Ледоход

Рыцарь зелёной луны Ночью Мара готова была продать душу дьяволу за тряпочку, пропитанную хлороформом, или за бабкины сердечные капли с фенобарбиталом, которые она раньше воровала у неё и пила накануне соревнований, чтобы не сойти с ума от тревоги и бессонницы. Как бы она ни старалась, той ночью Мара не могла уснуть, будто снова стала маленькой девочкой с расшатанными нервами. Она лежала на спине часы напролёт, закинув голову набок ровно так, как ей было удобнее всего, положив одну руку вдоль туловища, а другую — на живот. Но время словно бежало вспять. Странная невидимая струна дёргалась где-то внутри, и не было руки, которая бы дёргала её. Струны ныли и гудели сами по себе. Мара переставала чувствовать ноги и руки, поясницу и плечи, будто её тело врастало в шкуры и матрас, кожа вплеталась в мех, как мох или плесень вплетаются в почву. «Чем лучше я врасту, тем быстрее я засну», — повторяла себе Мара. Она уже не помнила, сколько лежала, упорно не открывая глаза. Кто-то засопел. Наверное, Алла. Кто-то пошевелился. Наверное, Глеб. Дрожание струны превратилось в жужжание пчелы. Или осы. Мара ненавидела пчёл и ос, и дёргалась каждый раз, когда слышала жужжание. Но это было в другой жизни, в той жизни, где трава была зелёной, небо — голубым, облака — белыми, и Гузель была рядом и держала её за руку. А что если бы у Гузель из груди тоже торчал нож? Мара вскочила и стала одеваться. Ей нужно было что-то сделать, чтобы мысли застыли и боль исчезла. В столице она могла пойти гулять хоть в три часа ночи. В стойбище хасава она не могла позволить себе странные выходки. Её положение было шатко. Дёрни доминошку, и работе многих дней придёт конец. Мара была доминошкой. Её дёрнули, и она забилась в припадке на столе. Но её дёрнула её собственная рука. Она сама виновата в том, что не может спать. «Заткнись, внутренняя Гузель! — прикрикнула она на саму себя. — И гуляй со своим будущим кастратом. Ничто не спасёт его бубенцы от моей мести». Мара вышла на свежий воздух и сделала три круга вокруг чума. Заметила, как собаки Варук проснулись и подняли головы, разглядывая её. Им было любопытно, почему она сходит с ума. Позади хлопнуло чумовое покрытие. Мара обернулась. Перед ней стоял рядовой Бережных, завязывая шапку-ушанку и поправляя шарф. — Пошли устроим часовым обход, — предложила ему Мара. Он кивнул. По его кислому лицу она поняла, что он тоже нуждался в разрядке. Они молча переходили от одного часового на границе стойбища к другому. Десять солдат расхаживали туда-сюда по протоптанным дорожкам среди сугробов, замыкая вокруг стойбища кольцо. Мара и Бережных не приближались к ним, а только кивали каждому и шли дальше, ни о чём не спрашивая. Они не хотели испытывать судьбу. Любого человека, кроме дежурного, за приближение к посту порядочному часовому следовало пристрелить, не раздумывая. Только один раз Бережных заговорил с часовым, чтобы стрельнуть пару сигарет. Тот сжалился и подпустил их к себе, но не переставал оглядываться по сторонам, крепко сжимая автомат. Сделав полный круг, Бережных с Марой побрели к своему чуму через всё стойбище. Бережных стал спокойнее, едва закурил. — Я бросаю. Для мамы. Мама не любит запах. Но что-то не получается, — он снова затянулся. — А я пыталась не пить. Тоже как-то не вышло. Они с благодарностью посмотрели друг на друга. Мара не удержалась и спросила: — Это наша Алла Францевна тебя так, да? Бережных вглядывался в небо и молчал. Мара оставила его на пару минут и сходила за водкой к солдатам, ждавшим следующей смены в одном из срубов. Когда она вернулась, Бережных стоял на прежнем месте, докуривая вторую сигарету. Мара открыла фляжку, сделала глоток и часто заморгала. — Жидкий огонь. Тебе понравится. Она передала фляжку Бережных. Тот отпил, сморщился с непривычки и махнул рукой на нарту, стоявшую у чума. Они сели рядышком на нарту, положив локти на колени, и пили чужую водку, передавая друг другу чужую фляжку, пока та не опустела. Они оба были в одной лодке. И их сблизила водка. Пожалуй, Мара могла бы подружиться с этим добрым и грустным великаном.

*

Снежная охотница Ещё до рассвета встали Хэно. Первыми поднялись родители и старшие дети. После Варук слышала, как встала сначала её бабушка, затем — отец, который поднял Коку и Салейко. Началась обыкновенная утренняя суета: заново разжечь огонь в большом и малом чумах, покормить собак, собрать на стол и поесть, выехать на поле к оленям. Едва бабушка Нене вышла за дровами, Варук улизнула кормить собак. Ирико не стал её останавливать. Вместо собак она отыскала на улице Яльку и оттащила её в сторону, схватив за локоть. — Давно не видела тебя живой, — Ялька присвистнула. — Чего тебе? — Собери всех ребят, кого знаешь, и попроси Набтине найти нам место, где можно собраться. Их чум подошёл бы очень хорошо. Ялька оглянулась, словно чувствовала, что где-то среди нарт и чумов прячется снайпер, целящийся ей в голову. — Это не безопасно! Нас заметят. — Не заметят. Пусть все делают вид, что пришли веселиться. Возьмите барабан. Идите, обнимаясь и крича песни. Нет лучшего способа спрятаться, чем делать вид, что тебе нечего скрывать. — Ох, и прилетит нам всем за тебя, Варук! — Нам прилетит не из-за меня. А потому что должно прилететь. Пошевеливайся, давай, давай! Следующими жертвами Варук стали Едэй и Кока. — Девочки собираются у Набтине сегодня. Приходи, — она пихнула Едэя в бок и улыбнулась. — Мы будем петь песни. Приноси губную гармошку и бубен. Едэй радостно встрепенулся. Кока хмурился, запрягая оленей в нарту. — Возьми друзей, которым доверяешь. Чтобы ни родители, ни часовые не узнали об этом. А если узнают, то для них мы всего лишь дети, которым не хватает веселья взаперти. — Разве ты не больна? — спросил Едэй, растягивая слова. — Разве у тебя нет глаз? — спросила Варук. — На самом деле ни у кого из нас нет глаз. Если это те глаза, которыми нужно смотреть в суть вещей. — Как скажешь. Главное, приходи. — Это не лучшее время. Мы не можем, — сказал Кока. — Конечно, можем. Мы же дети. Мы глупые. И нам всегда есть о чём поговорить. Может, ты хочешь остаться в стороне? Вы с Салейко… уже не дети, правильно? — Мне это не нравится. Ты не должна ставить себя под удар. Опять. — Не опять, а снова. Я уже под ударом. Какая теперь разница? Приходи и приводи тех, кого сможешь. Я знаю, что ты хочешь лучшего для Салейко. И для меня. Кока трепал оленя по холке, глядя себе под ноги. Олень фыркнул и дёрнулся от его навязчивой ласки, которая всё не кончалась. Кока поднял глаза на сестру и кивнул. Варук прищурилась. — Сегодня. После полудня. Как в старые добрые времена. И Кока послушался её. Как и Едэй, Ялька и несколько ребят по соседству, которых она уговорила прийти. После полудня у небольшого чума Набтине и её мужа Сармы — поженившихся совсем недавно и получивших чум в подарок от родителей, — собралась шумная толпа, едва вместившаяся внутрь. Набтине рассадила всех по кругу, чтобы никто не топтался по её драгоценным шкурам. Последними пришли Кока и Салейко. В чуме собралось восемнадцать человек. Немного, но достаточно. Не на нефтедобывающую станцию же нападать. Никто не пострадает. Скорее всего. Варук встала у входа и замахала руками, чтобы унять разговоры и неразбериху. — Мы здесь не петь и танцевать собрались. — Только попробуйте, гады! У меня нет для этого места! — Набтине шикнула на особо