Ледоход

Голова Сциллы Они лежали, неловко обнявшись и замотавшись в шкуры, чтобы прохлада чума не прыгала мурашками по их обнажённой коже. Лампу давно погасили. Они были в полной темноте. — У меня ведь есть подруга, — задумчиво произнёс Глеб. — Ну ты и козёл, конечно, — флегматично отозвалась Варук, почти дремавшая у него на плече. — У тебя есть уникальная возможность кастрировать меня. — Я не могу залить шкуры кровью, они стоят дороже твоих яиц. Глеб рассмеялся. — Извини, у меня болит бок и затекла рука, — Варук отодвинулась и раскинула руки в стороны. — Понимаю, — на выдохе ответил Глеб. — А вообще, ты, разумеется, права. Она красивая, добрая и трудолюбивая. Если она в хорошем настроении. Наверное, она заслужила кого-то получше. Но я сам ей этого не скажу. — Кто она? — с неподдельным интересом спросила Варук. — Танцовщица. Не прима-балерина, но, кажется, идёт к тому. Будет танцевать одну из взрослых лебедей в «Лебедином озере» в следующем сезоне. Моя семья покровительствует ей. — Что это значит? — Это такая традиция, — Глеб посмотрел на удивлённую Варук. — Когда ценители искусства поддерживают молодые таланты своими средствами. Потому что в подавляющем большинстве случаев таланты совершенно без гроша за душой. — Ну вы и странные, — она фыркнула. — Ага. У неё красивое имя. Её зовут Валерия. Но для меня она «Лерочка, что я опять сделал не так?!» А для сцены она изящная и милая, в шёлке и блеске. Сладкая булочка с ядом внутри… — С тобой никакого яду не напасёшься, ты не можешь её в этом винить. — Задавай свой вопрос, пока я не уснул. Варук встрепенулась. — Ты не можешь спать здесь! Мы не можем спать здесь. Это Набтине пустила нас сюда. Она может всё рассказать. — Тогда твой вопрос? — Глеб поднялся и стал нехотя одеваться. Усталость брала над ним верх, и теперь он был готов упасть в ближайший сугроб за порогом чума и спать вечным сном. К усталости прибавлялась лёгкость в теле и сладкая дрожь — впрочем, дрожал он скорее от холода, чем от приятных воспоминаний. За ними вряд ли последует что-то хорошее, и Глеб нутром чуял это. Варук тоже торопливо одевалась, словно одежда была непробиваемой бронёй, стиравшей память о том, о чём она уже жалела. Даже за ночью с Лерочкой далеко не всегда следовало что-то хорошее. Лерочка была болтливой и в её мягких лапках прятались острые коготки, которыми она вцеплялась в него по причине и без. Всё это не могло кончиться хорошо. Что ж, никто не отменял ложь. Во благо государства. — Хоть кто-то из вас является настоящим учёным? Хотя бы не спросила в лоб зачем они здесь. Она достаточно умна, чтобы знать, что правдивого ответа она не получит ни за ночь, ни за две, ни за три. Глеб как раз успел натянуть штаны, рубашку и свитер, и сел, положив локти на колени, будто резко устал одеваться и нуждался в перекуре. — Мара и Алла учёные. — До недавних пор и ты был учёным. И я могу ошибаться, но учёные обычно ведут записи. А фигуристки обычно тупые как пробка. Ни там, ни там, к сожалению, нам не повезло. — Мара не ведёт записей. Она вообще как будто не умеет писать, — мрачно добавила Варук. — Я ответил на твой вопрос. — Мы договаривались, что ты ответишь правду. — Я сказал правду. — Она не похожа на учёную. Никто из вас, кроме Аллы, не похож на учёного. — А ты не похожа на порядочную девушку. — От изменника слышу! — возмутилась Варук. — Вы все сопровождаете буквально одну учёную? Вы так боитесь за её жизнь? Или это она прикрывает вас, а не вы её? Глеб молча надел шарф и натянул валенки. Варук завязала верёвочки на боку платья, залезла в свои тёплые оленьи штаны и в ягушку. И едва Глеб отвернулся от неё, в него полетел какой-то мягкий тюк — должно быть, здешняя подушка. Затем случайный сапог из оленьей шкуры. Второй сапог. — Подонок! И ублюдок! — яростно выкрикнула Варук. — Зачем вам нужны чужие люди и чужая земля? У вас уже половина континента! — Ты мне больше нравилась, когда падала в обморок без причины. Варук перешла на родной язык и выкрикнула ещё несколько ругательств, во всяком случае, Глеб решил, что это были ругательства. Он вышел из чума, как раз когда в него полетело что-то ещё, но Варук промахнулась. С минуту Глеб стоял на свежем воздухе, ёжась от холодка, пробравшегося к шее под плохо затянутый шарф. А затем из чума донеслась возня, хлопнуло покрытие, и оттуда выбралась Варук. — Самоотверженно, но глупо, — бросил ей Глеб, не оборачиваясь. Она на удивление ничего не ответила. Она застыла на месте, но уже через мгновение двинулась вперёд и прошла мимо Глеба, пихнув его плечом. — Слишком много драмы для шлюхи. Он ожидал новый взрыв, ожидал, что она бросится на него и расцарапает ему лицо, сделает что-то, что сделала бы Лерочка, если бы он хотя бы в шутку упомянул о её зависимости от его семьи. О, Лерочка разнесла бы его в пух и прах, и наутро у него был бы фингал под глазом от удара пуантой по лицу. Но Варук молчала и шла вперёд, держа голову прямо. Вдруг она остановилась и заговорила на языке хасава с кем-то, будто этот кто-то стоял прямо перед ней. Её голос был мягким и тихим — далеко не таким, как ожидал Глеб. — С кем ты говоришь? — Глеб нахмурился. Варук ничего не ответила, продолжая щебетать на своём замысловатом языке. Она села на корточки и протянула вперёд руку. — Что ты делаешь? — Глеб постарался скрыть удивление и звучать серьёзно, как подобает человеку, который говорит со своим противником. Даже если только что видел этого противника без одежды. — Варя? С кем ты разговариваешь? Варук продолжала что-то бормотать, не слыша ни единого его слова. — Варя! Чёрт тебя подери! Варук обернулась. Её глаза в темноте казались голубыми, как будто отражали невидимое сияние. Но они всегда были карими! Светлыми, но карими! Глеб решил, что проблема в его собственных глазах. Варук продолжала смотреть на него так, словно не видела в упор. Что