Ледоход

Рыцарь зелёной луны Мара сначала приняла нефтяные вышки за группу елей, по какой-то загадочной причине решивших вырасти на почтительном расстоянии друг от друга посреди снежной равнины. На сотни километров вокруг не было абсолютно ничего. Мара смотрела на приближавшиеся псевдоели и видела в них себя, отгороженную от мира. Одной из таких вышек была и Гузель, но, кажется, она решила перебраться поближе к цилиндрическим нефтяным резервуарам и подальше от псевдоели, которая не могла дать ей счастье. Хмыкнув, Мара поднесла к губам горлышко фляжки и хлебнула прозрачной алкогольной бадяги, которая стремительно подходила к концу. Алкоголь здорово веселил кровь. Первоначальный угар спал, голова кружилась, желудок по-прежнему активно протестовал, но в целом жизнь стала легче. Холод отступил. Вблизи вышки из псевдоелей превратились в нелепые чёрные конструкции, поеденные ржавчиной. Они не были похожи на хрестоматийные молоточки, плавно качающие нефть, это были неподвижные буровые установки, скучные и неприметные, как вся жизнь в Федерации. Среди вышек стояли строем резервуары с надписями «Севернефть» и «Свободанефть». Однотипные серые бочки пяти метров в высоту. На каждом из резервуаров были номера, сочетавшие в себе крупные буквы и цифры, на каждом была нарисована красная пятиконечная звезда — она выделялась даже под толстым слоем инея. На каждом резервуаре мелким шрифтом значилось: «Народный комиссариат нефтяной промышленности Федерации свободных республик». Вышки и резервуары соединялись между собой трубопроводом, обвивавшим их точно тонкие синие прутики огромного гнезда. А яйцами в этом гнезде были резервуары с драгоценной жидкостью внутри. На отшибе стояла котельная, окружённая кучами каменного угля. Её выделяли чёрные трубы и стены, закоптившиеся за пару лет работы месторождения. Вокруг котельной в радиусе тридцати метров был такой же копчёный чёрный снег, усеянный человеческими следами. Следы вели туда, где ещё недавно жили нефтяники — к двум деревянным баракам. Они были занесены снегом до середины первого этажа, их окна были белыми от инея, а крыши шляпкой гриба накрывал снег. Между бараками рядочками лежали завёрнутые в мешки трупики неправильной формы — не всех замёрзших насмерть работников можно было выпрямить, многие выглядели как укутанные в ткань бугорки. Бугорки постепенно заметало снегом, по их изгибам струилась призрачная позёмка. Около бараков и котельной суетились вахтовики, сменившие своих погибших товарищей. Двое из них перебегали вдоль трубопровода от вышки до резервуаров, заглядывали в трансформаторные будки и перекрикивались между собой. Из копчёных труб вскоре повалил дым, словно в этой долине никто не умирал, и на станции лишь на денёк приостанавливали добычу для ремонтных работ. Глеб вышел из саней и вместе со следователем отправился на поиски командира спасательного отряда. — Уважаемый, где спасатели? — спросил следователь у вахтовика, встречавшего их. — В бараках ищите, — вахтовик указал на бараки рукой в толстой рукавице. Мара споткнулась, выбираясь из саней, и схватилась за облучок, чтобы восстановить равновесие. Глеб бросил на неё взгляд из-за плеча. Возница удивлённо пялился на руку — чужеродный предмет на своей территории. — Отдохните, товарищ старший лейтенант, — фыркнул Глеб. — Присоединитесь к нам, как сможете. — Пять минут, и я буду как новенькая, — подняв указательный палец, сказала Мара. — Кто бы сомневался, — буркнул он. Мара медленно выпрямилась, закрыла глаза и запрокинула голову. Головокружение отступило. Пару минут она так и стояла, дожидаясь, когда станет легче. Эти места ужасно влияли на её состояние. То едва не тошнит в чуме шамана, то едва не тошнит от солдатской водки. Что дальше? «Вседозволенность сопряжена…» — заговорил голос разума, и Мара мгновенно заткнула его. — Ну что, как вам? — крикнул проходивший мимо солдат, хозяин фляжки. — Замечательно, — Мара заставила себя улыбнуться и бросила ему фляжку. Он поймал её, сунул в карман и пошёл к баракам вслед за остальными солдатами. Мара набрала в руки горсть снега и по очереди приложила его к своему горячему лбу, к щекам, к губам. Лучше не стало, и тогда она на глазах у смущённого кучера съела часть снега из этой горсти. В мозг ударил холод, пронзив виски ледяным сверлом, она сморщилась, перетерпела и направилась к баракам. Пьяная голова убеждала её, что она способна на всё — она может хоть прямо сейчас рассмеяться в голос, — но тело предлагало остерегаться резких движений, чтобы не потерять контроль, не свернуть с протоптанной в снегу узкой тропинки и не угодить в сугроб по пояс. Следователь — худой и несколько… серый мужчина с щетиной на лице — ходил по бараку от одного места к другому: его водил за собой командир спасательной группы — человек, одетый в тулуп и штаны из оленьего меха. Вся спасательная команда была одета так — это была единственная форма, подходящая для здешних холодов. Глеб не отставал от командира спасательной группы и следователя, осматривая пол, стены и двухъярусные кровати. Мара присоединилась к ним, пристроившись в конце, словно опоздавшая на урок школьница. — …тела уже успели окоченеть и затвердеть от холода. Они лежали на кроватях, прямо здесь. Погибли во сне. Двери не вскрывались, их вскрыли мы. Буря ещё задела Скрябинское, Мочалово и Заречное. Но по сравнению с этим, просто прошла по касательной, ничего подобного не было. — Буря? — переспросил Глеб, скрестив руки на груди. «Куря, кря-кря», — мысленно передразнила его Мара, чувствуя себя гением комедии и идиоткой одновременно. — Она самая, товарищ политрук. — Никто-никто не проникал в здание? Других лазеек не было? — уточнила Мара. — Никак нет. — Мы расследуем случаи мародёрства, совершённые, предположительно, местными, — пояснила она. — Ничего, что могло бы намекать на это? — Никак нет. Мы бы увидели следы саней. — Вообще, следы были, — вмешалась женщина сорока лет, одетая в «оленью» форму спасательной группы. Мара даже не заметила, что среди спасателей были женщины. Её пьяный разум был так восхищён этой новостью, что губы сами расплылись в улыбке. — Но эти следы в паре километров отсюда. К северу. Женщина бросила на Мару непонимающий взгляд. Мара очнулась от забытья и сделала серьёзное лицо. — Следы нарт? — спросил Глеб. — Следы нарт, — женщина кивнула. — Они были здесь после бури. Но сюда они не пошли. Обогнули месторождение и поехали дальше. — Что ж, этот вариант отметается, — пробормотал Глеб. — Преступник — природа. В этих местах природа — единственный закон, — произнёс следователь. В бараке царил пугающий беспорядок. Все вокруг говорило о том, что его обитатели медленно умирали взаперти без надежды на спасение. Чтобы проникнуть внутрь, спасатели выбили окно, и отодвинули железные двухъярусные кровати, которые загораживали двери. Около окна стояла обугленная буржуйка. Поверх слоя сажи на ней был слой инея. Инеем покрылись и кровати, и деревянные тумбочки, и личные вещи вахтовиков, оставленные то тут, то там. На кроватях были твёрдые, как картон, шерстяные одеяла, подушки, простыни и матрасы. На матрасах остались отпечатки тел. На одной кровати на втором ярусе одеяло застыло над матрасом точно большой пузырь. Мара сморщилась. — Отодрали одеяло, отодрали тело и положили одеяло обратно, — пожав плечами, сообщил спасатель, словно такое было в порядке вещей. Нигде не было верхней одежды. Погибшие надели на себя всю одежду, какая у них была, и снять её с них было невозможно — это Маре, Глебу и следователю сообщил другой спасатель, тоже совершенно не потрясённый этими подробностями. Радио находилось в котельной, в специальной рубке. Добраться до него в бурю было возможно, но только до тех пор, пока на эту рубку не свалилась тяжеловесная наблюдательная вышка, повалив крышу на оборудование и посыпав это оборудование снегом, как торт сахарной пудрой. — Собственно, единственное, что интересно в этом случае, так это маршрут бури. Довольно неровный, непредсказуемый. — Циклон следует вдоль линии атмосферного фронта. Вы имеете в виду перемещение циклона? — Глеб, конечно, не мог упустить возможности поумничать. Мара шумно выдохнула, скрывая раздражение. Она бы не выдержала этот цирк на трезвую голову. — Как пожелаете, — спасатель развёл руками. — Но маршрут-то необычный. Мы уже третий раз наблюдаем такую бурю. Такую, которая уходит в океан. Местные с нами соглашаются. То бишь, хасава. Их-то уже третий раз не задевает. Если все бури станут такими непредсказуемыми, то мы не будем успевать отскребать от кроватей всех замёрзших насмерть несчастливчиков. — А это может вызвать заметный отток рабочей силы. Добыча замедлится. Вахтовики нужны в любое время года, — сказал Глеб. — Да у вас тут и летом не густо… — фыркнул спасатель. — Нужно заниматься, как говорится, улучшением условий труда. — Нужно заниматься наймом тех, кто не будет жаловаться, — пробормотал Глеб. Казалось, только Мара расслышала его слова. — Кто не будет жаловаться? — спросила она. — Заключённые лагерей, — фыркнул следователь. — Не преувеличивайте, — нарочито обеспокоенно сказал Глеб. — Нам нужны хорошо обученные специалисты. Хотя, разумеется, лишних чернорабочих мало не бывает. — Нам без разницы, чьи трупы отскребать. Проблема в том, как часто нам придётся этим заниматься. Ещё несколько минут бессмысленных разговоров казались вечностью. Мару тянуло побегать и попрыгать. Нестерпимо хотелось двигаться и говорить без умолку. Было бы неплохо ещё и поесть чего-нибудь: домашнего хлеба, селёдочки с зелёным лучком, варёной картошечки — и все это с