Ледоход

Блаженный пророк Ялька и Едэй слышали звук выстрела, но после стойбище накрыла тишина. Вскоре к часовому подбежал солдат, что-то прокричал, и они оба скрылись среди чумов: путь был свободен, но не дольше, чем на несколько минут. — Получилось! Как они это сделали?! — восторженно вскрикнула Ялька и от счастья крепко обняла своего младшего брата. Едэй смутился, улыбнулся и неловко обнял её в ответ. Когда она обнимала его в последний раз? В далёком детстве, когда смотрела за ним, трёхлетним сосунком, которого надо было носить туда-сюда, потому что его маленькие ножки тонули в сугробах? Вдали на фоне лилового сумеречного снега показалась тёмная фигура и замахала руками. Рядом с ней появилась вторая фигура и махнула рукой лишь один раз. — Наши. Чисто, — Едэй выдохнул. — Пошли, пошли, пошли! — Ялька сорвалась с места, и они с Едэем побежали прочь через огромное снежное поле. Они держали под уздцы головного оленя в шестёрке, запряжённой в нарту Едэя. Олени трясли головами и радостно бежали за ними, снег шуршал под полозьями саней и под их проворными ногами. Не успев пересечь всё поле — давно перерытое оленьими копытцами, без следа ягеля под покровом снега, — брат и сестра остановились. Ялька повернулась к Едэю и с серьёзным лицом поправила капюшон его малицы. Едэя закутали с головы до пят, а в нарту ему положили ещё шкур, чтобы наверняка не замёрз по дороге. Нарта была тяжёлой. Кроме шкур на неё уместили мешок с едой, старенькую палатку и увесистую связку хвороста. — Давай, мелкий. Ты всё сможешь. Я верю в тебя. Ялька кивнула сама себе. Едэй на всякий случай кивнул ей. Ялька оглянулась — тёмные фигурки вдали всё ещё стояли на стрёме. Она вдруг снова обняла брата и похлопала его по спине. Второе объятие за пять минут! Едэй широко распахнул глаза. Ялька бьёт все рекорды. Чем на это ответить? Следует ли ему сказать «спасибо»? — Ничего не бойся. — Я и так не боюсь. Конечно, он лукавил. Едэй едва ли мог перечислить все те вещи, которые до ужаса пугали его. Он определённо начал бы список с белых медведей, и бурых медведей, и медведиц с медвежатами, и голодных самцов медведей, как раз выползших из зимней спячки, и медведей-оберегов из дерева — они явно были созданы, чтобы наслать на беззащитного человека сразу несколько медведей. У деда четвероюродного брата знакомого сестры его друга был такой оберег, и угадайте, как он закончил! Его загрызли медведи! А его кости потом обглодали волки! — Не боишься? Нет, тогда лучше бойся всего, и чуть что доставай ружьё и стреляй в любого подонка, который встретится тебе на пути, — продолжала наставлять Ялька. — Особенно если это медведь или волки. …и куропаток. Он боялся куропаток, потому что они жутко квохтали в ночи. И кукушкек. Он боялся кукушек. Кому пришло в голову спрашивать у жестокой твари, подкидывающей своих детей чужим птицам, о том, сколько ему осталось жить? Безумие. Спросишь ведь, а она возьмёт и замолчит. — Если волки, я костёр разведу, — смущённо поправил Едэй Яльку. Если волки, он будет визжать как девчонка. Но судить его будет лишь тундра, ведь рядом не будет никого, чтобы наорать на него и обозвать идиётом. И визжать он будет с ружьём в руках. Тысячеликий дух, как же он будет скучать по старшей сестре! — Будь осторожен. Не потеряй компас. Лучше стреляй, и только потом разбирайся, в кого стрелял. — Клянусь. Обязательно. Так и сделаю, — Едэй снова кивнул. — А если это заяц? — Стреляй и жарь его на костре, пока отгоняешь волков. — Зайцы жёсткие. Кролики лучше. — Иди уже. Береги себя, оболтус, — Ялька улыбнулась и отошла в сторону. Едэй сел на нарту, тряхнул поводья, и олени побрели вперёд. Ялька гневно всплеснула руками. — Давай быстрее! Шевелись! Ты что, на прогулку собрался?! Вот щас как тебя пристрелят, будешь знать! Едэй оглянулся на неё, и понял, что его тиранша-сестра безумно переживала за него. Ещё чего не хватало. Разве мало он переживал сам за себя? Едэй подхлестнул оленей. Нарта побежала быстрее. Вскоре он остался один на теле бесконечной белой матери-тундры. Стойбище было далеко позади. По плану Варук у каждого из них была своя роль, и Едэя ею, разумеется, тоже не обделили. Он ехал далеко на север.