это за шутки? Это такой способ вытащить из него ещё больше информации? Помешательство? Истерия? Шизофрения? — Это голубой песец, — сказала Варук. — Он редко приходит ко мне. Глеб оглянулся. Никакого песца вокруг не было. Тем более… голубого? — Ты ему не нравишься, — Варук усмехнулась, поглаживая рукой воздух. — Наверное, он не любит тех, кто в своём уме. Варя, ты в порядке? — Я скучала по нему. Она отвернулась. — Ты скучала по песцу? — потрясённо переспросил Глеб. — Он тебе кто… ещё одна собака? Варук не отвечала. Она говорила с песцом на родном языке. Но песца-то перед ней никакого не было! Глеб стал свидетелем чего-то , что он никогда не должен был видеть. Варук, казалось, ждала от невидимого песца ответа. Глеб чувствовал, как вместе с раздражением в голову прокрадывается страх. А вдруг там и вправду есть что-то, что он неспособен увидеть?.. Варук опустила руку, а затем вновь протянула её вперёд. Её речь лилась ручьём. Глеб был не в силах различить, где кончается одно слово и начинается другое. Затем она вскочила на ноги, сделала три шага, дёрнулась, словно собиралась прыгнуть, но не оторвалась от земли. Она упала и забилась на снегу, закатив глаза, словно в неё вселился демон. — Варя! — Глеб мгновенно забыл о своей гордости, подбежал к ней и приподнял её голову. — Варя? Варя! Она молчала и дёргалась в его руках, словно свежепойманная рыба, выброшенная на берег. Словно... словно была одержима демоном. Перед глазами у Глеба вставали худшие картинки из рассказов о тех временах, когда церковь не была под запретом и Федерация была Российской империей. Его верующая мать давным-давно с благоговейным трепетом рассказывала, как посреди службы один человек упал на пол и стал кривляться и издавать животные стоны. Батюшка решил, что он был одержим, и святой дух в церкви вывел демона на чистую воду, а потом кучка священников долго махали над ним кадилами и брызгали его святой водой. Под конец человек затих и вскоре испустил дух. «Вот почему религия несёт одну лишь смерть», — сказал, услышав этот рассказ, отец. Мать больше никогда не рассказывала ему ничего подобного. Пока сердце в панике уже предполагало худшее, голова убеждала Глеба, что это не демон, а эпилепсия. Что провоцирует такие срывы у эпилептиков? Яркие вспышки? Громкие звуки? Шок? Испуг? Варя громко застонала, стукаясь спиной о землю. Её рот был открыт, по щеке поползла слюна. «Она либо захлебнётся слюной, либо получит сотрясение и что-то сломает, — Глеб зажмурился. — И я либо помогу, либо ещё один Яр окажется на кладбище». Он ненавидел себя за то, что дама в беде — в такой неприятной беде — вызывала у него лишь отвращение. В семье Гайденко детей всегда учили увиливать от ответа и не выражать свои чувства. Но ещё, как в любой порядочной семье, учили помогать тем, кто попал в беду. Перебарывая отвращение к её состоянию, он прижал её руки и туловище к земле, а голову пытался придерживать свободной рукой, но у него плохо получалось — Варук тряслась, и её голова и спина снова и снова бились об утоптанную тропинку. От этого каждый её стон вибрировал. Откуда-то из-за чумов выскочила девчонка, которая встретила его здесь. Она бежала, на ходу завязывая на голове платок. Должно быть, жила где-то по соседству. — Что это? Что с ней? — она остановилась рядом, беспомощно оглядывая Варук. — А то я знаю?! — вскрикнул Глеб. — Хочешь на моё место или приведёшь помощь? — Я сейчас, я сейчас! — девчонка вскочила и понеслась прочь. Вокруг было темно. Глеб держал Варук на земле. Варук издавала страшные звуки. Время застыло. Каждая секунда была невыносимо долгой. Каждую секунду Глеб боялся, что Варук вот-вот затихнет и так и останется неподвижно лежать на снегу. Навсегда. Как тот человек, умерший в церкви. А перед смертью Глеб назвал её шлюхой. Нехорошо получилось. Он отвлёкся на звёздное небо — такое чёрное, что казалось фальшивым. Это всё неправильно. Так черно, будто глаза утонули в ведре чёрной краски в чёрной комнате без окон и дверей, а чтобы увидеть звёзды, нужно было очень долго всматриваться во тьму. Варук дрыгалась всё слабее и слабее. Глеб ослабил хватку, но не прошло и минуты, как у её загадочного недуга открылось второе дыхание, и она затряслась с новой силой. Глеб выдохнул с облегчением, хотя его руки дрожали от напряжения. Может, Варя пока ещё не умирает? Он утёр слюну с её щеки. Если бы не её стоны, которые были все такими же пугающими, он бы, наверное, задремал. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в темноте послышались шаги Яльки и её подруги. Лицо Яльки при виде Варук скривило отвращение. Варук выглядела ужасно, от неё хотелось бежать. — Возьмём одну из ваших нарт? — Ялька переглянулась со своей подругой. Подруга подтащила к Варук сани, и они общими усилиями положили её на них и, пока Глеб крепко держал её, девушки привязали её к нарте. — Почему ты не привела кого-то, кто реально поможет?! — возмутился Глеб. — А как думаешь, что с нами сделают родители, если узнают, что вы встречались? — громким шёпотом ответила ему Ялька. — А мы покрывали вас! Иди к себе, мы увезём её домой. Иди другой дорогой. Подожди, пока все будут в чуме ждать деда Кыта. Чтобы тебя никто не видел. Глеб кивнул. Ялька была права. — Что вы всем скажете? — Как что? — Ялька горько усмехнулась. — Что она грибов объелась. Все поверят. Глеб снова кивнул. Ялька и её подруга взяли по верёвке и бегом потащили сани вперёд. Варук, привязанная к нарте, дёргала головой. Её глаза закатились так, что не было видно зрачка и радужки вокруг него. Глеб вернулся в чум. Там горела лампа. Он посидел, глядя на её неровный мутный свет, потушил огонёк и вернулся к чумам семьи Яр. У входа в большой чум Кока запрягал оленей в нарту. Он проделал эту операцию машинально и быстро, а затем унёсся в ночь за шаманом, хлопнув оленей по крупу длинным шестом.

