр. Кока дежурил там день и ночь, иногда к нему присоединялись то Ирико, то Салейко, но чаще всего ему помогала сама Варук, привязанная к оленям сильнее, чем ко всему остальному миру. Варук остановила нарту, и Глеб мгновенно убрал руку с её талии, чтобы не показаться невежливым. Вдалеке Кока объезжал стадо по кругу, сгоняя отставших оленей к остальным, чтобы перегнать их чуть дальше от стойбища, вокруг которого они уже перерыли весь снег и объели остатки мха и сухой травы. Едва заметив нарту Варук, к ней помчались три собаки, весело лая на свою хозяйку и на пришельца, растерянно стоявшего рядом с ней. Варук прикрикнула на них на языке хасава, и они, поскуливая, разбежались, чтобы следить за оленями. — С ними ты другая. — Собакам нужно показывать, кто здесь главный, — Варук пожала плечами. — Так работают их маленькие головы. Для них ты либо сильный, либо слабый. — Мы здесь чтобы посмотреть на оленей? — А вы здесь чтобы следить за нами? — Ты сама знаешь ответ на этот вопрос. Или хочешь послушать, как я буду оправдываться? — Хочу, — Варук посмотрела ему в глаза. — Оправдывайся. Прошу. Глеб надеялся, что она говорила искренне. Она хотела, чтобы он оправдывался, и чтобы оправдание звучало правдоподобно. Вдали крошечный Кока не сводил с них глаз. — Всё лучше, чем если за вами будут следить военные. — И так следят! Ты и есть военный. — Не совсем. — Это вообще как? — возмутилась Варук. — Хочешь правду? Варук вперила в него упрямый взгляд. — Да, я служил в армии, но я сын народного комиссара нефтяной промышленности. При всём моём желании сидеть в палатке в тайге и выть на луну, я всю жизнь просижу в советах народных депутатов, потом переползу на место повыше, потом ещё повыше, потом — дай бог, не свалюсь вниз, — равнодушно изрёк Глеб. — О, какая честь — слушаться родителей, — недовольно фыркнула Варук. — И интересоваться вонючей чёрной жижей до самой смерти. — Я могу с этим смириться. Поверь, если бы ты была на моём месте, ты бы меня поняла. — Долго же держалась твоя маска романтика. — Это была не маска, — стоял на своём Глеб. — Просто мечтами на жизнь не заработаешь. «И я ни за что не буду считать каждую копейку нищенской зарплаты геолога», — про себя добавил он. — Можно хотя бы не зарабатывать на моём народе и моей семье. Самое малое, что может сделать богатенький мальчик! — Я здесь, чтобы… приобщиться к семейному делу. Не по своей воле. — Хорошо. — Мы не следим за вами. Мы следим за тем, что происходит со скважинами. Это огромные деньги, государственные деньги, а не мои. Такие суммы тебе даже не снились. — Ваши деньги — грязная обманка. — Это вопрос государственной безопасности! — вспылил Глеб. — Нефть — самое дорогое, что Федерация может продать. Мир трясут финансовые кризисы, а пока на ближнем востоке войны, Федерация даёт то, что обычно даёт восток: нефть. Мир уже сидит на ней, как на игле. Нефть — деньги. Деньги — оборона. Оборона — безопасность. — Федерация самая большая страна в мире. Никто на неё не нападёт. Я, может быть, дура, но не настолько, чтобы тебе верить. — Сейчас нет ничего важнее нефти. — Нет ничего важнее людей. — И ты абсолютно права, — Глеб вскинул руки. — Если люди не мешают своей стране, она заботится о них. — Мы и не мешаем! — Это правда. Но всё немного сложнее. Государственная машина, она работает не так просто. Варук отвернулась, Глеб, словно по инерции, поймал её руку, чтобы вернуть себе её внимание. Варук медленно посмотрела на него через плечо: сначала её взгляд упал на его ладонь, затем поднялся к глазам. Глеб смотрел в её лицо и, словно струсивший школьник, уговаривал себя: «Давай же, давай, давай, она никуда уже не побежит!» И не двигался. Шли секунды. Билось сердце. Каждый вдох и выдох казался оглушающим. Варук потянулась, приподнявшись на носочки, и поцеловала его в уголок губ. — И кто же из вас настоящий учёный? — спросила она. — Алла и Мара, — легко соврал Глеб. — М-м. Варук прикрыла глаза, и он поцеловал её в ответ, так аккуратно и скромно, словно шагал по льду. Так и было на самом деле. Он понятия не имел, что ей от него было нужно. Мог представить, но всё это были только догадки. Правда скрывалась где-то в её маленькой головке, где-то за её тонкими губами, которые, ему пришлось признать, было весьма приятно целовать.