*

Рыцарь зелёной луны — Давай нож, сейчас всё срежем. Это была та самая шинель, которую Мара когда-то сносила к швее, превратившей бесформенный мешок в мешок приталенный. Вряд ли теперь её можно будет носить. Алла начала резать рукав, оттянув ткань там, где она пригорела к коже. Мара заорала от боли. Глеб предложил ей прикусить деревяшку, которую он вытащил из поленницы. — Зад свой прикуси! — Чтобы не кричать. Ты же не хочешь, чтобы все знали, что ты слабачка? — разозлился Глеб. В этом был резон. — Хорошо. Но если у меня в языке окажется хоть одна заноза, ты эту палку сожрёшь у меня на глазах, — Мара открыла рот, Глеб сунул ей между зубов толстую ветку, не очищенную от грязной коры, и сразу же отдёрнул руку, наученный горьким опытом прошедшего дня. — Как скажешь, Машенька. Мара со злобным рыком рванулась вперёд, но Бережных удержал её. Мара выплюнула деревяшку. — Пусти! Я его изобью даже одной рукой! — Мара Григорьевна, нет, — Бережных потряс головой. — Сидеть! То есть, лежать! — прикрикнула на неё Алла и вставила ей между зубов деревяшку. — У тебя мозгов как у него, если ты даёшь себя провоцировать. Два петуха, чёрт вас подери. Одна другого лучше! Алла крепко держала её правую руку и безжалостно и методично отрывала пригоревшие к плоти кусочки ткани при помощи пинцета из аптечки, одолженной у взвода Боброва. Пригоревших кусочков ткани было немного — в основном около запястья, где шинель, сгорая, как бы сплавилась с рукавом кителя и вязаной кофтой. Процесс был не из приятных. Мара сдавленно стонала. Каждую секунду она хотела убить Аллу, но рядовой Бережных прижимал её за плечи к матрасу, заставляя лежать неподвижно. По сравнению с ним, высоким и сильным, как богатырь, Глеб нервно курил в сторонке — они оба знали, что Мару ему не удержать, — поэтому он сам выбрал роль медсестры и подавал Алле всё, что она просила. Он зажёг три керосиновые лампы, поставив их вокруг руки Мары, чтобы в полутьме было хорошо видно ожоги. Но лучше бы Мара их не видела. Её рука вздулась и покраснела, как кусок раскалённого железа. От запястья до локтя по красной коже протянулись отвратительные желтоватые пузыри, которые чесались и прожигали руку болью, словно проедали плоть на пути к кости. — Ещё много? — неразборчиво из-за ветки во рту спросила Мара. — Чуть-чуть, — сообщила Алла. Мара приподняла голову и снова случайно увидела свою изуродованную руку. Ей стало дурно. Она откинула голову. Алла дёрнула очередной кусочек ткани, который потащил за собой ещё один кусочек, и Мара взвыла, сжимая в кулак здоровую левую руку. — Это не чуть-чуть! — Мы используем разные системы измерения, поэтому моё «чуть-чуть» — твоё «до черта много». — А ты точно знаешь, как обрабатывать ожоги? — У меня нет для тебя никаких доказательств. Тебе придётся поверить мне на слово. Она потянула пинцетом за следующий кусочек и полностью оторвала его. Мара выругалась. Бережных покраснел, услышав столь ядовитые слова из уст красивой молодой девушки, которую ему случилось прижимать к матрасу. — Глеб, набери снега в мой платок, — Алла дёрнула новый кусочек, Мара прокляла её так, как бабушка проклинала колхоз за то, что забил её единственную корову. Бережных от неожиданности издал смешной звук, похожий на кряканье. Глеб забрал платок Аллы и исчез снаружи. Он вернулся с узелком, полным снега. Его приложили к