*

Вдовец Всю ночь в большом чуме не гасили свет. Варук затихала и снова начинала брыкаться, пока Кока не привёз деда Кыта. Дед Кыт со вздохом констатировал, что больная мерячит, сел у её головы и стал петь. Ирико придерживал дочь, чтобы она случайно не ударила шамана, бабушка Нене суетилась и всё время пыталась всем помочь, но когда никто не нуждался в её помощи, она сидела неподвижно и глядела вниз, бледная и грустная тень прежней живенькой старушки. Кока и Салейко сидели рядом, украдкой держась за руки. Все хотели что-то сделать, но никто ничем не мог помочь. Дед Кыт скорбно пел свои загадочные заклинания, нацепив на голову маску с чёрной тканью. Через какое-то время Варук успокоилась. Она замолчала неожиданно, словно болезнь сдалась и покинула её. Ирико вздрогнул и попытался нащупать пульс на шее дочери. Пульс бился медленно, но не затихал. — Она жива, — снимая маску, сказал дед Кыт. — От мерячения не умирают. Только если захлебнутся слюной или подавятся языком. — Останься на ночь, вдруг ей станет хуже. Мы тебе тут постелем, — бабушка Нене словно очнулась ото сна. Дед Кыт зевнул, кивнул, и ничего не сказал. Кока и Салейко приготовили всем постели, пока бабушка Нене и Ирико осторожно раздевали Варук и укладывали её спать, боясь, что одно неверное движение пробудит усыплённый недуг, и на этот раз он возьмёт своё. — Дайте ей поспать, — тихо сказал дед Кыт бабушке Нене. — Может открыться жар, она долго лежала на холодном снегу. Варук укутали одеялом, и бабушка Нене с Салейко легли спать по обе стороны от неё. Салейко и Кока быстро уснули, но спали чутко. Ирико и бабушка Нене не спали вовсе.

*

Голова Сциллы Под утро Глеб заглянул в большой чум. Варук не шевелилась. Салейко спала, отвернувшись от неё, Кока похрапывал — он единственный издавал хоть какие-то звуки. Дед Кыт скромно спал у входа, сложив руки на груди, как мертвец. Ирико и бабушка Нене одновременно посмотрели на Глеба, и он, стыдливо краснея, потряс головой, махнул рукой и ушёл. Успокоив свою совесть, он спал как убитый до самого восхода. Сквозь сон он слышал, как кто-то приходил в чум и уходил, как кто-то зажигал лампу и одевался. Затем, казалось, тот, кто зажигал лампу, вернулся, и стал будить кого-то, и кто-то проснулся, но Глебу было глубоко плевать, он упрямо продолжал спать, хотя его никто и не пытался поднять. Когда он наконец продрал глаза, тело ломило, голова была тяжёлой, а ноги и руки наотрез отказывались слушаться. — Доброе утро, товарищ политрук, — Мара присела около него на корточки, возвышаясь над ним, как чёрная гора над пляжем с картинки в энциклопедии. — Или добрый день? Глеб отмахнулся от неё. — Я ещё полежу. Ещё… пять… пятьдесят минуточек. — Полежите. Может быть, проспите ещё одно убийство? — усмехнулась она. Глеб нахмурился с закрытыми глазами. События минувшей ночи вспыхнули перед его мысленным взором. Станция. Трупы. Кладбище. Другая станция. Варя. Её запястья. Губы. Грудь, бёдра, тепло и… И завязки на её платье. Сапог, прилетевший в его спину. Трель её родного языка. Рыба, брошенная на берег рыбаком. О нет. Варя! — Кто-то умер?! — он резко сел и откинул одеяло. — Никто не умер, — бросила Мара. Глеб выдохнул и упал назад, на шкуры. — Анатолия Ивановича пытались убить, — её голос был точно сталь, таким голосом зачитывают смертный приговор. — Костяным ножом хасава. Ночью, в его постели. Нож чудом прошёл мимо сердца. Глеб медленно сел в постели и запустил пальцы в волосы. Он не понимал, как следует реагировать на такие новости. — Какого..? — прошептал он. — Одевайтесь, товарищ политрук. Пойдём навещать больного.

*

Рыцарь зелёной луны Тем утром, когда Глеб беспробудно спал, кто-то пришёл к ним в чум, и Бережных поднялся первым, как низший по рангу, чтобы узнать, что случилось. Старшина из отряда Боброва искал хоть кого-нибудь, кто мог помочь — да хотя бы сказать, что делать! Ночью семья рыбаков, хозяева сруба, проснулись от громких хрипов: Толик Бобров лежал в своей постели и держался руками за грудь, из которой торчал нож, вокруг которого расплывалось кровавое пятно, пачкая его одеяло. Он не мог выдавить из себя ни слова, только дышал, издавая пугающие звуки. Хозяева вынули нож, перемотали Боброва, как умели, — и то не сразу, а после нескольких минут метаний и колебаний. Они не без оснований боялись, что в покушении обвинят их самих. Они решились позвать солдат только спустя час, когда Толик Бобров начал терять сознание. Растерянный старшина и пара его подчинённых просыпались, одевались, добирались до сруба и мучительно думали, что делать, в сумме не меньше получаса. Никто не говорил этого вслух, но мысль висела в воздухе: время лейтенанта Боброва было на исходе. Вряд ли он доживёт до утра. Мару разбудил испуганный рядовой Бережных. По его широко раскрытым глазам она поняла, что добилась нужного эффекта. Но вскоре узнала, что всаживать нож в жертву в темноте — себе дороже. Она промахнулась. Что за позор для академии! Хуже всего, оставив нож в груди своего бывшего однокурсника, она сохранила ему жизнь. Ей нужно было лишь вынуть его, и потеря крови убила бы его во сне. Хотелось кричать. Внутри царила кромешная тишина. Ни страха, ни сожалений — никаких эмоций. Пусть. Пусть так. Он не проснулся. Он не знает, кто это сделал. А если бы знал, то не смог бы сказать — с его-то дырявым лёгким. Будем работать с тем, что есть. Мара с холодной головой приступила к следующей части своего плана. Собственная сила убеждения усыпила все её чувства. Да, она всадила человеку в грудь нож. Ну, и что с того? С кем, чёрт побери, не бывает? Нужно продолжать жить, иначе эта авантюра никак не приблизит её к заветной цели. Каждый шаг на пути важен. Каждый шаг должен быть прямым и уверенным. Отступать поздно. И глупо. Бобров на её месте сам ни за что бы не отступил. Так поступают все. Либо ты их. Либо они тебя. Глеб вошёл в сруб первым. — За следователем уже послали, — входя за ним и нагибаясь, чтобы не стукнуться головой об косяк, сообщила Мара. — За врачом тоже. Хозяев держат под стражей. — Да вы вовсю отдаёте приказы, Мария Григорьевна, — фыркнул Глеб. — А кто, если не я? Ты спал до обеда, единственный уполномоченный тяжело ранен, и мне ничего не оставалось. Старшина — ты видел его — это же курам на смех. Дай бог, читать умеет. Вести расследование — мой долг. В конце концов, я училась этому. Мара прошла в тусклую комнатку — одну из двух, на которые был разделён сруб тонкой перегородкой. В комнате под одеялами лежал в горячке Толик Бобров. За ним с самого утра ходил солдат из его отряда, обтирая его водкой, чтобы сбить температуру. — Лихорадка. Мы промыли рану водкой, других медикаментов нет, — Мара скрестила руки на груди, наблюдая, как Глеб подходит к Боброву и осматривает того. — Разве что йод и зелёнка в аптечке. Было видно, что он понимал в ранах не больше самой Мары. Она оперлась плечом о прохладную стену и наблюдала за ним. Постояв так несколько минут, они вышли на улицу. Чумы большого