*

Безмолвный страж Услышав будничную просьбу Аллы побеседовать, двое мужчин, приглядывавшие за стадом оленей вдали от стойбища, потрясли головами и отмахнулись: — Работа, работа! — авторитетно сообщил парень со смешной стрижкой — у него на голове не было ни шапки, ни капюшона малицы. — Работа, — подтвердил второй, видимо, его брат или дядя, выглядевший значительно старше. И, не говоря больше ни слова, они пошли прочь сквозь стадо, по пути оглядывая оленей. Вечер опускался на стойбище, и они зажгли факел, чтобы найти хромого оленёнка, которого накануне покусали собаки. Его поймали, стреножили, в мгновение ока свернули ему шею и стали снимать с него шкуру. Вокруг бегали трое детей: один ребёнок постарше, десяти лет, и девочка и мальчик, двойняшки, не старше семи лет. Им великодушно позволили посмотреть, как легко взрослые сдирают шкуру и вскрывают грудную клетку ещё горячего оленёнка. — Ужас, — шепотом сказала Алла и, передёрнув плечами, отвернулась. Рядовой Бережных удивлённо посмотрел на неё. Его в этом процессе ничего не удивляло. Он вырос в деревне и с детства помогал отцу резать скот. В такие дни отец был спокойный, совсем не ругался и не пил, и даже учил его всяким премудростям. Он редко учил его чему-то. В детстве Бережных всегда радовался таким дням. И грустил, конечно. Но внимание отца было ему тогда дороже жизни даже самого любимого быка или козы. А теперь от этой мысли ему было дурно, он больше не мог игнорировать этот факт: он покупал внимание отца чужими жизнями. — Я не люблю такое, — буркнула Алла, должно быть, увидев немой вопрос в его глазах. — Это слишком. Бедный оленёнок. Она посмотрела на сумеречное небо, и рядовой Бережных посмотрел на него вместе с ней: солнце село, мир стал фиолетовым, и до самого горизонта не виднелось ни одного облачка. Вдали, едва заметное, куда-то двигалось другое стадо оленей, и вблизи тоже ходили олени, разрывая копытцами снег. — Они его быстро убили. Это хорошо. Жизнь принесла бы ему больше страданий, — сказал рядовой Бережных. Алла кивнула, но на её лице было написано отвращение. Бережных вдруг стало жаль её. Нужно было её чем-то утешить, но слова не приходили на ум. У него всегда в серьёзные моменты в голове свистел ветер. Алла обернулась, и он тоже обернулся и увидел, как взрослые кружечками зачерпывали из тушки оленёнка кровь, ещё не успевшую свернуться, и передавали эти кружечки детям. А дети пили её с превеликим удовольствием. Алла пыталась сохранить непроницаемое лицо, но он видел, что ей нехорошо. Ему вдруг стало до ужаса неловко. Что ей сказать, чтобы это не прозвучало дико? Бережных даже слышал, как в голове со скрипом крутятся шестерёнки. — Кровь как берёзовый сок. Ну… много витаминов, — сказал он. Алла закашлялась и прикрыла рот рукой. Кажется, не получилось. Бережных захотелось стукнуть себя по лицу. Вот говорили же ему в детстве: не точи лясы, иначе проблем не оберёшься! — Ты просто никогда не была на живодёрне, — он пытался сгладить ситуацию, но у него получалось из рук вон плохо. — Оленям не надо сочувствовать. Наши коровы завидовали бы им. Ещё лучше. Чем ты вообще думаешь? — Спасибо за пояснения, Тимофей Гаврилыч. Но какой это кошмар… — прошептала потрясённая Алла. — Это правда, — добавил Бережных. Разговоры — не его сильная сторона, даже если говорить приходится с очаровательной Аллой. А есть ли у него вообще сильная сторона? Ну, кроме рук, которыми он может носить тяжести, и ног, на которых он может пробежать километр и не запыхаться? Да, кажется, есть. Он весь взмок — вот ещё одна его сильная сторона: он умеет сильно потеть и сильно нервничать. Мужики понесли оленью шкуру и тушу к стойбищу. Дети остались со стадом, заметили, что оказались наедине с чужеземцами, и стали издалека с любопытством рассматривать Аллу и Бережных. — Ань дорово! Может быть, вы захотите с нами поговорить? — крикнула им Алла, махнув рукой. Бережных был уверен, что дети не поймут её, но они вдруг зашагали им навстречу, огибая оленей. Да, нельзя недооценивать Аллу Кауфман. Она может уболтать кого угодно. — Ань дорово, — сказал старший мальчик, утирая губу от крови. Алла снова прикрыла ладонью рот. Наверное, боялась, что её стошнит. Затем, переборов себя, она всё же отняла руку от лица и заговорила: — Привет, — Алла улыбнулась и протянула руку для рукопожатия. Мальчик и двойняшки по очереди потрясли её пальцы, при этом не отрывая глаз от рядового Бережных, который был для них настоящим великаном. А Бережных пытался смотреть на них мирным и добрым взглядом, но, кажется, только сильнее пугал их. Вот она, его ещё одна слабая сторона: он не умел выглядеть дружелюбно. Тем временем Алла достала из-за пазухи тетрадь и карандаш. — Что у вас нового? Как дела? — приветливо спросила она. — Хорошо, — сказал мальчик. Было заметно, что Алла вздохнула с облегчением: мальчик и вправду говорил на их языке. А значит, их можно о чём-нибудь