молоком. Мара едва не облизнулась. Затем женщина из спасательной группы показала им следы нарт далеко за пределами месторождения. Глеб, Мара и следователь вернулись с этой экскурсии околевшие и голодные. К тому времени прогрели второй барак — тот, что стоял пустой, когда по соседству замерзали нефтяники, — и в нём на крошечной кухоньке приготовили какую-то баланду из смеси картошки с мясом. Баланда была пересоленная, и на каждую тарелку приходилось по три небольших кусочка тушёнки, но Мара съела свою порцию за пару минут и была счастлива. Хоть один день без оленины. Вскоре после обеда следователь и Глеб решили осмотреть тела погибших. Спасатель снял покрывало с первого трупа. Следователь обошёл тело, загадочно оглядывая худого мёртвого старика, напоминавшего плохо слепленную восковую фигуру. Он кивнул сам себе, поднял взгляд, кивнул спасателю, и труп замотали в покрывало. Затем он попросил открыть второе тело и буднично сделал пару заметок в папке, крепко сжимая карандаш рукой в варежке. Глеб опасливо посмотрел на следователя. Мара медленно дышала через нос, стараясь ни о чём не думать. Они с Глебом переглянулись. Кажется, у них обоих от омерзения обед грозился с минуты на минуту вырваться наружу. Открыли второе тело. Следователь спокойно осмотрел его, сделал запись, тело закрыли. Открыли третье. Четвёртое. Пятое. Мара отвернулась, её горло сдавил рвотный рефлекс. Она наклонилась, быстро отодвинув шарф, закрывавший рот, и приготовилась к унижению, но её не стошнило. Она лишь болезненно покряхтела, искренне сожалея и об обеде, и о том, что напилась. Глеб не выдержал на восьмом трупе и тоже отвернулся. — Это не соревнование, — Мара грозно посмотрела на него. — И ты не победил! Глеб прокашлялся. — Господи, надеюсь, мне больше никогда не придётся этим заниматься... — …после ядрёной самогонки, — горько добавила Мара. — Ты был прав. Это я зря. Очень зря. — Жаль, твоё поражение не приносит мне никакого удовольствия после всего этого. Через пару часов стали собираться назад, в стойбище. Сил говорить уже не было. Молчал следователь, молчал Толик Бобров, молчал Глеб, и тем более молчала Мара. Солдаты из отряда Боброва не веселились и не шутили, а широко зевали — это было видно через шарфы, которыми они заматывали нижнюю часть лица. — На самом деле, мы ещё можем заглянуть на Вольгинское месторождение. Ирико, это ведь возможно, правильно? — вдруг предложил Глеб. — Вольгинское вроде недалеко, — нехотя кивнул Ирико. — И погода, — он вздохнул: «Э-э-эх», — позволяет. — Пятнадцать километров к северо-востоку, — Глеб развернул карту и показал следователю точку, подписанную как «Вольгинское». — На пути будет пара ельников и кладбище. — Кладбище надо обогнуть, а там будет гора Еман Нев на пути. Нехорошо получится, — заметил Кока, заглянув в карту. — Ещё два часа потратим, олени устанут. — Не будет никто огибать кладбище, — Ирико отмахнулся. Мара видела по его лицу, что старику была не по душе идея ехать мимо него, но он прекрасно понимал: пришельцы даже не подумают о том, чтобы почтить их традицию и поехать в обход. — Что с кладбищем? — спросила Мара. Несмотря на то, что её голос прозвучал до неприличия бодро, она чувствовала себя отвратительно. Трезвость вернулась, от похмелья заболела голова. То ли ещё будет завтра. — Мы туда не ездим. Не принято. Если никого не хоронишь, не надо туда ехать, — ответил грустный Кока. — И без того слишком часто бываем там, — Ирико сплюнул. Мара села в сани и задумалась над тем, кого хоронила семья Яр. По словам Нене — она точно помнила это, — Ирико был старейшиной уже пятнадцать лет, а значит муж Нене Айта умер как минимум пятнадцать лет назад. Через какое-то время, должно быть, умерла мама Коки и Варук, о которой никто не говорил. Мара даже не знала её имени. Две смерти — это часто? Были ли ещё? Сани тронулись. Они ехали к Вольгинскому месторождению больше трёх часов. Небо было ясное, сугробы — глубокие, редкие ельники — чёрные и скрытные. Стемнело, зажгли фонари. Ирико, Кока и другие сопровождающие хасава зажгли факелы, светившие намного ярче. На четвёртый час пути впереди показались голые деревья, притаившиеся во тьме. В их ветках скрывались огромные гнёзда из толстых палок и досок. Сани проползли мимо первого дерева. Мара присмотрелась. Второе дерево. Третье. Четвёртое. Мару ударило осознание. На ветках были никакие не гнёзда, а нарты. На нартах лежала какая-то поклажа, замотанная в шкуры и для верности примотанная к саням верёвкой. Нарты и сами держались на ветках благодаря верёвкам. — Это что? Это такие памятники? Как кресты? — спросила Мара у Глеба. — Ещё б я знал, — ответил он, оглядываясь. — Это кладбище, — пояснил кучер. — У хасава такие кладбища. — Мы и так поняли. А для чего на деревьях сани? — Как для чего? Это