стойбища дымились, снаружи не было ни души, кроме патрульных с автоматами. Глеб выглядел потрясённым, а Мара чувствовала, что пришло её время. — И ты ещё медлил. Вот чего нам стоило твоё промедление. — Допрашивали хозяев? — Они божатся, что невиновны. Но если не они, так другие. Следов нет, тропинка гладкая и утоптанная. Я думаю, мы начнём со всех, кто приходил сюда вчера. — Не хочешь дожидаться следователя? Мара пожала плечами. — И в наших интересах, и в интересах следователя раскрыть дело. Лучше всего, если окажется замешана антипартийная группа. — Лучше всего, если не произойдёт новое нападение, — не согласился Глеб. — Лучше всего получить результат. Если ты не знаешь, как всё работает, то и не вмешивайся. Ты политрук. Это не твоя ответственность. И твой родственник из партии всегда может спасти тебя, в отличие от меня. Меня за промахи никто не простит — погоны с плеч и в лагеря за госизмену. Глеб колебался. Мара следила за ним хищным взглядом. — Ты же не злодей, правда? Ты шантажист, золотой мальчик со связями, но не злодей. Ты хочешь обречь меня и, не дай бог, кого ещё, на годы лагерей? Ты думаешь, это справедливо? — Если мы не найдём виновного… — Мы будем его искать. Но если так получится, что вычислить его невозможно, лучший вариант — заговор. А кто может устроить заговор? — Старейшины. — Можно даже шаманов приплести. Они слишком… свободолюбивые, слишком верят во всякую чушь, а гражданину Федерации не положено пропагандировать лжемедицину и туманить разум сограждан языческими сказками. Понимаешь? Глеб кивнул. — По рукам. — Прекрасно. Хотите посмотреть на допрос, товарищ политрук? Казалось, он побелел при мысли о допросах. А ещё гордился тем, что мог смотреть на застывшие трупы вахтовиков без рвотных позывов. Жалкое зрелище. — Нет, спасибо, — ответил он. Едва что-то пошло не по плану — мальчишка растерялся и с облегчением препоручил ей всю власть. Мара и не надеялась на такую удачу. Партийный червяк. У них хватает духу только на мелкое воровство и крики на партсобраниях. Напугай его, и он побежит прочь, как таракан от яркого света. — Не волнуйся, — Мара вздохнула. — Пока мы не прибегаем к силовым методам. Мы в стане врага, мы не можем себе этого позволить. А так хотелось бы. Вседозволенность сопряжена с… Ой, да заткнись ты наконец.

*

— Имя, фамилия, отчество при наличии. Отчеств не было ни у кого, но протокол никто не отменял. Все были из одной семьи, у всех была одна фамилия — даже у тех, кого привели на допрос позже, у тех, кто накануне заходил в гости к хозяевам, — это были дети пожилой пары. — Год рождения, если знаете. Дата, если знаете. Не знаете — назовите ваш возраст. Все называли возраст. Шестьдесят, шестьдесят три, семьдесят восемь, сорок пять, тридцать девять, тридцать четыре, тридцать один. — Национальность. Семейное положение. Имя, фамилия и, при наличии, отчество мужа или жены. Дети при наличии. Имя, фамилия, отчество при наличии. Имеете какие-либо документы? Хасава. Обязательно замужем или женат. Имена и фамилии, снова без отчеств. Семеро детей, нет детей, трое детей, пятеро детей. Имена и фамилии, снова без отчеств. Документов нет. — Подробно опишите, где вы были и что делали в день покушения на Боброва Анатолия Ивановича. Были дома, готовили обед и ужин, убирались в доме, ходили за водой, ходили рыбачить на озеро, сушили рыбу, чинили снасти. Приходили к родителям, помогали чинить снасти или одежду, кормили детей, ходили с ними смотреть оленей. — Подробно опишите, где вы были и что делали за день до покушения на Боброва Анатолия Ивановича. Всё то же самое за редкими исключениями. — Опишите, что и как произошло в ночь покушения на Боброва Анатолия Ивановича. Проснулись, испугались, зашли в комнату, зажгли лампу, увидели нож, торчащий из груди. — Вы раньше видели этот нож? Таких полно, они есть в любой семье. — Вы знаете мастера, который его изготовил? Резчик по кости с Еман Кева. Или с Еман Нева. А может, из горной долины близ Кэтинского ледника. А может, вообще с Таймыра. А может, из эвенков. Никто точно не помнит. — Имя мастера? Так ведь никто точно не помнит. Фамилия, может, Няч, может, Лар, может… Пяч? — Вы знаете, кому мог принадлежать нож? Кому угодно. — А кто мог совершить покушение на Боброва Анатолия Ивановича? Кто угодно..? — Как вы относитесь к Боброву Анатолию Ивановичу? Хорошо..? — У вас были разногласия с Бобровым Анатолием Ивановичем? Конечно, нет! — Как вы относитесь к Федерации Свободных республик? — Как вы относитесь к коммунистической партии ФСР? — Как вы относитесь к первому секретарю коммунистической партии, то есть, к товарищу вождю? — Бывали ли вы заграницей? — Знакомы ли вы с иностранцами? — Как вы сбываете оленьи шкуры, рог и мясо? — Как часто ездите в райцентр? — У вас есть оружие? У вас есть патроны или дробь? На одинаковые вопросы Мара получала по сути одинаковые ответы, чаще всего начинавшиеся с «Ой, я не знаю…» и «Откуда мне знать?», в ответах менялись только формулировки, и то не слишком кардинально. Были ли хозяева сруба настолько глупы, чтобы решиться на убийство офицера? Хороший вопрос, на который было трудно найти ответ. Вроде бы не собирались. Но если заявить, что они только этого и хотели, будет ли это звучать правдоподобно? Оказавшись в тупике, Мара приказала вызвать ещё две случайные семьи рыбаков и, помимо классических вопросов, попыталась вытянуть из них, что они думают о семье подозреваемых. Скромные, хотя временами крикливые. В меру бедны — у рыбаков редко есть лишняя копейка. Отмечают все праздники, большая семья, рыбаки в пятом поколении. Покупают ли у них рыбу? Берут, а куда деваться? Известны ли за главой семьи грешки? А за его сыновьями? Ничего вразумительного или заслуживающего доверия. Соседи изо всех сил пытались обелить своих соседей перед злыми чужаками в зелёной форме — Мара проводила допрос при двух свидетелях: старшине, который клевал носом, и одном из солдат, который с утра помогал промывать рану Боброва. Этот солдат оказался отчисленным студентом лётной академии, поэтому Мара запрягла его вести протоколы в одной из Аллиных тетрадок. Затем пригласили Есяконе и нескольких старейшин — кого смогли найти, — те подтвердили всё то, что сказали до них рыбаки. Есяконе держалась гордо, с достоинством, хотя без её обыкновенных церемониальных бус и повязки на голове она ничем не отличалась от обычной женщины хасава, разве что её шуба была богаче украшена, и от взгляда на эту шубу начинало рябить в глазах. В этот раз она была бессильна хоть как-то помочь своим людям — не в её власти было избавить кого бы то ни было от цепких лап федеральных агентов. — Не думала, что познакомлюсь с вами, Мария Григорьевна, при таких обстоятельствах. — Я тоже не думала, — равнодушно ответила Мара. — Жаль, я не видала вас на льду. Говорят, вы завораживаете своими движениями. — Бессовестно льстят. Есяконе не стала настаивать. — У вас уже есть подозреваемые? — Единственная улика может принадлежать