расспросить. — Видели соревнования, были на празднике? — Мне купили бусы, — девочка-двойняшка показала бусы, которые крепко сжимала в варежке. — А мне оленя! — закричал мальчик-двойняшка, вытаскивая деревянного оленя из-за пазухи. — Очень красивый. — Кто он? — спросил мальчик-двойняшка, указывая оленем на рядового Бережных. — Он мой охранник, — сообщила Алла. — Тимофей Гаврилыч, ты поздоровайся что ли, — она повелительно постучала карандашом ему по плечу. Он вздрогнул. Она посмотрела на него своими широко распахнутыми медовыми глазами, и он тут же отвёл взгляд, подтянулся и громко вздохнул. — Э-э… привет, — многозначительно выдал сконфуженный рядовой Бережных и, чтобы не продолжать, дал детям потрясти свою широкую шершавую ладонь. Их ладошки были просто крошечными по сравнению с его ладонью, и они быстро отдёргивали руки после рукопожатия. Бережных сконфузился ещё больше. Как у людей вообще получается не пугать детей? — Я тоже буду большим, когда вырасту, — продолжал мальчик-двойняшка, пока его сестра поражённо изучала Бережных взглядом, а его старший брат насупился и важно молчал. — Вы уже вернулись с воли? Вы же бываете на воле тоже? Илсу уже уехала на волю, мама сказала, она не вернётся, пока ей не исполнится двадцать. На воле делают что хотят, у них много оленей, и они умеют видеть духов и говорят с ними… — И там все радуются, — застенчиво добавила девочка-двойняшка. Алла и рядовой Бережных посмотрели друг на друга. Следующие несколько секунд Бережных гордился тем, что не отвёл взгляд раньше, чем следует. Выдержал, выдюжил, справился! Теперь это будет его сильной стороной. — Олёко тоже скоро поедет! Ему уже одиннадцать! — похвастался мальчик-двойняшка и указал на своего старшего брата. — А где это — воля? — своим самым доброжелательным тоном спросила Алла, записывая что-то в тетрадь. Бережных, подыгрывая ей, присел на корточки, чтобы быть ближе к детям и выглядеть чуть более дружелюбно. Ему нравился этот тон Аллы. У неё был приятный голос. Да и вообще, такая удача выпала им, чужеземцам, впервые. Это была самая странная версия того, куда из всех без исключения семей народа хасава пропадали подростки. Но о ней рассказывали маленькие дети, неспособные лгать. Были все основания полагать, что это чистая правда. — Это на севере. Духи дают тебе творить чудеса, ты едешь туда. Там все-все. Они поют и камлают на погоду. Это когда ты просишь духов, а они отвечают. — Мама сказала камлать — самое большое счастье для хасава, — подтвердила девочка-двойняшка. — Это правда. Говорят, камлание помогает коснуться всего мира. Это как обнять кого-то, — добавил Олёко, старший брат, до того молчавший. — Тепло и приятно. — Что такое камлание? Я не очень поняла, — переспросила Алла, продолжая неистово записывать. У неё от восторга горели глаза. И Бережных хорошо понимал её. Даже если это всё выдумки и глупые поверья… в каждой сказке есть доля правды. Так его учила бабушка. — Когда ты камлаешь, ты управляешь погодой! — закричал мальчик-двойняшка. — Или лечишь животных и людей, — добавил Олёко. — Ещё можно вырастить дерево или цветочек, — девочка-двойняшка робко улыбнулась. — Мама говорит, надо только приложить руки к земле. Снег растает, и земля тебя послушает. Алла и Бережных ещё раз переглянулись. Он снова не отвёл взгляд сразу. Сильная сторона! Скоро он совсем натренируется. А в армии говорят, что тренировки творят чудеса. Такими темпами, глядишь, он даже перестанет заикаться при виде милых девушек. — Цветы растут везде, как и трава, — Алла на всякий случай кивнула. — Весна творит чудеса. — Нет же, человек творит чудеса. Когда ему помогают духи. — Можно вырастить цветочек зимой, — напевно повторила девочка-двойняшка. Цветочек зимой? Он заглянул в чистые глаза девочки. Она была слишком маленькой, чтобы лгать. Это была не ложь. Она всем сердцем верила в то, о чём говорила. Бережных захотелось улыбнуться: дети, верящие в чудеса, это замечательно, но соотносились ли эти чудеса с реальностью? И если соотносились, то как? — Они не врут, — шепотом сказал рядовой Бережных. — Брось, — Алла всё не отрывалась от тетради. — Да нет, они не врут, — убеждённо сказал он, вглядываясь в лица малышей. — Ну, я же вижу. Они говорят правду. Как там… э-э… сказка ложь, да в ней намёк. — Никакая это не ложь! — запротестовала девочка. — Вы не умеете так делать? — тихо спросил Олёко. — Вы никогда не жили с другими девушками и юношами одни и не учились говорить с духами? — Это правда? — Алла задала вопрос скорее холодному воздуху, чем детям или рядовому Бережных. — Нет, никогда. У нас нет такой традиции. А что ещё вы знаете об этом? Она мгновенно изобразила новую доброжелательную улыбку и встряхнула руку, державшую карандаш, чтобы сбросить напряжение и продолжить писать. — Расскажите мне всё, что можете. Это ведь часть ваших традиций, правда? Я и об этом напишу в нашей статье. Вся страна узнает о вас. Дети ахнули.