погребальные нарты. На них покойники отправляются в последний путь. — Они там, под деревьями? Покойники-то? — спросила Мара. — Да нет, вот здесь они и лежат, на нартах. Верёвками была привязана вовсе не поклажа. Это были тела умерших. — Кошмар, — произнесла Мара. Глеб ничего не сказал. Они заворожённо рассматривали каждое дерево, какое только могли увидеть в свете тусклого фонаря. Деревья — в основном, осины, — были невысокие, и они проезжали совсем близко к ним. Внезапно впереди раздался предупреждающий крик Толика Боброва. Кучер остановил лошадей, обернулся к саням, следовавшим за ними, и махнул рукой другому вознице. Все сани остановились — это было видно по огням фонарей, которые замерли на месте. — Почему стоим? — спросил Глеб. — Не знаю, там впереди кто-то встал, и все встали, — кучер, чтобы скоротать время, скрутил себе папиросу и закурил. Он спокойно держал папиросу голой рукой, словно его толстые грубые пальцы не чувствовали холода. Глеб спрыгнул с саней и пошёл вперёд туда, где горели два факела Ирико и Коки. Мара, не желая отставать, пошла вместе с ним. В голове каравана никто не говорил, все либо тупили взор, либо, наоборот, смотрели в упор: перед несколькими деревьями стоял Кока, он задрал голову и глядел на маленькие нарты. На трёх деревьях из пяти висели детские сани, абсолютная копия взрослых, но вдвое короче. Лицо у Коки ничего не выражало. — Всё в порядке? — крикнул Глеб. Ирико замахал руками, прося его не задавать вопросов. Глеб с Марой подошли к нему, и он шепнул им, что на тех нартах были дети Коки и Салейко. Годовалый малыш и два младенца, каждому из которых довелось пожить не дольше месяца. У Мары по спине пробежались мурашки. Так она поняла, что окончательно протрезвела. Кока стоял под деревьями всего несколько минут. Потом он опустил голову, издал странный булькающий звук, отдалённо похожий на всхлип, и вернулся на свою нарту. Сани двинулись дальше. Кладбище осталось позади. Спустя какое-то время из темноты выплыли серые нефтяные резервуары — с такими же надписями и такой же формы, делающей их похожими на яйца огромной змеи. Мару укачало в санях, Глеб злорадствовал и молчал. Они остановились посреди месторождения. Каждому члену экспедиции дали либо фонарь, либо факел — в кромешной тьме без них было не обойтись. Нашли барак для сотрудников станции, и двое солдат вытащили доски, которыми были заколочены входные двери. Внутри всё было ровно так, как оставили после себя спасатели, достававшие тела погибших вахтовиков. Здесь никто не баррикадировал вход кроватями, все койки стояли на своих местах, подле каждой — тумбочка. Одеяла, подушки и простыни забрали после происшествия, никаких личных вещей тоже не осталось. Кровати стояли голые и неприветливые. Следователь вошёл первым. — Здесь все погибли во сне. Я помню. Да у меня и доклад с собой, — сказал он, помахав папочкой, которую держал в руках. — Пойдёмте, я вам всё покажу. Товарищ политрук, старший лейтенант, — следователь кивнул им. Глеб и Мара подошли к нему. Солдаты толпились у порога и не изъявляли особого желания прогуляться по заброшенной казарме мертвецов. Толик Бобров хотел было зайти, но передумал и исчез в толпе своих бойцов. Следователь открыл папку, пролистал до нужного места и в общих чертах пересказал то, что там было: — Всё случилось ближе к пяти утра. В котельной был дежурный, в рубке был дежурный, ещё один следил за буром. Двое были в карауле, стояли на разных концах территории. Этих караульных нашли только летом, когда всё оттаяло. Они были похоронены заживо глубоко в снегу. Он перевернул страницу, где продолжался отчёт. — Остальные укрылись в котельной. Потом, видимо, пошли в тундру за помощью и пропали. Этот барак по какой-то причине остался той ночью без отопления, все умерли во сне от переохлаждения. В соседнем держались до последнего. У них были буржуйки, дрова, кое-что из еды. Просидели так неделю, дрова кончились, и они умерли во сне на восьмой день. Вскоре буря утихла. Когда приехали спасатели, было уже поздно. — Радиопередатчик был в порядке? — В порядке. Через него даже передавали сообщения о метели и о смерти всех, кто был в этом бараке. Но помощь не могла добраться сюда восемь дней кряду. Мару начало подташнивать. Она переводила взгляд с одной кровати на другую и представляла на каждой по мёртвому телу. В голове мелькнула непрошенная мысль: «Если бы мы с Гузель занялись любовью на одной из этих кроватей?..» Фантазия незамедлительно нарисовала на ближайшей постели худую плоскогрудую фигуру Гузель с бледными, нецелованными сосками. Каждый образ причинял боль, и источник этой боли было невозможно найти. Где болит? Куда прикладывать подорожник? Что ампутировать? Голову, душу или сердце? Боже, зачем она делала это с собой? Ничего из этого