суетливых. — Мы уже догадались. — Сидя не танцуют, — хмыкнул кто-то из друзей Коки. — Потому что пока не пробовали. — Натопчете — заставлю вылизывать половики, — пригрозил Сарма. — Я свои сопли по ним размажу тогда! — обиженно ответили ему. — Тогда твои сопли окажутся у тебя в… — продолжил Сарма, но был прерван. — Тишина! — крикнула Варук. — Это серьёзное собрание. — Тишина! — крикнула Набтине ещё громче. — Но ты сказала, мы будем петь песни! Один обман вокруг, — Едэй расстроился и убрал за пазуху свою губную гармошку. — Ты ж моё солнышко, — наигранно ответила ему Набтине. Едэй замолчал и забегал глазами из стороны в сторону. Набтине была страшна в гневе. — Тишина. Пожалуйста, — Варук подняла руки. — То, что мы делаем, опасно. Я не буду притворяться, что не боюсь. И вы можете не притворяться. Мы здесь, потому что нас объединяет нечто большее, чем дружба. Во всяком случае, я так думаю. — А что может быть больше? — фыркнула Ялька. — Любовь, конечно, — заметил Едэй, словно это было очевидно. — Предположу, что это желание что-то поменять, — поправила его Варук. — Если нет, я никого не держу. — Что менять? Ты хочешь сбежать или убить ещё одного из них, чтобы наверняка обеспечить нас всех смертным приговором? — пробормотал кто-то из друзей Едэя. Парни и девушки стали испуганно переглядываться. — Я этого не делала. — Но зачем же ещё тебе нужно было подбираться к одному из разведчиков? — спросил Сарма. Варук почувствовала, как по её коже ползут картинки из той ночи, когда она увидела песца. И из той ночи, когда она позволила себе зайти слишком далеко. Или заставила себя? Картинки были скользкие, как черви. Или как её обнажённая кожа, покрывшаяся потом. И как обнажённая кожа Глеба. Она представила, как Нанако, узнав правду, смотрит на неё с болью в его красивых глазах: «Ты же обещала мне, лисичка. Я ждал тебя. А ты? За что ты так со мной? Разве я сделал что-то не так? Разве я не верил тебе?» Варук передёрнула плечами. — Рада, что меня правильно поняли. Я подбиралась к нему. И всё. Только подбиралась! — Ну, моя-то мать считает тебя легкомысленной дурой. — А моя продажной. — Даже я, если честно, теперь в тебе сомневаюсь. Если ты предала Нанако, может, ты и нас предашь? — Набтине сжала губы и окинула её оценивающим взглядом. — Приятно слышать, что после стольких лет… — пробормотала Варук, но решила не заканчивать и начала новую фразу громче, чтобы все её услышали. — Я пыталась узнать о них как можно больше. Так, как могла. И вот что я узнала: им нет до нас дела. — Как будто это новость, — послышались недовольные голоса. — Всё, что их волнует — треклятая нефть, которая есть на нашей земле и в нашем море. Они нуждаются в ней, чтобы усиливать своё государство. Вы все знаете, что они делают с несогласными. — Да вообще не знаем. — Ведь они исчезают без следа, — поддержала Ялька. — Они исчезают без следа! Вот именно! И мы можем исчезнуть без следа. Нас не так много. Нас мало. Федерация прожуёт нас и косточками не подавится. Никто не заметит, что нас не стало. Но мы под защитой тундры… — Защитила ли тебя тундра от глупостей? Все мы знаем, какую глупость совершила ты, переспав с одним из них и признав это перед нами. Кока напряжённо сложил руки на груди. — Кто это сказал? — Я, — парнишка по имени Туйкы встал и лениво махнул рукой. — Скажешь, я не прав? Неужели ты ничего не знаешь о своей сестре? Да и мы все были с ней, когда она стала сходить с ума от своих идей. — Она… заботится о нас. — Что в её понимании равно подставить нас и использовать священный дар духов не по назначению. Подрывать наше доверие разными… шурами-мурами. Меня аж воротит при мысли. Туйкы театрально изобразил рвотные позывы. — Ни ты, ни кто-либо ещё не посмеет порочить честь моей сестры! — Кока сжал руки в кулаки. Варук прочистила горло. — Я сама её опорочила, не надо меня выгораживать. — Почему ты даже не пытаешься защититься?! — возмутился он. — Потому что у меня не очень-то много способов заставить людей говорить. Я не мужчина, как ты, братец. И не Мара Кожевникова. Я слабенькая и маленькая. Мне приходится делать то, что приходится, — яростно ответила Варук. — И выбирать, что мне дороже. Кока присмирел. Присмирели и все вокруг. — У нас нет времени на споры, — Варук нахмурилась. — Я виновата, и я хочу всё исправить. — Посмотрим, что о твоих способах «всё исправить» скажет Нанако, — справедливо заметил Сарма. Варук ощетинилась. А чего ещё она, собственно, ожидала? Всеобщего понимания и торжественных рукоплесканий? — Его здесь нет. И если кто-то готов предложить оружие, которым можно бороться с этими червями, приползшими на нашу землю и решающими, расстрелять нас или отправить в лагеря, так это я, — Варук подошла к Туйкы, протиснувшись между девчонками, сидевшими впереди. — Может, у меня тоже есть идеи. — Я готова их выслушать. Туйкы умолк, грозно глядя Варук в глаза и думая, чем ей ответить. — Мы не справимся одни, — нашёлся он. — Нас тут сколько, двадцать? Их человек сорок. С оружием. У каждого. У нас есть несколько ружей на всё стойбище и страх. У них есть всё. — Спасибо, вожак стаи, — Варук скорчила ему гримасу. — Я бы сказала всё это и без тебя. — Да, конечно. Они будто играли в старинную детскую игру «кто дальше пустит струю». Варук заговорила вновь, чтобы не дать ему шанса убедить всех в её безумии. Туйкы был не очень далёк от истины. Но им не обязательно об этом знать. — Всё, что нужно червям, в ста километрах к югу. В райцентре, в который уже три дня нет дороги. А нас в стойбище четыре сотни человек. Неужели мы должны бояться их? — Я бы сказал, на каждого из нас у каждого из них найдётся по десять пуль, — продолжал Туйкы. — Уж не знаю, стоит ли бояться превратиться в дуршлаг или мы все привыкнем жить с дырками в груди, из которых хлещет кровь. — Хорошо загнул, — ответила Варук. — Но у нас есть на кого положиться. Мы превосходим их числом и силой. У нас есть шаманы. Нам нужно лишь привлечь всех, кого мы можем привлечь. — И зачем ты говоришь нам об этом? — Потому что ни ты, ни мой брат, ни Едэй, ни Ялька, ни Набтине ничего не предложили до меня. Собрание старейшин завтра. И я могу вам предложить сделать хоть что-то, чтобы убедить их и остальных в том, что перед нами стоит выбор. Ждать и смотреть, как наши семьи таскают на допросы, или заставить бояться самих чужаков. Мы можем ускользнуть от них. Мы можем спастись от гнева Федерации. Но для этого мы должны что-то делать. — Они пришлют больше людей. Больше солдат! — И какой от них прок, если мы рассеемся по всей тундре от Карского до Чукотского моря? Помогите мне напомнить об этом нашим обезумевшим от страха родителям, бабушкам и дедушкам, старейшинам и Есяконе. Разве черви не обречены на смерть в холоде и вдали от своей грязи? Мы живём в тундре. Они умирают. Не наоборот. Она вскинула руки, призвав пламя. Что-то вспыхнуло и хлопнуло в буржуйке, настежь распахнулась дверца, и зазвенела маленькая ручка, ударившись о корпус печки. Парни и девушки потрясённо смотрели, как из топки вырываются дикие, необузданные языки пламени, словно облизываясь на деревянные половицы и жерди опор, ковры и чумовое покрытие, шкуры и одежду, сушащуюся на верёвках под потолком. — Это твой главный аргумент? — спросил Туйкы. — Тебе что-то не нравится? — Варук изогнула бровь, сжала руки в кулаки, и огонь зашипел, плюясь огромными искрами на половики и охапку дров.