верхней части предплечья Мары, у самого сгиба локтя, и на несколько секунд она почувствовала себя человеком. Жар, пронизывавший руку, утих, не утихла лишь пульсирующая боль в запястье. Почему всегда боль? Почему жизнь только и делает, что заставляет её терпеть боль? Наверное, потому, что она сама раз за разом принимает решение причинять боль другим. Наверное, бог или судьба, или что-то ещё более высокое раз за разом наказывает её за одни и те же грехи. Алла деловито отдала новый приказ: — Так, бери какую-нибудь тряпку, набери в неё снега для кисти. Глеб принёс ещё один узелок. Им накрыли пальцы и тыльную сторону ладони Мары. В эту секунду она оказалась в настоящем раю. Алла оторвала последний кусочек ткани. Мара мужественно стерпела боль и не издала ни звука. Глеб забрал у неё изо рта палку. Бережных неловко отвёл взгляд в сторону. — Ты была настоящим солдатом, Мара Григорьевна, — объявила Алла и посмотрела на Глеба. — Медбрат, бинты. Глеб подал Алле бинт. — Здесь всего два. Остальные отложили для лейтенанта Боброва. Алла повертела бинты в руках, словно собиралась прополоскать их в луже и съесть, как енот-полоскун, и быстро пробежала взглядом надписи на бумажных упаковках. — Выглядят сносно, — она поднесла упаковки к лицу и втянула носом воздух. — Пахнут антисептиками. М-м-м. Двух должно хватить. — Если ты их не съешь, — фыркнула Мара. — Я люблю жевать марлю, — вдруг призналась Алла. — Могу ниточки в узлы языком завязывать. Мара от неожиданности поперхнулась собственной слюной. — Да ты талант, — уныло похвалил Аллу Глеб. — Научишь потом? Алла кивнула. Все замолчали. Бережных перестал держать Мару и неловко сидел по-турецки рядом с ней, положив на колени свои большие ладони. — Надо бы допросить их, пока они тёпленькие, — Мара первой нарушила тишину. — Надо бы не упасть в обморок, — справедливо заметил Глеб. — Я не падаю в обмороки! — Сегодня упадёшь, если будешь работать вместо отдыха. — Посмотрите на него, рыцарь в сияющих доспехах! Великодушно позволяет даме, делающей за него всю работу, отдохнуть! — Ты добровольно подписалась. — Только не снова! — крикнула Алла, собирая разорённую Глебом аптечку так, чтобы все скляночки, термометр, пинцет, эластичные бинты и прочие мелочи влезли в крошечный серый ящичек с красным крестом. — Тимофей Гаврилыч, ты свободен. Сейчас она полежит с компрессиками и будем бинтовать. Самая интересная часть! Рядовой Бережных с заметным облегчением отсел как можно дальше от остальных и сгорбился под тяжестью бытия, как креветка. Должно быть, его военная выдержка не распространялась на нарушение его личного пространства. Мара только теперь поняла, что он не любил дотрагиваться до людей. Он словно пересиливал себя в те минуты, когда ему нужно было её держать. А теперь, отсаживаясь прочь, он выглядел напуганным. Маре даже обидно стало — неужели её так противно прижимать к матрасу? Или это он так выражает свою привязанность к Алле? Она сидела в метре от него. Что за способ добиться от девушки взаимности, бросаясь от неё прочь, как от паука или таракана? Загадочный, непостижимый и недостижимый. Может, с кем-то это и работало. С Гузель, например, если она влюбилась в Мару. Но с Аллой не сработает — она была слишком общительной, чтобы клюнуть на угрюмое молчание. Вряд ли она могла распознать в этой мудрёной тактике застенчивый флирт. Мара