больше не было возможно. Бобров… мог что-то не так понять. Мог принять кого-то за Гузель. Мог… напакостить ей, в конце концов! — Посмотрим на второй барак? — Конечно, — сказал оглушённый подробностями Глеб. — Не забудьте, нас интересуют вполне конкретные улики. Следы мародёров, пропажа каких-либо вещей. Ценных или не ценных — не имеет значения, — серьёзно напомнила Мара. Господи, как же ей хотелось, чтобы Бобров был жалким лгуном с ужасным зрением, не способным отличить свою однокурсницу от случайной девушки с похожей причёской! Следователь кивнул на вопрос Мары. — Пропала, что интересно, документация. Карты нефтесодержащих слоёв. — Существенная потеря. На создание этих карт уходят месяцы и тонны взрывчатки, — Глеб покачал головой. — Взрывчатки? — переспросила Мара. Она то и дело пропускала мимо ушей слова, которые бы связали предложения воедино, и теряла нить повествования. — Чтобы точно определить место для установки бура, нужна специальная аппаратура и мощный импульс, который позволит «прощупать» грунт, — пояснил Глеб. — Ясно, — она кивнула. Что бы ты там ни сказал. Они покинули барак, и солдаты заколотили двери, используя чей-то топор в качестве молотка. Вскрыли второй барак: в этом кровати были составлены в центре так, что матрасы касались друг друга, на них тоже не осталось одеял, подушек и постельного белья. Следователь с Глебом обошли барак по кругу. Следователь указал, где стоял шкаф, в котором хранилась часть документации. — Вот сюда кто-то залезал. Здесь кто-то был сразу после бури. Находили человеческие следы. — А следы нарт? — спросила Мара. — Я не помню. По логике должны бы быть, но в отчёте о них не сказано. В тот раз мы, кажется, не осматривали территорию так основательно. В свою очередь Мара вспомнила, как на пляже, давным-давно и далеко-далеко отсюда Гузель выходила из моря, а по её коже бежали ручейки солёной воды, кое-где замирая каплями. И как потом Гузель целовала её, опрокинув на их маленькое полотенце, и это был единственный момент, когда Мара была готова терпеть песок в своих волосах. Да чтоб тебя, дурная ты башка! Улучив минуту, Мара вышла на улицу и снова приложила к пылающему лицу снег. Чтобы прочистить разум, затуманенный фантазиями, она вспомнила, как они с Гузель ссорились. Как Мара чувствовала себя одиноко несмотря на то, что была не одна. Как Гузель не захотела её понять. Как не написала ни строчки и ни разу не позвонила. А теперь она заменила её. Или могла заменить. Каким-то глупым офицером! Парнем! Да как она могла? Это маскировка? Уловка? Отговорка для её бабушки? Что это? Маре стало ещё хуже, чем когда её укачало в санях, — ей стало примерно так же плохо, как при осмотре трупов. Она двинулась прочь от бараков к одной из буровых вышек, чья верхушка растворялась во тьме. Ночь была звёздная, как все ночи на севере, вдали от освещённых электрическими лампами городов. Где-то в углу этой ночи висел острый растущий месяц. Мара проползла по снегу до дощатого забора, огораживающего вышку, обогнула его и встала перед уходящим вдаль горизонтом. Её глаза привыкли к темноте, и она смогла увидеть край белой равнины, встречавшийся с чернильным небом. Она думала о том, что её жизнь шла под откос к чертям собачьим. О том, как оказалась на краю света, когда могла бы, как удачно заметил Толик Бобров, выгуливать в столичном театре новое платье. Красное, с чёрным поясом. Она могла бы надеть с ним золотую цепочку и мамины золотые клипсы. Она бы уложила волосы как одна из голливудских кинозвёзд и выглядела бы точь-в-точь как какая-нибудь Вивьен Ли. Она улыбнулась бы группе одиноких мужчин во фраках, и один из них обязательно угостил бы её бокалом шампанского за свой счёт. Она пришла бы вечером домой к родителям и беззвучно разревелась бы в своей старой кровати, отвернувшись к стене. Она снова жила бы пустой жизнью день за днём. Она снова молчала бы на бесчисленные «пора замуж» и «до сих пор нет жениха?». По щекам Мары скатились две слезинки. Она осторожно утёрла их варежкой, ударила кулаком по забору и позволила себе громко всхлипнуть. — Почему ты сделал меня такой? За что?! — спросила она у звёздного неба. Небо дипломатично промолчало. Оно было совершенно не при делах. Но кто же был при делах? Мара не управляла своими желаниями. Она была уверена, что это её желания управляли ею. Так же, как желания управляли всем человечеством, заставляя его множиться из года в год, из века в век. Никакой жизни у родителей. Нет. Нет. Мара снова стукнула забор. «Если нет значительных улик, будет преступление, — пообещала она себе. — Хуже быть уже не может». «Добиться верности от малых народов. С парой осуждённых нетрудовых элементов. С тройкой. Пятёркой. Парой десятков», — инструктировал на планёрке партийный толстяк. Что ж, как скажете.