*

Снежная охотница Отец вышел кормить собак, едва закончил с ужином. Бабушка Нене заметно нервничала, убирая со стола, её руки слегка дрожали и двигались быстро и резко. Варук жевала мясо так, словно из-за любого лишнего слова в свой адрес будет готова сжаться в клубок, как ёж, и обороняться, шипя и кусаясь. Салейко была натянуто вежливой. Кока без конца вздыхал. «Гости» ужинали в своём малом чуме — таков был негласный уговор после приезда участкового, — Мара и рядовой Бережных заранее зашли за едой и унесли к себе. — Так продолжаться не может, — сказала в конце концов бабушка Нене. — У тебя есть жених. Варук продолжала жевать и ни на кого не смотрела. — Подумай, что скажут люди, — прошептала ей Салейко. — И что они подумают! Кока грустно молчал. — Я не представляю, что подумает старейшина Сегой. И представлять не хочу, что будет с Нанако, — ругалась бабушка Нене, с трудом подбирая слова. Варук смотрела в потолок. — Варук, — наконец произнёс Кока и тронул её за плечо. Варук неистово затрясла головой. Её собственная семья не знала, что с ней делать, и тем более не представляла, что с ней происходит. Бабушка Нене смотрела на любимую внучку, дикую и странную, словно пытаясь влезть в её голову. Вдруг бабушка замерла, сжимая в руках пустую миску. Красные угли в очаге раскалились и побелели. Сверкнул проблеск ярко-белого пламени. Через секунду угли покраснели, словно стыдились того, что невольно подслушивали семейные разговоры. — Пойдём-ка на улицу, Варук. Одевайся, — бабушка Нене отложила миску и опустила ладонь на голову внучке. Жест вышел неестественным. В темноте, подсвеченной парой далёких факелов, они побрели туда, где жила Есяконе со своей семьёй. Бабушка Нене всё время тревожно оглядывалась и первая заметила, что на небе бледнеет зелёный хвост северного сияния. «Кто-то камлал», — подумала она, и тут же забыла об этом. — Жди здесь, и не вздумай убегать, — пригрозила бабушка Нене Варук и вошла в чум Есяконе. Вскоре она вышла и кивнула внучке. — А теперь иди. Варук мрачно посмотрела на неё и скрылась внутри. Есяконе собиралась спать. В чуме ещё горел очаг, и она, сидя у огня, читала какую-то книгу на языке чужеземцев. Никого из её домочадцев не было, и Варук задумалась, не жила ли Есяконе в отдельном чуме. Это совсем не соответствовало традициям и было попросту неудобно. Конечно, она стала вдовой давным-давно, а её взрослые дети жили своей жизнью, но у неё были другие родственники: мать, сёстры и брат. Почему она выбрала жить одной? Есяконе была в синем платье, на её плечах лежала ягушка. На её голове больше не было обруча с бисером и монетами, и она выглядела как простая женщина хасава. Строгие ястребиные глаза смотрели в книгу, пробегая строчку за строчкой. Варук почувствовала себя ещё меньше и незначительнее, чем дома, с семьёй. Она никогда так явственно не осознавала, что она по-прежнему маленькая девочка, только теперь брошенная в жестокую взрослую жизнь безо всяких надежд и безо всякой радости. — Садись, что ты стоишь? — насмешливо сказала Есяконе. — Сейчас. Она закрыла книгу и тепло посмотрела на Варук. Варук села на мягкие шкуры напротив неё. — У тебя замечательная бабушка. Зачем ты её разочаровываешь? — Зачем она ожидает от меня чего-то? Нарочно, чтобы потом разочаровываться? — спросила Варук вместо ответа. — Я не она. — Справедливо, — Есяконе улыбнулась. — И всё же она очень любит тебя. Хорошо бы хоть иногда отвечать ей тем же. Она не всегда будет с тобой, чтобы помочь. Однажды она уйдёт, и ты поймёшь, как много она для тебя сделала. Варук потупила взгляд. — Посмотри на меня. Я не твоя семья. Я вижу со стороны и понимаю. По-настоящему понимаю, — суровые глаза Есяконе смягчились, словно они наконец улыбались вместе с её тонкими губами. — Ну, давай, посмотри. Твоя Есяконе просит. Варук подняла взгляд. — Бабушка не вечная. — Я люблю её, — смущённо пробормотала Варук. — Я и маму тоже любила. — И всё равно будешь делать то, что взбредёт тебе в голову? Варук кивнула, не медля ни секунды. — Я понимаю. Но никто не просил от тебя такой жертвы. Ты не обязана делать то, что ты делаешь сейчас. Ты гораздо более ценна, чем ты думаешь. Ты взрослый человек, заслуживающий, чтобы тебя им считали. Ты — это не личико и красивенькие глазки. Ты не предмет для обмена и торговли. — Зачем вы всё это говорите? — Ты меня прекрасно понимаешь. — И что с того? На самом деле я всё равно ребёнок. — Ну уж нет. Ребёнок не возьмёт на себя всеобщее осуждение, чтобы помочь тем, кто его осуждает. — Это просто маленькая бесчестная разведка. Вы преувеличиваете моё самопожертвование, — не согласилась Варук. — Нисколько. А теперь, раз уж ты делаешь всё это бескорыстно, расскажи, удалось ли тебе что-то узнать. Я не поощряю то, что ты делаешь. И всё же, если ты чего-то добилась… — Добилась, — Варук просияла. Ни следа усталости больше не было на её лице. — Он говорит, что они здесь только из-за скважин. Во всяком случае, он сам представляет интересы своего отца, который... главный по добыче, народный комиссар или как там его... Федерация помешана на нефти. На нефти они могут заработать огромные деньги, а с помощью денег усилить армию. — Интересно, чем эта армия займётся. — Однажды они найдут виноватых. Не