*

Рыцарь зелёной луны — Что тут у вас? — Караульные, только с постов. Отпаиваем чаем, — сообщил старшина. Трое парней, прижавшись друг к другу плечом к плечу, ютились на узкой скамейке в комнате, которая заменяла в срубе и кухню, и ванную, и кладовку, и прихожую. Ещё двое устроились на низеньких табуретах, грея спину у печки-буржуйки. Они сидели в полутьме — солнце уже садилось, — и прихлёбывали кипяток из жестяных кружек. Никто из них не разделся, все грелись прямо в шинелях, замотавшись покрывалами, одолженными у хозяев. Старшина тоже не раздевался, только снял шапку, чтобы дать подышать своей блестящей лысине и своим торчащим в стороны красным ушам. — Будете давать указания по дежурству? — спросил старшина. Мара отмахнулась. — Уменьшите продолжительность смены. До получаса. Чая будете меньше тратить. — Так точно. Один из солдат грустно шмыгнул носом. Частая смена — меньше времени на сон. Но так они хотя бы не получат обморожений. И Маре не придётся отвечать за их здоровье. — О, а ты, — она прищурилась, увидев парня со знакомым дружелюбным носом и кругленьким подбородком с ложбинкой, делавшей его похожим на маленькую задницу. — Держи. Мара поставила перед ним пустую фляжку. — Вещь! Меня до сих пор мотает, а ведь два дня прошло. Спасибо. Сам гонишь? Солдат кивнул, окидывая её придирчивым взглядом. — Что-то не так, орёл? Он промолчал. Согласно уставу, караульные не имели права говорить с офицерами. Мара развернулась и ушла во вторую комнатушку. Боброва, который лежал там, укутали как куклу-пупса, на голову одели шапку и замотали платком, чтобы наверняка не замёрз. Он спал, не издавая ни звука. Мара села на табурет у изножья кровати, поставила ноги прямо, положила ладони на колени, на мгновение прикрыла глаза. Нет. Успокоиться было невозможно. Что-то внутри брыкалось второй день подряд, и водка не усыпила это нечто, а только дала ему волю. Аморфная тревога закружилась по разуму в пьяном танце, изображая то «Яблочко», то кадриль. Мара могла бесконечно врать себе, прекрасно зная правду. Ей было страшно, и она не знала, что делать. Неужели Толик Бобров, больше похожий на труп, чем на человека, мог дать ей какой-то совет? Нельзя обмануть свою совесть неподвижным сидением у постели человека, которого ты пыталась убить. Мара встала, стащила с рук варежки и сунула холодные пальцы под платок, которым обернули шею Боброва. Нащупала пульс. Он был слабый, но не собирался утихать раз и навсегда. А стоило бы, ради его же блага. Тем утром с горем пополам вернулся человек, которого послали за доктором и следователем. Метель бушевала к югу от стойбища, в каких-то десяти километрах, и не собиралась утихать. Возница чуть не сгинул в снежной пелене, быстро повернул назад и всю дорогу гнал оленей напропалую. Так, что один из них издох и остался лежать в сугробе прямо как замёрзшие нефтяники с разрушенной станции. — Имей совесть, Бобрик. Сам не помер, да ещё и оленя угрохал, — пробормотала Мара, сложила руки на высоком изножье железной кровати и опустила на них голову. Врач не приедет. Следователя не будет. Будет только Мара. И судья, и свидетель, и обвинитель, и исполнитель приговора в одном лице. Она прислушалась к голосам за стенкой. Старшина тихо бормотал что-то, ему отвечали тем же бормотанием. Где-то свистнул ветер, задувая в щели сруба. Мара смотрела на бледное лицо Толика Боброва и силилась найти в душе сочувствие к этому мерзкому идеальному офицеру, идеальному курсанту, идеальному герою-любовнику и наверняка идеальному сыну, парню, мужу, отцу — чем бы такие, как он, ни занимались, они всегда делали всё идеально. Это было их проклятием. — Так нам обоим будет лучше. Мара протянула руку и зажала его нос. Другой ладонью закрыла рот. Толик Бобров не дёргался. Он глубоко спал. Идеальная жертва. Идеальный парень идеален во всём. Мара считала про себя: «…тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…» За окном раздался протяжный вой. Жалостливый и громкий. Человеческий вой, полный страданий. Мара вздрогнула и отпустила нос Боброва. Толик сделал вдох и выдох, запыхтел и зафыркал во сне. У Мары по спине пробежались мурашки. Словно неведомые голоса знали, что она собиралась сделать, и остановили её. В комнатушку ввалился перепуганный старшина. — Товарищ лейтенант, люди… поют, — сообщил он. — Воют. — Кто воет? — процедила Мара, испепеляя его взглядом. — Я не знаю. Мы слышим их, из окна их не видно. Боже упаси такое… Как плакальщицы воют. Вой то стихал, то становился громче. Теперь в нём можно было различить согласные звуки. Это были слова песни. Самой жуткой и уродливой песни, которую Маре приходилось слышать. В словах было слишком много звуков «э», «е», «и», «м» и «н», и они сливались в бесконечное бессмысленное «немее-е-э неменеме-е-э». Словно пели трупы нефтяников, приползших в стойбище через подземные ходы и выбравшихся из сугробов, как подснежники. Языки у них примёрзли к нёбу, а губы присохли друг к другу, и всё, что они могли — мычать, доводя живых до отчаяния. Мара натянула варежки и вышла из избы. Старшина на ходу застёгивал шинель и семенил за ней по узким тропкам между чумами к источнику адского воя. Пели молодые голоса. Девичьи и мальчишечьи. Их песня вилась в ушах, резала слух, сбивала с толку. Прошло столько времени, и всё равно Мара мысленно возвращалась назад, к началу, словно никогда на самом деле не двигалась с места. Она всегда оставалась на одном месте. Сжимала в руках пистолет, сидя на заднем сидении воронка. Человек падал с вершины минарета. Раздавался глухой стук. Бобров не шевелился в ночи, когда лезвие скользило сквозь его плоть к сердцу. Твёрдые как камень посиневшие нефтяники лежали, свернувшись калачиком. Гузель шла по набережной Москвы-реки, и её держал под руку безликий офицер. Мара тряхнула головой и, чтобы отвлечься, представила, как бьёт Глеба Гайденко по лицу прикладом пистолета. Снова и снова. Кровь, ошмётки кожи, зубы летят в стороны — красота! Боль превратилась в злость. Хорошая работа, товарищ лейтенант. Песня прервалась. Мара, старшина и пара его замёрзших караульных оказались на окраине стойбища, у обыкновенного неприметного чума. Около него толпились люди, в панике оглядывавшиеся по сторонам, случайные прохожие и соседи, пришедшие на жуткий зов. Стоял гвалт, раздавались