кому угодно. Вам, случаем, не знакомы такие ножи? — Мара отогнула край полотенца, лежавшего на столе, и показала Есяконе окровавленный нож. Лезвие было белым, но потемнело от времени, а кровь давно свернулась и стала похожа на ржавчину. На рукояти была вырезана голова оленя. Из-за вытянутой формы, в которую необходимо было вместить резную картинку, оленя тоже вытянули. Он был плоским, ни копытца, ни рога, ни ушки не выступали из единой формы, передние ноги оленя были вырезаны так, будто он прижал их к груди, задние — будто он прижал их к бокам, и точно так же к его спине вплотную прилегали примитивные рога. Выделялись глаза — с каждой стороны рукояти по одному, — нос с ноздрями и рот. Шерсть на оленьем туловище изображало множество коротеньких надрезов. Буквально из зада костяного оленя начиналось лезвие, так что бедняга был лишён возможности иметь хвост. — Думаю, мастер уже мёртв. — Вполне возможно. Ручка затёртая, ножом пользовались много-много лет. И всё же, имя мастера может нам чем-то помочь. — Похоже на мастера с Кэтинского ледника. Вэсэ́йко Няч. Он умер три года назад, — Есяконе изучала Мару пристальным взглядом. — Оставил семью? — Семья уехала далеко за Уральские горы. — Кто-нибудь может это подтвердить? — Уж не думаете ли вы, что я говорю неправду? — Нет, я стараюсь профессионально подойти к своей задаче. Как вы думаете, у кого был мотив пытаться убить нашего доблестного офицера Боброва? — Мои люди невиновны. Мы живём в мире с соседями и с Федерацией. Ни у кого из нас не могло возникнуть желания усугубить наше и без того непростое положение. — А мотив возникнуть не мог? — Не представляю себе, каким он должен быть. Мы с самого вашего приезда старались показать столь важным гостям наше исключительное гостеприимство. — В том числе показательно устраивая соревнования по стрельбе на вашем традиционном празднике? — Это безобидное развлечение. — Так мотив не мог возникнуть? Ни у кого? — Нет, не мог. — Как вы можете быть уверены в этом? Может быть, Бобров перешёл кому-то дорогу? — Если так, то мне ничего об этом не известно. — Где вы учились, Есяконе? — Мара откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. — Это имеет отношение к Анатолию Ивановичу? — Не имеет, — согласилась Мара. — Но я слышу, что за вашими словами стоят десять классов школы и пять лет университета. И мне по-человечески любопытно, как вы их получили. — Мой отец занимался разведкой полезных ископаемых. У него было образование, и он сделал всё, чтобы я тоже его получила, — спокойно сообщила Есяконе. — У вас есть другие вопросы? — У нас с вами ещё целый лист, — Мара кивнула на солдата, стремительно заполнявшего тетрадку. Есяконе наверняка хотела закатить глаза, но не могла себе этого позволить. После неё последовали ещё двое старейшин, и к концу Мара чувствовала, как кровь пульсировала в её висках. Голова раскалывалась, хотелось спать. Мара чудовищно завидовала старшине, который сбежал, оставив вместо себя случайного солдата, три часа тому назад. Вечером разошлась метель. Следственная группа задерживалась сначала на час, потом на два, затем на три, четыре, пять и, в конце концов, стало очевидно, что ждать их до конца метели нет смысла. После скромного ужина, раньше, чем обычно, все стали ложиться спать. Мара закуталась в шкуры и прикрыла глаза, зная, что уже через секунду челюсти сна захлопнутся вокруг её головы, подобно челюстям очень голодного крокодила. Она уже погрузилась в мутные воды тропической реки, на его склизкий шероховатый язык и видела перед собой лишь узкую полоску воды и берега и крокодилье нёбо, когда, хлопнув чумовым покрытием, вошёл Глеб. — Как там Варя? — спросила Алла, не скрывая иронии. — Пока спит. — Весь день? — Без понятия, я же не сижу над ней постоянно! — Кто тебя знает, — хмыкнула Алла. — В любом случае, я рада, что все наконец собрались, чтобы выслушать меня. Мара, открой глаза! — Иди к чёрту. — Несколько минут! — Я в крокодиле, — Мара отвернулась. — Я уверена, ты найдёшь силы выбраться. Быт хасава нам по большому счёту знаком, за исключением одной детали, — Алла на мгновение задумалась. — Хотя их может быть больше, я не знаю, как много могу упускать из виду, хорошо бы иметь больше данных из других общин, потому что опросы не всегда надёжны и актуальны только для данной общности людей… — Алла застонала, осознав, что её перестали слушать. Глеб уже снял верхнюю одежду и упал в свою постель, не снимая ни свитера, ни рубашки, ни брюк. Мара посапывала. Рядовой Бережных изо всех сил старался не спать, но уже невольно начал зевать. — Я говорю об обряде инициации, который, к слову, присущ далеко не всем малым народам… Кажется. Для этого суждения у меня тоже недостаточно информации. В общем, не слушайте меня! Рядовой Бережных удивлённо приподнял брови. Алла замахала своей тетрадкой. Одной из, по меньшей мере, пяти, исписанных за две недели общения с хасава. — Обряд инициации. Как вы, наверное, не знаете, это обязательный ритуал, через который проходят юноши и девушки — хотя зачастую мужской и женский ритуалы, конечно, различаются, — по достижении совершеннолетия. Оно может наступать и в восемнадцать лет, и в шестнадцать, и раньше. Его суть в том, что мальчик, пройдя такое испытание, становится мужчиной, а девочка — женщиной, хотя более распространён, конечно, мужской обряд инициации… — Ближе к делу, — Глеб нехотя открыл глаза. — Я близка как никогда, — угрюмо сказала Алла. — У хасава есть такой обряд. Во всяком случае, я предполагаю, что это он и есть. Подростки в возрасте двенадцати-тринадцати лет отправляются в некое путешествие, из которого возвращаются несколько лет спустя. Я заметила, что в стойбище, крупнейшем за последние годы, нет подростков пятнадцати-двадцати лет. — Не может быть, — Глеб нахмурился. — Тимофей Гаврилыч, подтверди. Рядовой Бережных кивнул. Даже полусонная Мара не могла не заметить, что он смотрел на Аллу с обожанием во взгляде. — Это правда. — Не бросается в глаза, потому что детей много. Но бросается, если изучаешь кукол нгухуко. Кукла без ребёнка в каждой третьей-четвёртой семье. Я уже говорила вам. Ребёнок как минимум двенадцати лет, как максимум — двадцати. Это можно посчитать, если принять за аксиому, что все дети, о которых говорят «уехали к родственникам» или «умерли», живы. Часть — средние, средние между братьями и сёстрами двенадцати-двадцати двух лет. — И куда путешествуют эти гипотетически живые дети? — На север. Возможно, к священным местам — это ещё предстоит выяснить. — Всегда есть к чему стремиться, замечательно. Поработаем над этим завтра? — Завтра уже вернётся следователь! — возмутилась Алла. — Может, и не вернётся, — Глеб потёр глаза. — Метель… — он широко зевнул. Мара что-то пробубнила во сне. Алла сдалась и улеглась спать. Бережных погасил лампу. Мара чувствовала, как её обхватывает тёплое крокодилье горло. На мгновение ей показалось, что дня не было вовсе, а мир всегда был во тьме, и вокруг всегда была ночь.