*

Следователь отправился в райцентр со всеми собранными данными, остановившись в большом стойбище хасава лишь для того, чтобы дождаться рассвета. Отряд Боброва оставался в стойбище как караул — караул для формально невинных свободных людей. Ничего конкретного следователь сказать не мог: у него были связаны руки, он не имел приказа арестовывать или обыскивать людей да и сам не мог отдавать приказы, пока не получит распоряжений сверху. Для Глеба и остальных их задание из мутного и непонятного превратилось в бесконечное и безрезультатное. — Насколько я могу судить, это надолго. Мы застряли здесь, и от нас никакой пользы, — сказал Глеб в ночь, когда они вернулись. Алла со смирением покачала головой. Бережных отреагировал гробовым молчанием и полным отсутствием эмоций. Мара перевернулась на бок и зарылась в свой спальный мешок с головой, чтобы никого не видеть. Она ещё долго отходила от поездки в санях по морозу: её замёрзшие пальцы распухли в тепле и чёрт знает по какой причине голова решила, что нужно срочно досадить своей хозяйке похмельной мигренью. Двенадцать часов на свежем воздухе на удивление не пошли ей на пользу. Теперь Маре казалось, что в чуме слишком душно и нечем дышать. — Что делать дальше? Что делать, пока мы застряли? — спросила Алла. — Снимать штаны и бегать, — донеслось ворчание Мары. — Всё то же самое, что и раньше. Продолжаем собирать информацию. Какую угодно, — Глеб вздохнул. — Проще сказать, чем сделать, — возмутилась Мара через спальный мешок. — Да, мы уже не можем просто расспрашивать людей и записывать ответы. Но есть много других способов сбора информации, — ровно ответил Глеб. — Мы слышали одну сказку от детей. Я ещё вчера хотела вам рассказать… — Спасибо, мамочка, засну и без сказки, — язвительно вставила Мара. — Это любопытно. Я думаю, эта сказка объясняет, куда деваются все дети-подростки, — начала Алла. — Тогда мы тоже кое-что об этом знаем. Детская смертность, Алла Францевна, — сказал Глеб. — Мы ехали мимо кладбища. У Коки и Салейко там трое детей. — Это немного другое… — Я бы с радостью выслушал, но я изо всех сил держусь, чтобы не брюзжать, как Мария Григорьевна, обдавая вас всех ненавистью. Мы устали, нам бы выспаться. Времени ещё много. У нас очень много времени. — Долго будете трепаться? — Мара недовольно зашуршала шкурами. — Как скажете, товарищ политрук, — Алла улеглась спать. Глеб задул свечу. — Изволили улечься. Наконец-то, — поддразнила Мара.