успокоятся, пока не найдут, — оживление Варук сменилось тревогой. — А виноваты — мы. С нас всё это началось. Угли в очаге раскалились добела. Над ними вспыхнуло белое пламя. Есяконе бросила взгляд на огонь, затем посмотрела Варук в глаза. — Что ты говоришь? — Вы сами знаете, Есяконе, — тихо сказала Варук. — Вы не можете не знать. Они всегда двигались на север. Они двигались к нам, они были совсем недалеко. Блокпост за блокпостом, скважина за скважиной, всё ближе и ближе к морю. Нас могли раскрыть. — В море шельфовая нефть. Мелочные черви. Только и делают, что копошатся в земле, — Есяконе скривилась. Варук испуганно смотрела на неё в ответ. Она никогда не слышала о шельфовой нефти, но мрачное лицо Есяконе говорило о ней достаточно — эта нефть такая же неприятность, как и та, которую добывали в тундре. — Они ползут и разнюхивают. Ползут и разнюхивают. — Они ведь не тронут нас? Черви… не охотники, — робко предположила Варук. — Если мы будем сотрудничать — не тронут. А то, что делали вы, не похоже на сотрудничество. Варук скрестила руки на груди в единственном доступном ей защитном жесте. Угли потрескивали в очаге, белое пламя сжималось и сжималось, пока не исчезло вовсе. — Кто им поверит? Кто поверит словам людей, которые чуть не сошли с ума в тундре, что кучка детей управляет погодой? — возмутилась Варук. — Мы всё сделали правильно. — И теперь здесь ищейки, — тихо сказала Есяконе, бросая ещё один взгляд на очаг. — Я никогда не позволяла вам делать, что вздумается, и впредь не позволю. — Я больше не они. Они делают, что хотят, независимо от меня. — Тогда все мы будем уничтожены. — Мы не должны поддаваться. Мы можем защитить себя. У червей нет власти уничтожать целые народы! — И всё же они съедают трупы целиком, — Есяконе взяла в руки свою книжку. — Иди. Будь благоразумной. Не вздумай ослушаться меня. — Я и не могу! — не выдержала Варук, вскочив на ноги. — Я больше не ребёнок, как вы мне напомнили. Я потеряла связь, Нанако, моих друзей, жизнь и желание жить. При всём уважении к вам, я теперь навсегда пустая девчонка с миленькими глазками! — Кого ты винишь в этом? Это я сделала с тобой? — спокойно спросила Есяконе. — Твоя бабушка? Отец? Брат? Никто из нас не виноват. Такова жизнь, Варук. Лучшее время всегда уходит, но ты сама выбираешь, сможет ли эта потеря сломать тебя или нет. Варук зло смотрела на неё, мечтая воззвать к духам и услышать, как в ответ в ушах стучит кровь, и сила всей земли проходит сквозь тело, заставляя мир повиноваться её воле. Но эта мечта была несбыточной. Белые угли покраснели, остывая. — Мы и вправду однажды станем похожи на них, — гневно произнесла Варук. — Мы уже подставляем вторую щёку, когда они бьют нас. Прямо как учит их церковь. — Доверься женщине, которая подставляла обе щеки, — Есяконе улыбнулась. — Я знаю. Я тоже была тобой. Все мы когда-то были на твоём месте. И жизнь жестоко обожгла нас. Война — одна, другая. Мы сломались? Нет. И мы поможем не сломаться вам. — Если бы вы действительно хотели помочь нам всем уцелеть, вы бы встали в строй вместе с нами. — Иногда всё, что мы можем делать — беречь себя. — А иногда нужно сражаться! Хоть как-то! — Какой же гнев в тебе разожгла воля, раз он горит столь ярко? — Есяконе вздохнула. — Ступай. Мы ещё вернёмся к этому разговору. Но при свете дня, не заставляя твою бабушку ждать тебя на морозе. Варук вышла, и, захлопывая за собой полог чума, бросила на Есяконе последний взгляд. В этом взгляде по-прежнему горел страшный огонь.

*

Рыцарь зелёной луны Глеб хлопнул чумовым покрытием, прошёл к своей постели, сел и стал с остервенением снимать с себя шапку, разматывать шарф и расстёгивать шинель. — Мы уже принесли поесть, — не без саркастической нотки сказала Мара. — Только вас ждали, ваше высочество. Глеб молчал, снимая шинель и бросая её в сторону. — У нас будут неприятности? — спросила Алла, отвлёкшись от косточки, с которой она нехотя обгрызала мясо. — У нас будут неприятности, если вся эта ситуация помешает нам добиться успеха. Никогда не поздно… — Мара изобразила руками процесс перезарядки пистолета и щёлкнула языком. — Вы понимаете. Она ела мясо гораздо охотнее, ей осточертело жить на одном супе и чае. — А получить по шапке за превышение полномочий не хочешь? — дрожащим от гнева голосом спросил Глеб. — За превышение полномочий? Нас здесь немного. И кого они не пошлют, эти люди тоже встанут на нашу сторону. У нас развязаны руки. Всё складывается как нельзя лучше. — Мы посреди дипломатического скандала, ради всего святого! Мы раскрыли себя. — Тебя раскрыли, — поправила Мара. — Меня — нет. Кажется, я успешнее вас в деле притворства, товарищ политрук. — Конечно. Вы определённо притворяетесь лучше, чем в юности, Мария Григорьевна. Веселье исчезло с лица Мары. — В какой такой юности? У меня не было юности, — мгновенно огрызнулась она. — Как в тот раз, когда школа олимпийского резерва была вынуждена отчислить тебя из-за твоих странных пристрастий. — Это каких ещё пристрастий? Ты, похоже, знаешь обо мне больше, чем я сама, — Мара сощурилась. — Я не буду говорить при всех, ты и сама знаешь. Не буду рушить твою репутацию. Мы же работаем в команде, не так ли? — Ты мерзкий кусок оленьей кишки, — процедила Мара сквозь зубы. — Ты