*

Снежная охотница Глеб пропал, словно его и не было. «Обычный человек не может увидеть его. Особенно чужак», — решила Варук. Песец был точно такой, каким она его запомнила. Белая шкурка была ослепительно яркой, такой яркой, что создавала вокруг голубое сияние. Он сидел перед ней, склонив голову. Жёлтые глаза блестели, как две звёздочки. — Зачем ты пришёл? — спросила Варук на родном языке, опустилась на колени и наклонилась к нему. Песец повёл ухом и зевнул, клацнув зубами. Воздух вокруг него был тёплым и влажным. — Ты пришёл сказать, что Нанако скоро вернётся? — грустно спросила Варук. Она не хотела, чтобы Нанако страдал так, как страдала она. Она надеялась, что он останется на воле ещё на пару лет. Время ещё было. Иногда с воли возвращались только к двадцати пяти годам — но это, конечно, случалось очень редко. Чаще всего к двадцати двум сказка кончалась, и духи оставляли девушку или парня, и её или его неминуемо ожидало возвращение домой. Конечно, Варук не могла отрицать, что жить в тоске лучше не одной, и в глубине души ей хотелось, чтобы у них с Нанако дар связи с духами пропал так же, как пришёл — в один день. Но ей было невыносимо даже думать о том, что Нанако будет переживать так же, как она. Он всегда был таким нервным. Он всегда был ответственным и часто винил себя в том, в чем не был виноват, в чём никто бы и не подумал обвинить его. — Оставь его ещё хотя бы на полгодика. Пожалуйста, — жалобно попросила Варук, не зная, как вернуть силу своему слабому голосу. — Что тебе стоит? Ему ещё рано. Подумай, — она решила, что песца непременно убедят доводы разума, — ведь если он узнает, что мне плохо, ему станет во сто крат хуже. А когда уходишь с воли, жизнь и без того не кажется сладкой. Я просто хочу, чтобы ему было легче, чем мне. Варук обняла себя руками. Песец пошевелил чёрным носиком и приблизился к ней. — Я не знаю, кто ты, но ты был так благосклонен ко мне. Спасибо. Только не забирай у Нанако связь. Я сделаю что угодно. «Ты уже сделала достаточно», — вдруг раздался в голове голос Нанако. Варук вздрогнула и оттеснила эти мысли. Только не сейчас. Не всё потеряно, правда? Может… Нанако никогда об этом и не узнает?.. Она любила его. И ничто не могло этого изменить, даже её собственная изм… Варук не хотелось произносить это слово даже мысленно. Правда ведь? Правда ведь?! Песец встал, потоптался на месте, махнул хвостом, снова приблизился и лизнул Варук в лоб. Варук раскрыла рот. Песец развернулся и бросился бежать. Он сделал три больших прыжка прочь и на четвёртый, едва коснувшись лапками земли, исчез. — Стой, подожди! — Варук вскочила и побежала за ним. Она вскочила и во сне, и наяву. Но наяву она упала, сделав три шага, а во сне подпрыгнула, оттолкнулась от земли и побежала вперёд быстрее, чем когда-либо, чувствуя себя невесомой. Варук бежала за песцом, огибая чумы, перепрыгивая через нарты и едва касаясь ступнями земли. Сначала она заметила, что с каждым шагом подпрыгивает всё выше, замирая в воздухе на доли секунды, затем — что снега касаются не тёплые сапоги-унты из оленьей шкуры, а её голые ступни. Холод проникал в пятки и проносился вверх через всё её тело, ударяя в голову. Шаг. Прыжок. Секунда в воздухе, выше чума. Плавный спуск. Вниз на холодный снег. Толчок. Шаг. Прыжок. Она отталкивалась от пушистых, мягких сугробов, и её босые стопы не оставляли следов, точно она стала невесомым кузнечиком. Толчок. Шаг. Прыжок. Песец прыгал внизу, бросая на неё взгляд жёлтых звёздочек-глаз. Он стал ещё ярче, чем наяву, и за его хвостом шлейфом стелился длинный голубой свет, похожий на хвост кометы. И чем дальше Варук поднималась от земли, тем яснее понимала: песец и есть настоящая комета. Комета перескочила поле, пронеслась под ногами оленей, прыгнула одному из них на спину, а оттуда — прямо на рога другого оленя. Толчок. Прыжок. Вверх по дуге через заснеженное поле к озеру, скованному льдом. Комета пробежалась по озеру и нырнула в прорубь. Варук опустилась на лед около проруби, раздумывая, чего ей будет стоить этот безумный подлёдный заплыв. Одежда утянет вниз? Варук посмотрела на свои руки, и оказалось, что на ней была вовсе не малица, а платье — всё то же, малиновое, с завязками на боку. Под платьем, как и прежде, были штаны — тёмно-синие, как вышивка на воротнике платья. И под длинными штанинами скрывались босые ноги. Волосы метались за спиной от ветра, а ей было не холодно. Ветер напоминал, что Варук свободна, как и всякое живое существо на земле. Пока дует ветер, можно лететь на нём куда вздумается. Нет такого препятствия, которое ветер не мог бы преодолеть. «Тяжёлой одежды нет. Можно нырять», — с облегчением подумала Варук и прыгнула в прорубь. Комета уже неслась вперёд сквозь толщу воды, и Варук понеслась за ней. Комета юркнула в подводный земляной тоннель, и Варук юркнула следом. Они блуждали в темноте, затем выплыли в новое озеро, наверху тьма водной толщи расступалась, и можно было увидеть лёд, другие проруби, а в них — ослепительное розово-зелёное северное сияние. Мимо с низким утробным стоном прошествовал чёрный мамонт, лениво переставляя ноги. Варук покосилась на него, размышляя, что он забыл под водой. Все дети хасава с пелёнок знали, что мамонты водятся исключительно под землёй — ведь именно там находят их кости. «Должно быть, мамонты тоже любят плавать». Комета устремилась к одной из прорубей, вынырнула на поверхность и остановилась, дожидаясь Варук. Варук вылетела из проруби с потоком воды, точно гейзер. Ей хотелось смеяться. Ей