*

Голова Сциллы Несмотря на усталость, под покровом ночи Глеб встал, собрался и покинул чум. После приезда к нему подошла девушка с длинными тёмными волосами и горячим шёпотом на ухо сообщила, куда ему следует идти. В темноте, уставший и сонный, он едва разбирал дорогу и из последних сил заставлял себя отсчитывать чумы так, как ему было велено. Девятый с восточного края. За ним второй, тот, у которого нарты стоят идеально ровной шеренгой. У входа его ждала всё та же девушка. — Туда-туда, — она замахала ему руками, показывая на чум. — А я там постерегу. Свидание со сторожем. Любопытно. — Будешь стоять на стрёме? — переспросил Глеб с усмешкой. Девушка, видимо, не поняла его и закивала просто так, чтобы он от неё отвязался. Глеб вошёл в чум. — Что-то срочное? — спросил он у темноты. На язык так и просилось «Варя?», но Глеб решил перестраховаться. Может быть, всё это ловушка? Вполне возможно. Никого в этом мире нельзя недооценивать. Что-то зашевелилось и зашуршало. Загорелась лампа на столе. Свет выхватил из тьмы лицо Варук. — Срочное, — смущённо сказала она. — Что такое? — намеренно притворяясь дурачком, спросил Глеб. «Слишком хорошо, чтобы быть правдой», — говорил он себе, лениво подмечая, что ничто внутри не протестует против желания поцеловать эту тощенькую девчонку хасава — а после как пойдёт. Как она позволит этому пойти. Всё было предельно ясно. Но в семье Гайденко учили говорить неопределённо, говорить загадками, говорить так, чтобы тебя ни на чём не смогли поймать, когда ситуация обернётся против тебя. А эта ситуация могла обернуться против него с вероятностью в девяносто пять процентов. — Увидеть тебя, — ответила Варук. Капкан, обмазанный мёдом. Но разве это имеет значение для одного несчастного уставшего парнишки? — Я могу сесть? — Садись, — она улыбнулась. Он снял шапку и сел напротив, не сводя с Варук глаз. Кругом было много шкур, мягких, хорошо выделанных, матрас, заваленный покрывалами, из-под которых высовывались две подушки. Варук была в платье с длинными рукавами и воротничком-стойкой — что уже было для неё нетипично. Обычно она носила рубашку до колен с какими-то кружавчиками по подолу и тёплые штаны, а поверх ещё пару-тройку слоёв одежды, в качестве верхнего слоя — непременно мужская малица. — У нас совсем немного времени, — произнесла она, нервно дёргая свою косу. Она раньше почти не забирала волосы. Всегда ходила лохматой. — Для чего? — Глеб придвинулся к ней, изображая любопытство. Варук Яр никогда не казалась ему королевой красоты, она была милой, не более того. И всё же он смотрел на контур её острых плеч, очерченных платьем, на контур её груди, на худые запястья, на тонкую шею — вот что с женщиной делает эта безжалостная тундра! — и не мог, не мог отвести от них взгляд. Чёрт возьми, даже странная девчонка с края земли может быть такой желанной! — Как ваша поездка? Что-нибудь нашли? Глеб не сразу услышал вопрос. Он посмотрел на Варук, и понял, что она не просто теребила косу, а расплетала её. Волнистые волосы прядь за прядью высвобождались из простого плетения. — Ничего конкретного, ничего интересного. — Но следователь уехал? — Сдался тебе этот следователь, маленькая шпионка, — он усмехнулся. — Я не скажу тебе больше, чем захочу. — Я ничего не спрашиваю, — она усмехнулась в ответ, спародировав его. — Честное слово. — Тогда компрометируешь меня? Глеб размотал шарф, снял шинель, стянул валенки. Варук склонила голову набок, рассматривая его. Глеб стащил через голову вязаный свитер. — Что могут твои отец и брат сделать со мной за одну эту встречу? — А как ты думаешь? — Освежевать как оленя, а затем выпустить кишки и ими же придушить. — Глупости. Они ничего не могут, — ответила Варук, перейдя на шёпот. — Мы у вас на мушке. Ты это знаешь. Глеб протянул руку, провёл ладонью по щеке Варук и запустил пальцы в её волосы. — Я абсолютно безнаказан, ты права. И меня это даже не беспокоит. Ты сама пригласила меня. Он поцеловал её. Варук не сопротивлялась, но и не отвечала. У неё были сухие, обветренные на морозе губы. — Это договор, да? — спросила она, глядя ему в глаза. — Обмен. Сделка. Соглашение. — Зови, как хочешь. Глеб снова поцеловал её, Варук скромно ответила. — Договор обсуждают до того, как его заключить, — она приложила палец к его губам. — Умно, — он прищурился. — Хорошо. Секрет на секрет? — Один. Не более того. И не секрет, а вопрос. Я вас знаю. Хорошо знаю. Я попрошу секрет, а ты ответишь мне: «Я в пять лет описался, но никому не сказал». Поэтому правило такое: я задам вопрос, а ты полностью ответишь на него. Правду. Глеб усмехнулся. — Справедливо. — Пожми мне руку. Она подняла раскрытую ладонь. Глеб поднял свою ладонь и пожал её руку. — До или после? — он вскинул брови. Варук стала развязывать завязки на боку платья. Глеб, словно загипнотизированный, смотрел, как её пальцы перебирают шнурки. — Ты поможешь мне или будешь дальше смотреть? — Я посмотрю, — Глеб лёг на бок, подперев рукой щёку. Варук закончила с завязками, замерла и сделала глубокий вдох. Стащила платье через голову. Глеб не издал ни звука, глядя на неё в упор. Шли секунды, дрожал свет лампы. Глеб приподнялся на локтях и протянул руку к Варук, но его ладонь застыла в воздухе. — Так до или после? — тихо спросил он. Варук закатила глаза. — Снимай рубашку. Я жду. Он сел, подвинулся ближе к ней и дотронулся до её груди. — Тебе так лучше, чем в малице. Варук хмыкнула, а потом расстегнула и сняла с него его рубашку. — Ты не первый мне об этом говоришь.