лежала, откинув в сторону руку, обложенную холодными компрессами. Алла возвышалась над ней, напоминая солнце со своими кудряшками, торчащими в разные стороны. Глеб сел, широко расставил ноги, положил локти на колени и потёр руками лицо именно так, чтобы стать красным, как рак. Бережных, видно, усилием воли, выпрямился и поднял голову. — Самая интересная часть здесь огонь, который берётся из ниоткуда, — мрачно сказала Мара после долгого молчания, но её плохое настроение не имело ничего общего с Аллой; к ней она испытывала нечто вроде… благодарности и уважения за строгость. — Что это за чертовщина? Хоть кто-нибудь из вас об этом задумался? — Как эксперт по чертовщине, могу сказать, что в Библии о таком не написано, — хмыкнул Глеб. — Хотя в Ветхом Завете есть горящий и говорящий куст. По описанию похож на тебя. Алла хихикнула. — Это потому что ты палку во рту… — Я понимаю, когда меня оскорбляют, не надо пояснять! — взвилась Мара. — Я допрошу их. — Ты могла бы сначала поморозить их в погребе, — предложил Глеб, увлечённо ковыряя заусеницу на указательном пальце левой руки. — Разве тебе нет дела до девчонки? До твоей Вареньки? — Мара скорчила ему гримасу. — Она сложнее, чем кажется. Теперь мне скорее хочется её расколоть, — ответил он и оторвал заусеницу. — Угрожая прострелить ей колено? — осторожно спросила Алла. Мара окинула её холодным взглядом. — Ради информации можно пойти на что угодно. Особенно ради информации, которую от нас очевидно скрывают. Безопасность государства и милосердие несовместимы. Алла поджала губы.

*

Заклинательница небесного огня Вместо обещанного погреба Пэко заковали в наручники, связали ей ноги и бросили в комнате, где лежал раненый и печально известный всему стойбищу Толик Бобров. Он пыхтел во сне, изредка посапывал и не приходил в себя. Рядом с его головой на тумбочке горела керосиновая лампа — единственный источник света во всей комнате. Пэко хотела было начать кричать, будто её режут, чтобы хорошенько позабавить своих тюремщиков, но печально известный Толик Бобров заставил её отложить это мероприятие. Сначала она долго смотрела на него, сидя в своём углу. Из платка, которым замотали его голову, наружу торчал лишь белый нос — тот самый, что сопел и пыхтел. А сам Бобров был похож на тёмный холм, возвышавшийся над кроватью на фоне белёной печи, и иногда подававший признаки жизни. Как долго он так лежит? Как долго он так пролежит? Шли дни, он наверняка не мог есть твёрдую пищу. Бедолага. Трудно себе представить, как можно прожить три дня, не наевшись, как последняя псина — Пэко и подавно не представляла. Она попыталась встать. Завалилась набок и упала. Вторая попытка — тот же печальный итог. Она точно набила несколько синяков, прежде чем смогла подняться и устоять на ногах. У неё затекло всё тело. Продолжая балансировать на связанных ногах, Пэко стала извиваться, как змея, чтобы размяться. А размявшись, осторожно допрыгала до постели Толика Боброва и с горем пополам уселась на табурет около неё. Она снова долго смотрела на него, гипнотизируя взглядом его белый нос. Могла ли она чем-то помочь ему? Могла ли она помочь всем хасава избавиться от блокады, в которой они жили эти три дня? Положение было серьёзным, как никогда. Не пройдёт и недели, прежде чем оленьи стада хасава сжуют всё, что найдут под снегом в радиусе десяти