было совсем не холодно. Новое озеро, укрытое снегом, простиралось во все стороны, сколько мог увидеть человеческий глаз. Комета издала звук, похожий на завывание метели, и двинулась дальше. Они снова нырнули в прорубь. Толща озёрной воды податливо пропускала их сквозь себя, направляя к новому подземному тоннелю. Комета скрылась в нём, и ещё несколько секунд в воде виднелся её светящийся голубой след. Второй тоннель был гораздо длиннее первого, и к его концу Варук казалось, что вокруг всегда была ночь. Они выплыли в ещё одно озеро и поднялись к самой его поверхности, но в толще льда не было ни одной проруби. Тогда комета прилипла ко льду, очертила на нём небольшой круг и вытолкнула толстую льдину наружу. Варук вынырнула, когда неугомонная комета уже неслась куда-то по заснеженному льду озера, и поспешила за ней. Толчок. Шаг. Прыжок. Вверх по дуге. Вниз по дуге. Толчок. Шаг. Прыжок. Озеро было посреди тундры, на горизонте виднелись синие горы с редкими перелесками на склонах. Варук казалось, что она уже видела эти горы, но во сне она не могла вспомнить, где и когда. Она без сомнений видела их — чего она только не видела за время странствий на воле. Они неслись к горам с огромной скоростью, под босыми ногами Варук исчезали километры пути, и с каждым длинным шагом она всё лучше и лучше вспоминала то место. Комета вела её к леднику. В долине, среди гор, словно в большой пологой колыбели дремали десятки тонн синего льда, который когда-то накрывал весь полуостров и множество земель к югу от тундры. Однажды ледник был огромным властителем этой части суши, но теперь он был дряхлым стариком. Варук ни разу не была в этой долине. Ледник и вправду был старым и дряхлым, и уменьшался с каждым годом, но ледник также был священным запретным местом, как кладбища — все, без исключения. Каждый человек однажды покинет наш мир и попадёт в зеркальный ему мир, где оживает всё то, что сломано и безжизненно, и умирает всё то, что было целым и живым. Все попадут в этот мир-противоположность, но только тогда, когда сами окажутся сломаны, согласно его великому закону. Но в этот мир можно было попасть и другой дорогой — через ледник, вход в царство мёртвых. Поэтому на него можно было смотреть издалека, но к нему ни в коем случае нельзя было подходить. Только шаман мог войти в ледник и выйти из него. Потому что его душа уже была сломанной, а тело — ещё нет. Потому что каждый шаман переживал шаманскую болезнь, выворачивавшую его наизнанку. — Впереди ледяной путь, — шёпотом метели предупредила комета. — Зажги огонь. Но если огонь не растопит лёд, то лёд будет разбит, а огонь погаснет навсегда. У подножия ледника застыло море. Варук опустилась на его поверхность, её ноги утонули в снеге, но она не почувствовала холод. Ей было хорошо. Вокруг неё вечность дышала спокойствием. С той стороны ледника начиналось что-то другое. С этой заканчивалось всё то, что было известно. В тишине кто-то громко всхлипнул. Всхлип был тихий-тихий, и сначала Варук решила, что это был ветер. Но ветер всхлипнул снова, и снова, и детский голос разрыдался, донося плач до самого ледника. Варук оглянулась. Позади неё по льду катилась девочка. Худая, как многие дети её возраста, с кругленьким личиком, красным от слёз, в тонких колготках с мокрыми коленками и в красивом синем платьице чуть выше колен. На ногах у неё были коньки, она ехала, едва передвигая их, словно совершенно выбилась из сил. И всё равно оставалась грациозной, не спотыкалась и не запиналась, а коньки будто были частью неё. У девочки были чёрные волосы. Её тонкие косички были подвязаны на голове синими бантами. По этим чёрным волосам Варук и узнала её. — Эй? Тебе нужна помощь? — она помахала девочке. Девочка катилась мимо, рыдая и даже не пытаясь утереть слёзы. Затем испуганно оглянулась, шмыгнула носом и разом взяла себя в руки. Приосанилась, ускорилась, обходя Варук по кругу. Подпрыгнула, красиво перебрав в воздухе ногами, и приземлилась на одну ногу. Одна фигура за другой, одна за другой — у Варук закружилась голова от попыток уследить за каждым её движением. — Стой, подожди! Варук протянула к ней руку, но она её даже не заметила. Девочка подвернула ногу и упала, недокрутив прыжок. Перекувырнулась на льду, ударилась коленками и замерла, сев на льду. Она не закричала и не заплакала. Она боялась вовсе не падения. Они посмотрели друг на друга: красная от мороза измученная девочка и Варук, лохматая, босая и растерянная. Вдруг девочка не выдержала и разрыдалась ещё громче и горше прежнего. Она стала бить своими кулачками по льду, снова и снова, и снова, и снова. А когда ничего не вышло, вскочила и ударила по льду острым лезвием конька. Лёд треснул. Трещина загрохотала и побежала вперёд, рассекая двухметровый лёд, прямо к леднику. Ледник дрогнул. С его склона вниз понеслось облако лавины. От трещины во льду стали разбегаться другие трещины, а от них другие, и девственно-чистая поверхность моря разлетелась на кусочки-льдины. Девочка сидела на льдине и плакала. Лавина неслась вниз. Льдины качались на чёрных волнах. Варук покачнулась, потеряла равновесие и упала в пропасть трещины. А в пропасти не было льда и ледяной воды. В ней вообще ничего не было. Она падала в темноту. Варук резко открыла глаза. Она снова была в чуме, в тепле, вокруг спали бабушка Нене и Салейко, чуть поодаль — её брат и отец. Было темно, но ей казалось, что она могла прекрасно видеть всё вокруг и без света. Холодок пробежался по всему её телу от пяток до макушки. Что-то изменилось. Варук