крики, галдёж, точно на прибрежной скале, ставшей пристанищем для орды голодных чаек. Мара закрыла глаза, но увидела зелёную луну над морем. Чёртовы чайки! — Товарищ лейтенант! — старшина потряс её за плечо. — Что прикажете? Иди и убейся, дубина бестолковая! — Собрать взвод. Ты со мной. Пошли караульного, — Мара смотрела на них, они смотрели на неё. Тоже чайки: ни дать, ни взять. — Живее! Ты, пошёл, пошёл! — закричала Мара, указав на одного из караульных. — Чего стоишь? Её голос потонул в гомоне людей. И хорошо — никто не слышал, как он срывался от паники. Хасава больше, чем их. Сильно больше. Караульный запоздало попятился, развернулся и побежал назад. Мара протиснулась вперёд, но впереди никого не было. Она слышала, как в чуме кричали люди. — В сторону, чёрт вас подери! — крикнула она толпившимся вокруг хасава. — Назад! Она сняла одну варежку, вытащила из кобуры пистолет и с громким щелчком вставила заряженный магазин в шахту рукоятки. Холодная рукоять легла в ладонь, словно они были единым целым. Её изгиб и привычная тяжесть металла казались спасительной соломинкой для утопающего разума. Мара подняла пистолет и выстрелила в воздух, прежде чем поняла, что сделала. Всё случилось так быстро. Так естественно. Звук выстрела ворвался в уши и на долю секунды заглушил остальные звуки вокруг. За ним последовала тишина. Мысленно Мара нежно поцеловала свой пистолет. Она назвала бы его Надеждой. Или Любовью. Да, Любовь никогда бы не изменила ей. Любовь была бы самой верной девушкой на свете… — Молчать. Назад, — повторила Мара со сталью в голосе. В ушах приятно звенело эхо выстрела. Люди в ужасе отскочили в стороны. Она оказалась в пустом кругу. Рядом с ней замер старшина, тоже в мгновение ока вытащивший свой пистолет, и второй караульный, в спешке запутавшийся в ремне автомата. — Кто говорит по-русски? Шаг вперёд, объяснить! — прокричала Мара. Её щёки были красными от ярости, а не от мороза. Глаза блестели, дрожали ресницы, сухие губы сжались в узкую линию. Из чёрных кос выпала тонкая прядь. Руки покраснели от холода. Над дулом пистолета, который она всё ещё держала высоко над головой, поднимался дымок. — Объяснить! — не выдержала она. — Кому-то переводчик нужен?! — вдогонку прикрикнул старшина, щёлкая магазином своего пистолета.

*

Снежная охотница Они пели всю дорогу к чуму, в котором собирались старейшины. Они хрипели на морозе, Набтине закашлялась, Салейко едва не сорвала голос, но это были мелочи. Они кричали так громко, как могли, потому что спрятаться можно только притворяясь, что тебе нечего скрывать, а если спрятаться не получится — получится напугать. Варук, Кока, Салейко, Набтине, Сарма и даже Туйкы вошли в чум и оказались перед десятком старейшин и Есяконе. Кока казался слишком тихим. Салейко смело посмотрела в глаза сначала каждому из старейшин, затем в глаза Есяконе. Набтине сжимала руки в кулачки. Сарма стоял позади неё. Лицо мятежника Туйкы было непроницаемым. А Варук была зла, и, прежде чем сказала первые слова, уже чувствовала, как в груди нарастает дрожь. — То, что вы делаете — неправильно, — спокойно заявила она. — И не мы одни так думаем. Вы подвергаете нас опасности, позволяя им оставаться здесь. И ездить на разрушенные станции… — Вы подняли на уши всё стойбище! — вскрикнул один из старейшин. — Только попробуй, Варук, — произнёс Ирико, побледнев от ужаса. — Как вы вообще посмели!.. — То, что мы делаем, спасает тебе жизнь, — отчеканила Есяконе, глядя на Варук в упор. — Сворачивай своё маленькое восстание. Ты этим ничего не добьёшься. Есяконе была в повязке с серебряными монетами и нитями бисера. Волосы убраны назад, каждая прядка приглажена и ни единый волосок не выбивается из её длинной косы. Её нос и щёки ещё были румяными — она совсем недавно вернулась с улицы, но успела согреться и её ягушка была распахнута. — Вы правда думаете, что если бросить волкам кусок мяса, то они не сожрут вас, когда вновь проголодаются? — продолжала Варук, никого не слушая. — Волк вечно голодный по своей природе. Что вы будете делать, когда кончится мясо? Будете тянуть жребий, кого из своих бросить на растерзание? Пока вы, Есяконе, не останетесь последней? — Если мне придётся бросить волкам кого-то из нас, я пойду первой и умру за тебя, твоих друзей, отца и весь мой народ, — Есяконе сделала к ней шаг. — А ты пожертвовала бы собой ради тех, кого, как ты думаешь, ты защищаешь? — Не раздумывая, — ответила Варук. Но её голос дрогнул. Ей было о чём раздумывать. — Только в войне, которую ты нам предлагаешь, люди погибнут прежде, чем ты успеешь глазом моргнуть. К чему ты ведёшь их? Ты хочешь утолить свой гнев. Тебе перестали помогать тудако? Набтине, Сарма и Туйкы недоумённо покосились на неё. Они впервые слышали о том, что их бесстрашный лидер испытывала унизительную слабость к тудако. Взгляд Варук метнулся за спины старейшин и наткнулся на лицо Пэко. Она нахмурилась, глядя на Варук. В коротких волосах седина. На усталом лице морщины. В глазах грусть. Предательница. — Тудако не лечат, а дурманят, — Варук выудила из памяти слова Нанако; она должна была сохранить своё достоинство любой ценой. — Мой разум больше ничем не одурманен. Волки не наедятся. Федерация будет уничтожать нас. Выслушайте меня. Хоть раз представьте, что вы можете не знать ответы на все вопросы! Есяконе улыбнулась холодной улыбкой, которая не коснулась её глаз. — К сожалению или к счастью, опыт всегда побеждает горячку юности. — Опыт уступок и испуганного поджимания хвоста? Есяконе приблизилась к Варук вплотную, по-матерински погладила её по щеке. Варук вздрогнула. Есяконе видела её насквозь: Варук до сих пор давила в себе мысли о том, что её матери больше нет в живых. Они всё ещё мешали ей спать по ночам. — Ты не знаешь, с чем имеешь дело. Ты не видела того, что видела я, — спокойно произнесла она, её голос убаюкивал. — Мы не выступим против Федерации. Мы продолжим заключать договоры, какими бы они ни были. И ты, Варвара Яр, больше с места не сдвинешься без моего ведома. Никто из твоих друзей и союзников не сдвинется с места, — Есяконе окинула взглядом Коку и Салейко, Набтине и Сарму, сжала губы, посмотрев на Туйкы. Варук чувствовала, как внутренняя дрожь выходит из-под контроля. Дай дрожи волю — и она не позволит ей сказать ни слова. Варук