на нас всех искал компромат? — На Бережных и Аллу компромата нет, — Глеб пожал плечами. — Иди к чёрту. Лучше бы ты думал, что нам делать дальше! Пора выбирать жертв. Нам нужно было найти смертников, а не по-настоящему собирать материал для несуществующей статьи в несуществующий альманах! — Мы выжидаем. Никаких смертников. Никаких лишних движений. Мы до сих пор не были ни на одной из скважин. У нас нет доказательств. — Если следственная группа разберётся раньше нас, мы будем выглядеть идиотами, учти это в своих великих геополитических расчетах, — Мара откусила мясо с кости и стала жевать, не сводя глаз с Глеба. — Без моего приказа ни шагу, — Глеб со стуком поставил свою тарелку на стол. Мара проглотила прожёванное мясо. — Здесь я должна отдавать приказы. Ты всё задание пустишь коту под хвост! — Может, ещё дуэль устроим? — На вилках или на ножах? — А знаете, мы с Бережных услышали сегодня такую занятную сказку от троих малышей… — с нервным смешком вставила Алла. — Мы не поверили, вы, наверное, тоже не поверите, но… — У вас нет табельного оружия, товарищ политрук, — продолжала Мара, не обращая на неё внимания. — Рядовой Бережных любезно одолжит мне своё. Бережных испуганно покачал головой. Алла резко стала наливать всем чай из котелка, вытягиваясь через стол так, чтобы разделить собой Мару и Глеба. — Автомат против меня с пистолетом? У вас нет шансов, — Мара сощурилась, нагнувшись так, чтобы окинуть Глеба презрительным взглядом в промежутке между Аллой и столом. — Ждите чего хотите. Но я обвиню вас в провале. Если смогу, я отправлю вас под трибунал, например, за роман с врагом народа. — Да какой к чёрту трибунал! — разозлилась Алла, с грохотом ставя котелок на стол. — Прекратите! Глеб взял кружку с чаем и стал пить, глядя Маре в глаза. Поставив кружку, он ответил: — Посмотрим, что из этого выйдет. Интересно, как долго высокие шишки-родственники смогут вытаскивать тебя из проблем, малыш? Мара смотрела на него в ответ, чувствуя рукоять костяного ножа, упиравшуюся в ребро, и непреодолимое желание воткнуть этот нож в горло Глеба Гайденко, повернуть по часовой стрелке дважды и пожелать бестолковому партийному тюфяку спокойной ночи. Спасёт ли тебя папино высокое положение от сепсиса и потери крови? Мара мрачно усмехнулась. Её давно перестали пугать собственные мысли — с тех самых пор, как они начали приносить удовольствие. — Ничего вы не посмотрите, — грозно отрезала Алла. — Разойдитесь спать, вы как дети, честное слово. А я… я вам не мать, чтобы вас разводить! Баба Алла тоже иногда устаёт от вас, идиотов. Тимофей Гаврилыч, почему ты меня не поддерживаешь? — обиженно добавила она. — Поддерживаю! — без колебаний сказал рядовой Бережных. — Я не позволю вам сходить с ума, — Алла перевела взгляд с Глеба на Мару. — Ambo meliores. Duobus certantibus, tertius gaudet. Она стала молча пить чай. Бережных растерянно посмотрел на Глеба, безмолвно спрашивая, что это такое загадочное вдруг выдала Алла. — Я тоже учила латынь, к твоему сведению, — фыркнула Мара. — И что же я сказала? — спокойно спросила Алла. — Понятия не имею, — она помолчала. — Но там были «хорошие» в Аккузативусе плюралисе и «радуется» в конце. Глеб покачал головой так, словно понял каждое слово. Бережных выглядел так, словно получил моральную травму на всю оставшуюся жизнь. — Неплохо. На тройку потянешь, давай зачётку, — Алла продолжила пить чай, но теперь с чувством собственного превосходства над остальными.

*

Рыцарь зелёной луны Уже на следующий день стойбище заполонили пришельцы. Это были две дюжины солдат из ГУГБ и отряд пехоты из двадцати человек на подхвате. Они приехали ночью, звеня колокольчиками саней, и Есяконе пришлось лично расквартировывать их, чтобы каждому непрошенному гостю нашлось место у очага, кров и еда. Под нужды отряда и их командира, старшего лейтенанта госбезопасности, выделили три сруба: их хозяевам-охотникам, единственному оседлому клану хасава, пришлось потесниться и принять непрошенных гостей. Мара, Алла и Бережных спали, когда прибыл караван саней. Их вышел встретить Глеб. На утро Мара проснулась в пустом остывающем чуме. Её наручные часы подсказывали, что уже десять, а значит, солнце взошло, и она проспала. Мара наскоро оделась, вышла и не узнала стойбище, ещё недавно полное веселья и радости. Люди старались не покидать чумы, все, кто смотрел за стадами, уехали к оленям засветло и не возвращались допоздна — мужчины опасались показываться на глаза военным — мало ли тебя примут за угрозу и пристрелят. Отряд патрулировал стойбище в четыре смены, и где-то неподалёку всегда маячила как минимум одна угрожающая фигура в серой шинели с чёрным шипом автомата за спиной. Мара дошла до озера, и не нашла ни одного ребёнка, который бы просился с ней покататься. Везде было непривычно пусто. Исчезли охотники, торговавшие шкурами, исчезли весёлые женщины с «утиными куклами» нгухуко и с вырезанными из дерева оленями, собаками и медведями, не было ни гонок, ни соревнований, всюду стояла тишина. — Кого это я вижу! Машка Кожевникова? Неужели? — воскликнул мужской голос. — Ужели. Мара сморщилась и обернулась. Её без спроса обнял офицер ГУГБ. Это был Толик Бобров, староста её курса, знавший всё и обо всех, всеобщий любимец и