вскочила на ноги и подошла к буржуйке. Открыла дверцу и рукой поворошила ещё горячие угли, бубня под нос старый, как все духи хасава, призыв: — Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Угли заурчали, как довольные кошки. Урчание перешло в шипение. Угли покраснели и раскалились. Печь дохнула жаром в лицо Варук. Кажется, от этого жара обгорели её брови. Угли забрызгали искрами. Топка превратилась в крошечный фейерверк. Среди искр засияли жёлто-рыжие язычки пламени, отразившиеся в широко распахнутых глазах Варук. Язычки лизали друг друга, вытягиваясь в полный рост, поднимаясь всё выше и выше. Варук резко выдохнула и отпрянула от дверцы. Жёлтый огонь вырвался из топки и едва не щёлкнул её по носу. Костёр затрещал. Звук походил на треск костей. Оленьих или человечьих. Дед Кыт предупреждал её, что она, возможно, скоро будет мерячить. Но это было не мерячение. В ней проснулось что-то неизведанное и вместе с тем давно знакомое — что-то, что спало внутри с тех пор, как духи лишили её своего благословения. Вместе с огнём разгоралась эйфория, щекочущая нутро, как после камлания, когда по её желанию в небе собирались тучи и снежный шторм обрушивался туда, куда она хотела его обрушить. Она не мерячила, она не была жертвой этой мерзкой болезни, которая выливается в мышечные спазмы, стоны и крики. Дед Кыт спутал мерячение с шаманской болезнью. Варук улыбнулась, глядя на пламя, слушающееся её, как олени, запряжённые в нарту. Подчиняющееся ей так, как когда-то ей подчинялась погода — снег и дождь, ветер и облака, молния и гром. Раньше пламя было ей неподвластно. Она взяла полено из горки дров рядом и положила на железный лист перед буржуйкой, который нужен был, чтобы случайно упавший из печи уголёк не поджёг пол и не уничтожил весь чум. — Именем духа с тысячью лиц. Она мысленно потянулась куда-то вверх, в небо, к облакам, и наконец почувствовала, как кто-то отвечает на её зов. Потусторонний ветер обрушился на неё, как буря на нефтедобывающую станцию. Она закатила глаза и запрокинула голову. Ветер щекотал её лицо, шевелил волосы, пробегался по ушам, шее, плечам и рукам и уходил в землю, как удар молнии. Полено вспыхнуло, как спичка, и пламя от него взметнулось под своды чума. Огонь осветил весь чум и едва не ослепил Варук. Ей захотелось засмеяться, но лёгкие спёрло от восторга. — Варук? Что с тобой? — тихо спросила бабушка Нене. Варук оглянулась. Бабушка непонимающе смотрела на неё. — Ты растопила печь? Почему ты не подняла меня? Я могла подложить дров. — Угли загорелись от моих рук, — Варук испустила счастливый смешок. — Я сама зажгла огонь. Она подняла руки к глазам, заворожённо рассматривая пальцы, которые не чувствовали жара огня. Она ведь держала в руках горячие угли и не обожгла ладони! Варук давно не чувствовала себя такой счастливой. Бабушка Нене ахнула. Их тихий разговор мгновенно разбудил отца. Он поднял голову, морщась от света костра — костра из одного полена, горевшего ярче, чем керосин. — Что такое? Горим? — испуганно спросил он. Бабушка Нене потрясла головой и указала на Варук. Варук поднесла ладонь к костру, отдёрнула, а затем поднесла вновь. Отец смотрел на неё как на умалишённую. — Я могу зажигать огонь, — Варук отдёрнула руку, но её так и тянуло попробовать снова, зажечь что-то ещё, вернуть спасительную эйфорию хоть на мгновение. — Ко мне приходил дух. Наяву и во сне. Я была с ним у ледника. Он сказал, что я должна зажечь огонь. Это была шаманская болезнь. Вот кто я. Это я и искала! Она не удержалась и снова протянула руки к жёлтому огню, скромно опустившемуся до уровня её плеч. Огонь потянулся к ней в ответ, как дитя за ласками матери, и совсем не обжёг. Бабушка Нене в ужасе встала, подошла к ней и схватила за плечи. Отец оглянулся на спавших Коку и Салейко. — Нет! Тебе нельзя шаманить, — громким шёпотом заговорила бабушка Нене. — Нет. Нет. И ты не можешь уехать, они заметят. И не выпустят. Часовые — ты видела их оружие? Это тебе не охотничье ружьё! Варук нахмурилась. — Что если духи хотят, чтобы мы сами заставили чужаков уйти? Что если страх не спасёт нас? — С ума сошла? — грозно произнёс отец и перебрался поближе к очагу, чтобы не разбудить Коку и Салейко. — Ты не понимаешь! — бабушка Нене яростно шикнула на Варук. — Говори тише. Этот сыч белобрысый, он всё время заглядывает, чтобы проверить тебя. Ты уже вызвала подозрения! — Тем, что заболела? — возмутилась Варук. — Тише! — шикнули бабушка и отец почти в унисон. — Я могу сжечь их дотла, пока они спят, — в сердцах воскликнула Варук, указав рукой в сторону, где снаружи стоял малый чум. — Хоть сейчас! Я не хочу быть тише. Я могу и я хочу помочь! — Ты не понимаешь! — жёстко повторила бабушка Нене. — Кто-то пытался убить их офицера. Они ищут виновного. Они не успокоятся, пока не раздавят нас. И шаманы мешают им больше всех. Такое уже было. Они уже пытались их отлавливать. А теперь ты… ты станешь их козлом отпущения. У бабушки Нене на глаза навернулись слёзы. Отец выглядел так, словно его настигло новое горе — это было недалеко от истины. — Ты не будешь шаманить открыто. Мы тебе не позволим, — заявил он. — И никто о тебе не узнает. — Тогда я уйду в тундру. Я уйду! Варук замолчала. Она не могла уйти. Шаманы не уходят, когда кто-то нуждается в их помощи, и не бросают своих людей. Она тоже не могла никого бросить. Варук посмотрела на свои руки. Её пальцы подрагивали. Если она не уйдёт, то зажжёт огонь. Такой огонь, который никто не сможет погасить. Или разобьёт этот лёд к чертям собачьим.