замолчит и проиграет. Ей нужно время. Больше времени. Гнетущее молчание давило на неё, как лёд во время ледохода давит на песчаный берег моря. Есяконе была в своей стихии. Она была прекрасным оратором и тонким и расчётливым лидером. — И если кто-то из вас сделает ещё хоть шаг, мы вернём с воли всех детей и запретим им камлать. Север полуострова небезопасен. Никто из детей не должен попасться в руки Федерации. Слова ударили поддых. — Вы не можете, — тихо возразила Салейко. — Есяконе, это недопустимо. Дети не должны так страдать. Нельзя ломать их природу через колено, — поддержала Набтине. — Это дар духов! — Вы не можете заставить их разорвать связь с духами. Духи будут разгневаны, — сказал потрясённый Сарма. — Они правы. Так нельзя. Кока едва пошевелил губами, произнеся это. Ирико смотрел на него, как сыч на добычу. Кока никогда не шёл против него. Никогда не разочаровывал отца. Варук на секунду всерьёз поверила в то, что не ведёт своих друзей ни к чему хорошему. Она уже просила у Коки больше, чем он мог дать. У Коки, который и без того пострадал сильнее всех, который отдал ради её авантюры самое дорогое, что у него было. Свобода того стоила, ведь так? — А что по-твоему правильно, Николай Яр? — спросила Есяконе, но в её голосе таилась буря; она безошибочно нашла их самое слабое звено и ударила по тому, кто не сможет защититься в споре. — Позволить им привлечь к нам ещё больше внимания Федерации? Представь себе, что ты капитан ледокола. И ты нашёл кучку детей со стадом оленей. За кого ты их примешь? Что придёт тебе на ум? Что они беспризорники, способные устраивать диверсии внутри государства? Люди и за меньшее получают высшую меру наказания. Кока выглядел так, словно его бросили в ледяное море. А затем в кипящий гейзер. Он не мог вытянуть из себя ни слова, лишь смотрел в глаза Есяконе, испуганно приоткрыв рот. — За преступления твоей сестры полагается расстрел. Ты этого хочешь для неё и всей своей семьи? — Прекратите. Оставьте его. Это я говорю с вами от имени всех, — вступилась Варук, но Есяконе не обратила на неё никакого внимания. — А ты, Туйкы? Что думаешь? Как насчёт твоих братьев и племянников? В братских могилах немного места для бунта. Она посмотрела на Салейко. — Ты всегда была славной и умной девочкой. Война не выход, Салейко, милая. Война уносит жизни. Тебе ли не знать, как ценна человеческая жизнь? Это будет неравная война. И они поразительно быстро одержат победу. Мы исчезнем, и с нами исчезнут наши духи. Салейко не выдержала и опустила взгляд на свои руки. — А что всё это принесёт вам, Набтине, Сарма? Ведь вы скоро станете родителями. Какой мир увидят ваши дети? И увидят ли они хоть что-то? Появятся ли они на свет? — Хватит! — вскрикнула Варук. Она вложила в этот крик всю свою злость. Есяконе замолчала, выжидающе глядя на неё, давая право сделать ответный выпад и снова проиграть. Варук лихорадочно подбирала слова. Вряд ли она выглядела грозной воительницей, скорее была похожа на всё ту же куропатку, готовую расплакаться. Если куропатки вообще умели плакать. И всё же, Есяконе может быть старше неё и вдвое, и втрое, она может обладать всей мудростью мира, но в одном она ошибалась. Дети были не слабостью хасава, а силой. — Если я что-то и узнала, наблюдая, как метель забирает их жизни в обмен на жизни наших ребят, которые отобрали они… — зло начала Варук, и недобрый огонёк блеснул в её глазах. — …так это соотношение сил. Полуостров может стать неприступной цитаделью, если мы того захотим. Добыча нефти и газа здесь может полностью остановиться, если мы захотим. Мы держим в руках рычаг. Если мы потянем за него, они не посмеют приблизиться к нам, как они не смеют приближаться к замёрзшим станциям без проводников. — Правда? И что же цитадель будет делать, когда нам отрежут дорогу к районному центру? Когда нас лишат половины еды, инструментов для наших нарт, тканей, посуды? Варук прикусила губу. — И если тебя не волнует, что будет делать твой народ, то хотя бы подумай: что будешь делать ты? Что ты будешь делать, когда останешься одна? Ты ведь хорошо знаешь, что такое одиночество. Вот на что ты обрекаешь себя. Это не я, а ты останешься одна на пепелище. И твой жених никогда не вернётся к тебе. А если вернётся… Она сощурила глаза, на мгновение сжала губы. Готовилась добить. Варук выпрямила плечи. Удары нужно принимать с достоинством. — Мы обе знаем, что он не поймёт тебя так, как я. Ты разобьёшь его сердце. Уже разбила. Варук смотрела ей в глаза. Глаза, полые силы, за которой от внешнего мира прятался необъятный страх. Варук слишком хорошо знала, каково это — отвечать за людей. Что бы ни говорила Есяконе, Варук была не последней дурой. Она была как минимум предпоследней! Есяконе боялась так же, как все остальные, и так же, как остальные, она не знала, что делать. Никто никогда не знал, что делать — таков был простой закон взрослого мира, который Варук открыла, глядя на неё, на свою мать, когда та была жива, на свою бабушку, на отца, на Коку и Салейко, на Хэно — на всех. На самом деле никто из взрослых понятия не имел, что будет дальше. Каждый жил моментом, чем-то знакомым, чем-то, что можно было предсказать — весной, ледоходом, забоем оленей, охотой, рыбалкой, ледоставом, зимой. Их жизнь была идеальным циклом, не терпящим отклонений, потому что отклонения несли опасность, путали будущее. Поэтому дед Кыт с его загадочными услугами и глупыми предсказаниями был так нужен хасава. Он утешал. Он не только тыкал пальцем по твоему больному месту, но и говорил, что эта боль точно уйдёт через день, что падежа скота в этом году не будет, что зима будет суровой или совсем наоборот — не случится никаких катаклизмов. Говорил, когда и кто поженится, когда родятся дети, и какими они вырастут, обещал удачу на промысле охотникам и рыбакам. Но ни он, ни Пэко, ни кто бы то ни было ещё, не обладали силой по-настоящему видеть грядущее. Есяконе не отводила взгляд. Варук в ответ тоже не сводила с неё глаз. Хотя, тысячеликий свидетель, глубоко внутри она готова была разрыдаться. Ничего никогда не будет известно. Если не сражаться, ничего не случится, а если сражаешься — никогда не угадаешь, какой будет цена. Она всегда знала это, но не осознавала, и теперь эта мысль больно ударила в самое сердце. Всё действительно