отрада самого начальника Академии. У Мары не было ни одной причины ненавидеть его, и именно этот факт вызывал у неё дикую неприязнь к нему. — Поздравляю со вторым заданием! Оно ведь второе? — Да. А тебя с.? — без энтузиазма спросила Мара. — Третьим, — гордо ответил Бобров. — Уже второй раз получил в распоряжение отряд. — Замечательно. — Нда-а-а, тут у вас можно все бубенцы отморозить! Так что при отсутствии таковых ты подходишь просто идеально. — О, да. — Я успел увидеть чуть ли не половину курса. Один Остапенко ушёл на гражданку, остальные пристроились. Твоя подружка, кстати, работает в участке где-то на юге Москвы. — Какая подружка? — Мара изобразила безразличие. Живот свело судорогой. А может быть, это было несварение или, не дай бог, приближались месячные. Она ни слова не слышала от Гузель. Но как же ей хотелось услышать! — Гузель Шалимова. Ты что, Кожевникова, уже всех забыла? — Нет. — Да, видел её с каким-то парнишкой на набережной. Чем-то на тебя похож. Такой же чёрный был. И в форме! Тоже, наверное, офицер на побегушках. Толик Бобров улыбался всеми своими белыми зубами, ровными, как у хорошей лошади. Маре показалось, что она перестала существовать. — Так что одна ты пропадаешь в снегу в одиночестве. Как ты только согласилась? Тебе б в штабе на машинке печатать и выгуливать свою красоту в театрах. — Приказ есть приказ. — Да брось, мы же имеем право отказаться. А вас, девчонок, без вашего желания на тяжёлые задания вообще не пошлют. — Значит, очевидно, у меня было такое желание. — Не кипятись. К слову, товарищ майор из местного отделения передавал привет. Он не очень-то доволен тем, что до сих пор сидит без обещанных тобой арестантов. Ты что-то не оправдала его доверия. — Передай ему, что это не так просто, как кажется. Я не могу ткнуть пальцем в случайного человека и арестовать его. — Гу-Гэ-Бэ может всё. Это ты не хочешь. — Чего ты добиваешься? — Отдай мне это дело. Ты девушка. Тебе это не так важно. А у меня висит звание капитана. — У меня тоже висит звание капитана! — Ты можешь стать капитаншей любым другим способом. Мне нужно доказать, что я не пустышка. — Почему это должно меня волновать? — Если на то пошло, у меня сорок солдат. У тебя… белобрысый мальчик, маленькая учёная и один нормальный рядовой. Шансы неравные. Либо ты отойдёшь по-хорошему, либо — по-плохому. — Карьерист. — Слабачка. — Ублюдок. — Сука. — На том и остановимся. — Подумай хорошенько, хочешь ли ты перейти дорогу не тому человеку. — Подумаю, хотя отсель не видать , где этот загадочный «не тот человек», — выплюнула Мара. — До скорой встречи. Мне надо найти политрука. Обходи этих твоих… или что ты там делаешь. Она запнулась на последнем предложении и быстро зашагала прочь, ненавидя снег, холод, Боброва, Гузель и саму себя. — Не расстраивайся. Будет и на твоей улице праздник! — ехидно крикнул он ей вслед. К тому времени, как Мара нашла Глеба, Аллу и Бережных, её голова опустела, словно в ней никогда не было ни единой мысли. Маре не хотелось рыдать и кричать, ей хотелось сунуть голову в жидкий азот, или превратиться в снежную королеву и замораживать детей, или испариться, как снегурочка, или… Во внутреннем кармане шинели давила в бок рукоять костяного ножа. Что если всадить его себе в печень? Или в чужую печень? «Вседозволенность сопряжена с невообразимым риском», — прошептал в голове далёкий голос. Но Мара отмахнулась от него, даже не заметив, что это шепчет голос разума. — Наконец-то, ваше величество, — бросил ей Глеб, отвлёкшись от разговора со следователем. — Мы с тобой едем смотреть на Тарасовскую скважину, Алла с Бережных остаются. Час на завтрак и сборы. Мара смотрела на него и в упор не видела. — Кожевникова! Почему я должен повторять дважды?! — вскрикнул Глеб. Она сунула голову в жидкий азот и кивнула. — Не должны. Исправлюсь, товарищ политрук. И через полчаса она надела поверх шинели тёплую малицу, которую ей любезно одолжил Кока, переплела распустившиеся дракончики, крепко завязала уши шапки под подбородком, закинула за спину вещмешок и залезла в сани вместе с Глебом. Помада и духи остались в её чемодане в малом чуме. Собрав немного провизии, следственная группа и несколько солдат сели в пять саней из районного центра и, сопровождаемые нартами хасава, отправились на нефтяную скважину по следам недавнего снежного шторма, захватившего её в свой плен. Солнце стояло высоко, мороз сковал дорогу ледяной коркой, сани скользили, в лицо летели крошечные снежинки, обжигавшие кожу. Мара смотрела вокруг, и ей вновь казалось, что она не существует. Она была глазами бога — или партии, как угодно, — на земле и ей нужно было лишь наблюдать. Она могла ничего не чувствовать, словно жидкий азот и вправду сковал её голову, покрыв волосы, веки, нос, щёки и губы замогильным синим инеем. Ирико и Кока ехали впереди на разных нартах, и их оленьи упряжки указывали путь остальным, как сигнальные флажки. Сзади пристроилась нарта старейшины семьи Сегой и кого-то из семьи Айваседо. Звенели колокольчики. Ржали лошади. Тряслись и гремели старые сани. Мара шумно дышала, выпуская в воздух облачка пара — на солнце пар был золотым. Во время привала она направилась к солдатам. От холодного ветра, бесконечно хлеставшего лицо, у неё