*

Рыцарь зелёной луны Мара тоже притворялась спящей — не без труда, разумеется, — и слышала каждый шаг Глеба в темноте. После его ухода она отсчитала три минуты, поднялась, натянула малицу, которую до сих пор не вернула Коке, и направилась к срубам, где был частично расселён отряд Толика Боброва. Мара чувствовала себя безумной, быстро шагая по снежным тропинкам под всё таким же тёмным небом. Только звёзд над головой больше не было, небо затянули облака. На полпути к срубам она застыла. У неё на ногах были её обыкновенные сапоги с каблучками, оставляющими после себя ровные прямоугольные ямки. Мара чертыхнулась и вернулась в чум. Среди прочих вещей, которые хозяева хранили в малом чуме, она отыскала пимы из оленьих шкур. В темноте поиски затянулись на добрые пятнадцать минут. Алла услышала её шуршание, заворочалась и спросила, который час. Мара точно знала, что близился второй час ночи, и поэтому незамедлительно ответила: — Полдвенадцатого ещё! Ты минут пять спала! Я просто по нужде… Ш-ш-ш, давай, спи дальше. Со стороны, где спал рядовой Бережных, не слышалось ни шороха. Должно быть, он спал беспробудным сном. Мара сняла свои сапоги, натянула пимы и вернулась к срубам. Она без труда нашла нужный, тот, про который говорили: «Там поселили гэбешника!», оставила на крыльце сапоги, чтобы не наследить, вошла на цыпочках, осторожно прикрыв за собой дверь, и сориентировалась в темноте. Сопели три носа из двух разных комнат, и четвёртый нос храпел. Мара двинулась на храп. Из-за туч растущий месяц мутным светом обрисовал черты лица храпевшего. Это был Толик Бобров. Мара достала костяной нож, подарила лезвию невесомый поцелуй на удачу и отодвинула одеяло, накрывавшее лейтенанта Боброва. Мягким прикосновением к его груди нащупала нужное место. Он спал в майке и рубашке, чтобы не замёрзнуть. Значит, нужно будет пробить ткань. Рассчитать удар. Нет. Лучше не надо. Ткань может помешать. Кажется, девочки с курса считали Боброва красивым и обаятельным. Кажется, гуляли шуточки о том, что в него была влюблена Катя Ложкина. Или это была Римма Черненко? Мара торопливо расстегнула пуговицы на его рубашке. Кто теперь обо всём этом вспомнит, кроме меня? Она чувствовала себя судмедэкспертом, собирающимся вскрывать труп на секционном столе, хотя Толик Бобров пока ещё не был трупом, и сама мысль о трупах поднимала в голове гадкие воспоминания о прошедшем дне. Казалось бы, она должна была почувствовать что-то, раздевая ночью симпатичного мужчину? Хотя бы неловкость? Но ничего не было. И никогда не будет. Почему после стольких лет она до сих пор сомневается в себе? Кто вообще может надеяться стать нормальной, убив ночью миленького бывшего однокурсника? Мара задрала его майку. Волоски на груди защекотали ладонь. Она нервно улыбнулась своим мыслям. Я уже и забыла, что у мужчин растут волосы на груди. Экая диковинка. У Гузель на груди лишь лёгкий пушок, и её кожа такая нежная, и от неё не воняет потом, и… …и она бросила меня ради мужчины. Как будто мужчины не бывают убийцами! Как будто они не идут на преступления ради любимых! Как будто я хуже, чем чёртов мужик! Да, может быть, нож, торчащий из голой груди, будет выглядеть подозрительно. Но лучше перестраховаться. Лучше бить не через ткань, мало ли не пробьёшь с первого раза. Гадёныш вскрикнет, и прощай весь план. Что бы ни случилось, Бобров не должен успеть проснуться. Мара резко выдохнула. Все так делают. Ни один генерал не оказался на вершине благодаря милосердию. Ни один майор не пожалеет невинно осуждённых на годы лагерей. Ни один лейтенант, желающий им стать, не должен проявлять слабость. Мара трижды сильно-сильно сжала в ладони рукоять ножа. Прорепетировала движение, изо всех сил напрягая руку. Склонилась над Толиком Бобровым. Занесла нож. Повыше. Чтобы удар был как можно сильнее. И без сожаления всадила лезвие в его сердце. Точно так, как их учили в Академии на курсе рукопашного боя. Толик Бобров не проснулся.