зависит от них. Они должны всё сделать сами. Им не на кого положиться, кроме самих себя. Если они оступятся, у них не будет будущего. На улице раздался выстрел. Старейшины вздрогнули. Кока, Салейко и Сарма резко обернулись. В полной тишине голос Мары Кожевниковой прокричал: — Объяснить! Есяконе оттолкнула в стороны Варук и Коку и вышла наружу. Варук последовала за ней. — О, прекрасно! Наконец-то, чёрт побери, кто-то удостоил меня своим присутствием! Это стоило мне целого патрона, — Мара взмахнула заряженным пистолетом, словно он вовсе не был смертельным оружием. — Вперёд! Я с удовольствием выслушаю вас. Есяконе, казалось, потеряла дар речи. Мара выглядела как-то неправильно. Ушло её обыкновенное спокойствие, исчезло мрачное выражение лица, пришла ярость. — Отсутствие оправданий — это признак вины, — медленно произнесла Мара. — С кого мне начать новый допрос? С вас или с кого-то из ваших людей? Воцарилось молчание. Варук смотрела на Мару, и видела, что и в ней скрывается страх. Но чего она боялась? Дроби в охотничьих ружьях хасава, способной убить разве что белку? Восстания, которое она не сможет подавить? Наказания за провал? Что же такое видела Есяконе, что заставило её бояться Федерации как огня? Видела ли Мара то же самое? Или была очередной бесчувственной тварью, из которой вытравили всю жалость? — Мне не нравится ваше молчание. — Я думаю, мы можем обсудить всё наедине, Мария Григорьевна. Я всё объясню. Клянусь. Сейчас не место и не время. — А это мне решать! Не смейте затыкать меня! — крикнула Мара. — У человека с оружием есть право требовать. Я хочу знать, почему ваши люди нарушают запрет на собрания. И почему вы собираете совет старейшин, прекрасно зная, что он запрещён? Почему не исполняете мой приказ? Со всех сторон послышался топот пары десятков сапог. Солдаты окружили толпу у чума и наставили на людей автоматы. Мара улыбнулась. — Рассказывайте, ваша милость. Теперь мы с вами говорим на равных. Теперь ослушаться меня чуть-чуть сложнее, правда? Давайте. Как одна образованная женщина с другой. — У детей возникли разногласия с родителями. Я имею право разрешить их, не прибегая к помощи занятых людей из органов безопасности. — Это правда? — громко спросила Мара, оглядывая хасава, испуганно жавшихся один к другому, и бледных старейшин, и детей, стоявших среди них с высоко поднятыми головами. Никто не отвечал. — Это правда? — переспросила Мара, теряя терпение. Варук часто дышала и не могла понять, что такое дёргалось внутри. Она знала, что немногие из тех, кто собрался вокруг чума, знали русский язык достаточно, чтобы понять витиеватую речь Есяконе или отрывистые гневные выкрики Мары. Они не могли ответить ей. Только она могла. — Это правда, — проглотив гордость, произнесла Варук. Мара всплеснула руками. — Варя? Не ожидала. В чём же была ссора? Расскажи мне. Я жажду услышать. Я и мой пистолет. И все эти парни с автоматами. Есяконе, казалось, не могла выдержать этого. Её руки подрагивали, на щеках выступили красные пятна, губы пошевелились, не издав ни звука, прежде чем с них сорвались слова: — Такие ссоры случаются каждый год. Из-за помолвки, из-за избрания нового старейшины… Мара выгнула тонкую чёрную бровь и прервала Есяконе: — Неужели недавно были выборы старейшины? Почему я слышу о них впервые? Вы не очень хорошо врёте, правда? Обычно вы предпочитаете изворачиваться при помощи правды и полуправды? Есяконе нервно дёргала пальцами, сцепляя их в замок за спиной и расцепляя, сцепляя и расцепляя, снова и снова. — Давайте поговорим об этом в чуме, в присутствии всех старейшин и ваших солдат, если вы настаиваете. — Ты держишь меня за дуру? — тихо произнесла Мара и щёлкнула затвором пистолета, посылая патрон в патронник. — Прошу вас. Я всё объясню. Это недоразумение. Мудрейшая Есяконе не знала, что сказать. — Это моя вина, — Варук сделала шаг вперёд. — Семья Сегой просит разорвать мою помолвку с племянником старейшины Сегой. И обвиняет меня в измене. Кока глубоко вздохнул и положил руку ей на плечо, но Варук повела плечом и сбросила её. Последнее, что ей было нужно — его жалость. — Интересно, что для этого вам не понадобились ни Глеб, ни старейшина Сегой. Я знаю, как она выглядит, и её здесь с вами нет, — большой палец Мары нежно поглаживал рукоятку пистолета. Словно её и пистолет связывала такая же любовь, как Варук и старичка Нюдяко. Варук передёрнула плечами. — Глеб мог доложить вам. — О том, что вы нарушаете приказ? Разумеется! — Мара приподняла уголок губ в жуткой полуулыбке. — Всё ещё думаешь, я клюну? — Это правда, — произнесла Варук. — Неудачный аргумент. Не убедила. Ваша милость? — Мара повернулась к Есяконе. — Не надумали говорить? Время уходит. — Я настаиваю на разговоре наедине, — отчеканила Есяконе. Монетки на её повязке тихо звякнули, столкнувшись друг с другом. — У вас есть секреты от ваших людей? — У меня есть гордость. — У вас есть наглость. — О, вы ошибаетесь. Наглость есть только у вас. — Я с удовольствием поделюсь. Последний шанс, ваша милость. Говорите. Есяконе молчала. Шли секунды. Ждать было невыносимо. Варук раскрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, придумать какую угодно спасительную ложь, но едва она сделала ещё один шаг вперёд и подняла руку, чтобы взять слово, терпение Мары лопнуло. Она подошла к Варук, схватила её за запястье, выволокла вперёд и вывернула руку за спину. Варук вскрикнула и дёрнулась, но не смогла вырваться из стальной хватки. Секундное замешательство стоило ей второй руки — Мара поймала второе запястье, заломила её руку за спину, рванула обе руки вверх и заставила Варук согнуться пополам и взвизгнуть от боли, пронзившей плечи. Перед глазами Варук заплясали звёзды вперемешку со всполохами северного сияния. Мара перехватила её запястья, чтобы держать их одной рукой, отчаянная попытка Варук вырваться не увенчалась успехом, и через секунду напротив её виска оказалось дуло пистолета. Варук слышала, как стук крови в ушах отдаётся грохотом, точно где-то в голове мчался поезд. Она слышала, как стучат по рельсам колёса товарняков, проходящих через маленький вокзал райцентра — звуки были удивительно похожи. — Так-то лучше. Итак. Что вы обсуждали с Есяконе? Никаких семейных драм. Никаких сказок про измены и помолвки. Я тебе не чёртова сваха. Тёплое