ехала крыша, и она не собиралась это терпеть. — Мальчики, — она фальшиво улыбнулась. — Здравия желаю, — игриво отозвался один из солдат. — Хотите познакомиться? — Хочу согреться, — Мара скорчила печальную гримасу. — Я знаю, у вас есть чем меня согреть. — Да-а, а как же! — протянул другой солдат, и все рассмеялись. — Много чего! — Только в пределах устава, — подняв указательный палец, сказал третий. Остальные снова разразились хохотом. Впрочем, хохот был скованный, солдаты замёрзли не меньше, чем Мара. — У меня вполне конкретная просьба, она уставом не запрещена. Дайте фляжечку с чем-нибудь крепким, чтобы разогнать кровь. Плачу поцелуем, — она снова улыбнулась. — Забирай на здоровье! — сказал второй солдат, доставая из кармана затасканную, слегка погрызенную ржавчиной фляжку. — Только… оплата вперёд. — Конечно. Мара без зазрения совести чмокнула его в щёку и забрала фляжку. — Merci, добрый месье! — крикнула она, возвращаясь к своим саням. Полчаса Глеб наблюдал, как Мара мелкими глоточками попивает прозрачную жидкость из фляжки и становится всё более румяной и невозмутимой. — Напиваться разрешено уставом? — бросил он. — В чрезвычайных ситуациях все средства хороши. На войнах пьют, не просыхая, прерываясь только на кокаин. Мара запрокинула голову назад. Ветер больше не казался таким жестоким, хотя были и побочные эффекты: горло и пищевод горели огнём, а тело подчинялось командам не так охотно, как раньше. Когда-то Мара боялась спиться, потому что половина её семьи со стороны отца страдала алкоголизмом. Но эти времена прошли — теперь она боялась в первую очередь замёрзнуть насмерть, а во вторую очередь — одиночества. Спиться, казалось, было уже не худшей перспективой. Или, может быть, она сама обрекла себя на всё это, когда оставила Гузель? В самом деле, это же было несерьёзно! Без карьеры нет денег, без денег — независимости, без независимости не было бы и никакого совместного будущего. Разве Гузель было так трудно это понять? Ради карьеры! Что ж, Мара бы подумала дважды, прежде чем снова ехать на такие миссии как та, на Кавказе, но, даже подумав дважды, она бы всё равно выбрала карьеру. Кто она без работы в ГУГБ? Фигуристка без пенсии? Одна из худших спортсменок страны? Позор родителей? Никто, вот кто. Никто и звать никак. Она, конечно, может пару слов связать по-английски и спросить дорогу к булочной по-французски, но кому это нужно? Кому она теперь нужна? — Могу указать алкоголизм в своём докладе. И твоя характеристика дополнится ещё одним грешком, — скривившись от отвращения, пробормотал Глеб; Мара не обратила на него никакого внимания. — Я сейчас отберу это у тебя! — Шёл бы ты к чёрту. Нам ехать ещё пару часов. Лучше сам попей. Или ваш животик слишком нежный для такого, товарищ политрук? Два дня подряд пить не сможете? — Дай сюда! Глеб рванулся за фляжкой, но Мара уже сунула её в карман и наотмашь ударила его свободной рукой. Не дожидаясь ответной реакции, она отдавила ему ногу каблуком сапога, выхватила свой пистолет, с размаху ударила рукояткой в солнечное сплетение, а затем по виску — но промазала, и удар пришёлся на щёку. Это отвлекло его лишь на долю секунды. При всей ловкости тела, мозг Мары не успел продумать следующий шаг. Она фыркнула на саму себя и бросила пистолет под ноги, чтобы освободить руку. Глеб попытался схватить её за запястья, но промахнулся, и они вцепились друг другу в ладони, пытаясь оттолкнуть друг друга прочь. Мара нависла над ним, оказавшись на две головы выше. У неё появилась прекрасная возможность использовать ноги, и она со всей силы ударила Глеба коленом в живот. Глеб охнул и сморщился от боли. Мара сморщилась от досады. Надо было целить в яички. Однако этого мгновения ей хватило, чтобы перехватить инициативу. Она вырвала пальцы из его ладоней, поймала его запястья и оттеснила их к его плечам, чтобы Глеб не мог пошевелиться. Два пинка стали его последней попыткой высвободиться, Мара озлобленно пнула его в ответ. А затем ещё раз. И ещё раз. — Забыл, с кем имеешь дело? Я не беспомощная. — Товарищи, это что такое?! — кучер запоздало обернулся на звуки возни. Глеб яростно пытался вырваться, и у него это почти получилось, но Мара смогла удержать его руки. В её пользу играли пятилетние силовые тренировки в академии и в Коми после выпуска. Против Глеба играло худощавое телосложение. — Ничего, — ответила она кучеру и наклонилась к Глебу, выдохнув ему в лицо перегаром. — Только попробуй шантажировать меня ещё раз, и твоё лицо прижмёт к земле мой каблук, а твои колокольчики окажутся под дулом моего пистолета. Она отпрянула, напоследок невзначай отпихнув Глеба в сторону. Подняла с пола свой пистолет и со смешком продемонстрировала его Глебу. Предохранитель слетел. Глеб потрясённо смотрел на неё, отодвигаясь в сторону настолько далеко, насколько это было возможно. — Достаточно? — отозвалась Мара, ставя пистолет на предохранитель и возвращая в кобуру. — Только между нами. Я же не хочу разрушить твою репутацию серьёзного парня. Возьми, попей. Ты ж так хотел. Она сунула ему фляжку. Глеб сделал глоток, подавился и закашлялся. — Теперь мы в одной лодке. Запишешь, что я пила, я тоже сообщу, что ты пил. И не только со мной, но и с врагами народа. Кучер наш свидетель.