дуло пистолета коснулось кожи на виске. До правого уха донеслось дыхание Мары. Дыхание смерти. Варук сморщилась. Руки пульсировали и затекали. Боль резонировала в теле. Как-то неудачно они спрятались у всех на виду. Вот в следующий раз они, пожалуй, пошлют на переговоры кого-нибудь одного. К чёрту ухищрения. — Ты всё ещё «плохо понимаешь по-нашему»? — Мара снова дёрнула её руки вверх. Хватка как у мужчины. От боли на глаза навернулись слёзы. — Я знаю, что это была ложь. Невинная маленькая ложь, чтобы не вести со мной светские беседы. Ты болтала с нами на попойке. Ты понимала нас. Ты говоришь так же хорошо, как все остальные в вашей семье. Отвечай, — деланно спокойно подытожила Мара, — или эта пуля оторвёт тебе полбашки. Молчи. Пусть стреляет. Молчи. Молчи. Варук зажмурилась. Руки гудели от боли. От неё было некуда деться. Слёзы стояли в глазах и не катились по щекам. А вот это славно. Очень славно. Ноги дрожали. Их было трудно убедить в том, что смерть — вовсе не худший итог жизни. Варук слышала тревожный шёпот, скользнувший где-то в толпе. Ей казалось, она даже чувствовала, как её отец затаил дыхание, как Салейко выдохнула и по её спине побежали мурашки, как Кока напрягся, судорожно рыская глазами в поисках выхода и разглядывая каждого из солдат, выставившего вперёд автомат, лишь бы не видеть, как его сестре выворачивают руки под неестественным углом. — Ты когда-нибудь слышала о пытках средневековья? — прошептала ей на ухо Мара. Мягкий голос обещал новый приступ боли. — Я видела вещи пострашнее. Я не умею снимать кожу, но я могу подвесить тебя на канате таким образом, что тебе оторвёт руки. И прострелить голеностопный сустав. Знаешь, где он находится? А, чёрт с тобой. Потом я прострелю тебе колено, и это только с первой ногой. Варук показалось, что мурашки Салейко перекинулись на неё. — Я не буду говорить так, — произнесла она. — Сначала отпусти меня. Её голос звучал ещё более жалко, чем она предполагала. — Тогда ты будешь со мной драться, а не говорить, — хмыкнула Мара. — Я думала, мы стали подругами, Варя. Мне очень нравятся твои собаки. Но мне совсем не нравишься ты. — Привыкнешь. Вся семья привыкла, — фыркнула Варук. — Хороший настрой. Мара толкнула её на землю, не выпуская её запястья. Предплечья взвыли от боли. — Не делайте этого, — произнесла Есяконе. — Прошу вас, — голос Ирико дрогнул. Варук зажмурилась. Дуло пистолета упёрлось в её затылок. Она выстрелит. Нет, не выстрелит. Выстрелит. Не выстрелит. Да. Нет. Да. Нет. Да?.. — Рядовой Ложеницын. Оттяните ей ногу. Рядовой Соколов. Держите руки. — Пожалуйста, не надо! — вскрикнула Есяконе. — Варук, нет! Варук! Салейко вскрикнула. Кока закрыл глаза и крепко обнял её за плечи. Набтине сжалась в комок. Сарма скривился и опустил голову. Сквозь ряды потрясённых хасава протиснулись рядовой Ложеницын и рядовой Соколов, на их лицах были решимость и злость. Варук взвизгнула и стала вырываться, но Мара пнула её в бок и сильнее прижала к земле. Варук хватала ртом воздух. Всё, о чём она могла думать, — боль. И всё, о чём она могла мечтать, — чтобы боль ушла. Снег дышал холодом, и этот холод просачивался сквозь штаны, толстые зимние юбки и малицу. Она могла прекратить всё это в мгновение ока. Она могла постоять за себя, но защитить себя, значит оставить беззащитными всех, кто ей дорог. Раскрыть секрет, который может стоит жизни тысячам людей. Выбор прост. Покорно лишиться ноги или сжечь Мару Кожевникову дотла. На решение — две секунды. Варук зажмурилась. Нет. Она не Есяконе. Она не бросится на жертвенный алтарь ради других. Раз. Два. Выбор прост. Она глубоко вдохнула и прошептала: — Именем духа с тысячью лиц. Она почувствовала это: что-то едва уловимое, просочившееся из мира по ту сторону в её тело, а из её тела — в мир по эту сторону. Тонкий поток ветра толкнулся в ладонь, и она схватилась за него, слегка сжав онемевшие пальцы. От земли, с того её крошечного клочка между Марой и Варук, поднялся столп пламени. С жутким шипением он рванул вверх и поднялся на несколько метров над землёй. Его жёлтые языки лизнули руки Мары и совсем не задели Варук. Мара закричала и отскочила прочь, огонь затрещал и взорвался, разбрызгивая снопы искр. Солдаты охнули, отвернулись и закрыли глаза руками. Искры ударились оземь и разбились, превратившись в дым. Пламя обратилось дымом. На снегу остался жжёный след. А Мара всё кричала. Она барахталась в сугробе и била рукой по чистому снегу. Рукав её шинели поедало жёлтое пламя. Пистолет валялся в стороне. Варук слышала Глеба, но не видела, откуда он появился. — Дорогу, чёрт побери! Дайте пройти! — прорычал он, пробираясь сквозь толпу. — Дорогу, дорогу! Чего стоишь?! За ним следовал рядовой Бережных. Они подскочили к Маре, засыпали её обгоревший рукав снегом и стали хлопать по нему, пока не потушили огонь, и рукав не начал дымиться. Мара смотрела на свою руку, почерневшую в мгновение ока, дикими глазами, по её щекам бежали слёзы. Но больше она не издала ни единого звука. Варук тяжело дышала. В груди трепыхалась знакомая эйфория. Разряд оставил после себя лёгкость и тепло, которые никогда не могли дать тудако. То самое нечто, по которому она так скучала. То нечто, без которого она не могла жить. Варук сморщилась и схватилась за правый бок. Она медленно поднялась с земли и тут же оказалась в руках отца. Ирико прижал её к себе, шепча глупые молитвы — первое, что приходило ему в голову, — и без конца повторял: — Живая, живая, живая… Варук что-то мычала в ответ. Язык не шевелился. Секунду назад она представляла, как теряет сознание от боли и умирает от гангрены неделю спустя. Секунду назад она уже была то ли одноногим инвалидом, то ли мертвецом. Но нога была на месте. Она шевелилась. По ней бежала мерзкая щекотка — призрак той боли, которую Варук не довелось испытать. Она судорожно оглянулась на тех, кто стоял вокруг: Сарма и Набтине прижались друг к другу, Кока замер, Салейко неотрывно смотрела на Мару, Туйкы качал головой так, словно был готов в следующую же секунду ринуться в бой. Старейшины. Один, второй, третий, пятый, седьмой… Куда исчезла Пэко? Глеб и Бережных помогли Маре подняться на ноги. Её правая рука безвольно висела вдоль тела. От запястья и до локтя её покрывала чёрная корка обуглившейся шинели. Варежка обгорела, но пальцы каким-то чудом остались целы. Какая жалость. Варук встретилась с Марой взглядом. — Арестовать, — спокойно приказала Мара. — Нам некуда её арестовывать! — громким шёпотом возмутился Глеб, поддерживавший её под левую руку. — В срубе есть погреб. Пусть охладится. Ирико крепче прижал к себе дочь и с ненавистью посмотрел на Мару и Глеба. — Я не отдам её. — Всё будет хорошо, пап, — произнесла Варук. — Я справлюсь. Может быть, ей снова представится замечательный случай расстаться с ногой, руками или всеми конечностями разом. Эйфория тонким огоньком свечи теплилась внутри. Послевкусие от камлания всегда оставалось надолго. С ним она готова была пройти через что угодно. Она отстранилась, Ирико послушно выпустил её из рук. Он выглядел как человек, которого поломали изнутри. Он выглядел как Кока, когда у Салейко случился выкидыш. «Люди погибнут прежде, чем ты успеешь глазом моргнуть. К чему ты ведёшь их?» — Шевели ногами, — раздался спокойный голос Мары. К Варук приблизился рядовой Бережных. Стащил с плеча ремень автомата и взял её на мушку. Варук грустно хмыкнула и подняла руки. Бережных провёл её мимо Мары. Варук остановилась и посмотрела ей в глаза. Не такие холодные и равнодушные, как казалось издалека. В её глазах всё ещё стояли слёзы. Она стискивала левой рукой правое предплечье, на её щеках застыли желваки — она стиснула зубы, чтобы не застонать и не показать слабость. — Что за фокусы с огнём? — Мара сжала губы, дожидаясь ответа. — Я не слышала, чтобы в райцентре продавался хоть один фейерверк. Варук непонимающе вскинула брови. — Чувствуешь себя выше других? Приятно скручивать маленькую девчонку? — Я бы сделала то же самое и с твоим братом. Но ты оказалась ближе. — Ты просто не видела моего жениха. Варук заметила, как Глеб напрягся, стоя рядом и стараясь не смотреть на неё. Ничего, дорогой. Бояться нужно не Нанако. Бояться нужно меня. — Мой пистолет был бы рад увидеть кого угодно. — Ты не получаешь удовольствия от того, что делаешь, — Варук смотрела ей прямо в глаза. — Ты могла бы стоять на другой стороне. — Ты могла бы не молчать и спасти своих людей. — У тебя две души, это правда? Удар ниже пояса. Точный и безжалостный. Варук чувствовала полную власть над этой злобной чужачкой. Ничего приятнее она в жизни не испытывала. Мара забыла о боли, схватила её левой рукой за грудки и с силой оттолкнула назад. Варук наткнулась спиной на дуло автомата Бережных. Рядовой Бережных испуганно вздохнул и сделал шаг назад. — А вот эти разговоры могут стоить тебе жизни. — Любые разговоры будут стоить мне жизни, — огрызнулась Варук. — Но именно этот может стоить жизни тебе. Мы не осуждаем людей за то, какими их сделали духи. Но твои люди — убивают за это. Подумай, на чьей стороне ты будешь своей. Мара склонила голову набок. Разъярённый бык, способный уничтожить её одним смертельным ударом. Варук видела ярость, плещущуюся в её глазах, и больше всего на свете ей хотелось прокричать её секрет так, чтобы его услышал каждый солдат. Поверит или нет — не важно. Сомнение останется в их головах навсегда. И Мара потеряет над ними контроль. — Не смей подвергать сомнениям мою верность моей стране, — прошипела она. Варук раскрыла рот, чтобы оборвать карьеру этой безумной девчонки раз и навсегда, но не успела произнести ни слова. — Стойте! Вместо голоса Варук прозвучал голос Пэко. — Пустите девчонку. Она ничего не знает. Наивная и глупая. Она ничего не знает, — повторила Пэко, вырвалась на середину круга и бросила на снег разбитую керосиновую лампу. Мара зарычала. — А у тебя что? — Пэко Тогой, — сообщил ей Глеб. — Шаманка. Мара медлила с ответом, явно пересиливая боль в руке, чтобы слабый голос не выдал, как она страдала. — О, наслышаны! — Это был фокус. Мой фокус, — заявила Пэко. Несчастная, осунувшаяся Пэко с бледными глазами, протянула Маре кусок ткани, сжала его и стукнула друг о друга свои кулаки, словно пыталась высечь из них искру. Что-то щёлкнуло. Тряпочка загорелась в её руках. Пэко метнула её на землю. Тряпочка вспыхнула жёлтым огнём, бросив жёлтые блики на Мару, Глеба, Варук и Пэко, и через секунду погасла. — Керосин, — Пэко кивнула на разбитую керосиновую лампу: из неё торчали осколки стекла, с которых на снег падали прозрачные капли. — Это я подговорила её. Варук сделала так, как я велела. Мара задумчиво посмотрела на сгоревшую тряпочку. Затем склонила голову вправо и принюхалась к запаху своей шинели. Варук знала наверняка: она не могла пахнуть керосином. На ней не было керосина. Её обжёг огонь, загоревшийся из ничего. Огонь, пришедший с той стороны. — Соколов, ты ведёшь шаманку. Разделим их по разным погребам. — Погреб только один, товарищ лейтенант! — Иди к чёрту! — прикрикнула Мара на Соколова. Она побледнела и покачнулась. Сжала губы. Сморщила лоб. Боль одолевала её. Варук не смогла подавить довольную усмешку. — Кляп ей в рот, — немедленно гаркнула Мара. Она пихнула Глебу свою толстую варежку. Глеб покачал головой и кивнул, посмотрев Варук в глаза. — Открой рот. Пожалуйста. Я не хочу этого делать. Клянусь. — Так не делай! — перебила его Варук. — Червяк и слабак, вот ты кто! Оленье дерьмо, гнилой червяк! Который только в этом дерьме и ползает! — Это твоя вина, а не моя. — Гайденко, ты ещё будешь её уговаривать?! — вспыхнула Мара. Варук закричала, что было мочи: — Она притворяется! Она извр… Глеб закрыл её рот рукой. — Нет. Не смей. Это моё оружие, — произнёс он, склонившись над ней. — Замолчи. И не издавай ни звука. Ты зашла слишком далеко, маленькая шпионка. Пожинай свои плоды. Жуй варежку. Он убрал руку и насильно сунул ей в рот скомканную варежку. Варук чуть не укусила его. Глеб выругался. Соколов снял свой шарф, и Варук обвязали им голову, чтобы она не смогла выплюнуть кляп. Пэко бросилась к Маре, но её схватил рядовой Ложеницын. — Пустите девчонку! Варук не виновата! Это была я. Это была я! — закричала она, неистово вырываясь. Пэко была сильнее Варук, и удержать её было гораздо сложнее. Мара кивнула ещё одному солдату. Он протиснулся вперёд через потрясённую толпу и ударил Пэко прикладом автомата. Пэко вскрикнула. Он ударил её ещё раз. Она перестала сопротивляться. Мара снова стиснула правое плечо, пытаясь побороть боль. Её губы дрожали, но голос звенел, как сталь. — Это мне решать, кто виновен, а кто нет.