километров. Если оленей не увести с опустевших полей, они уйдут сами. Пэко сжала губы. Как там Тат? Наверняка винит её в том, что она опять нашла приключений на свою неуёмную задницу. Не плачет ли Лонгало? Она всегда была такой ранимой. Толик Бобров беспомощно замычал во сне. Пэко почувствовала себя такой же беспомощной. Хорошо, что хотя бы о сыне не нужно беспокоиться. Омдё было шестнадцать, и он уже два года жил на воле. А на воле всегда было кому позаботиться о младших. Пэко лениво осмотрела комнату и наткнулась взглядом на свёрток ткани, лежавший на краю тумбочки. Из свёртка торчала костяная рукоятка ножа в форме оленя. Пэко хорошо знала последние слухи от страдальцев, приходивших к ней за помощью, и оставалась в курсе новостей, даже живя на самом краю стойбища. Она знала всё о пришельцах, их имена и слухи о них. Она прекрасно знала, что Варук что-то затевала. Но кроме всего прочего, Пэко знала достаточно, чтобы догадаться, что это был тот самый нож, которым пытались убить печально известного Толика Боброва. А сделан он был Вэсэйко Нячем. Отцом деда Кыта, который умер три года тому назад девяноста лет от роду, после тридцати лет на попечении своих многочисленных детей и внуков. Пэко прищурилась. Любопытно. Неожиданно хлопнула дверь избы. Кто-то пришёл и топтался на пороге, смахивая с обуви снег большим веником из берёзовых прутьев. Пэко даже не потрудилась занять прежнее место — место послушной пленницы, брошенной в углу на грязный половик. В комнату вошёл упитанный дядька, судя по возрасту, стоявший на пороге титула «дедушка» — старшина, помогавший когда-то печально известному Толику Боброву — а теперь, должно быть, Маре, — следить за отрядом. — Меня прислали с вами поговорить. — Как вас прислали, так я вас и пошлю. Но в обратную сторону. — Ну-ну. А вы знаете, как в застенках Гу-Гэ-Бэ говорят с арестованными? Так, что те признаются во всём, в чём им предложат признаться. — Не совестно вам, взрослому мужчине, угрожать взрослой женщине? — Связанной — нет. — Чего вам надо? — К вам придёт поговорить товарищ лейтенант… — Так вон же он. Уже лежит. Чего ж он молчит? — Не этот товарищ лейтенант. — Как же это я запамятовала? — Будьте повежливее. Мои ребятки уже поспрашивали у людей, где стоит ваш чум и кто ваша семья. Пэко замерла, но показывать слабость не собиралась. Брешет. Иначе он бы уже возмущался, что женщина не может жить с женщиной. Неправильный рычаг давления выбрал, старый ты хрен. Если давить на этот рычаг, я от тебя мокрого места не оставлю. Никто и пальцем не тронет мою семью, не поплатившись за это. Я могу выжечь тебе глаза. Или своё имя у тебя на спине. Могу свести тебя с ума. Сломать что-нибудь. Сделай только шаг. Скажи только слово. — Вы не знаете другого языка? Только насилие и угрозы? Может, я и так вам всё расскажу, — буркнула Пэко, подавляя приступ гнева и жажду мести — за деяние, которое ещё не было совершено. — Может, я сама хочу поговорить с вашей… ведьмой. — Удачи. Подумайте пока о том, что лучше здесь по-хорошему рассказать нам, что происходит, чем ждать, когда вас доставят в отделение в райцентре и допросят с пристрастием, — старшина фыркнул, похлопал её по щеке, как малое дитя, и вышел. Пэко осталась наедине с собой дымиться от гнева, словно вскипевший чайник.

*

Рыцарь зелёной луны Шаманка весь вечер сидела на табуретке и, по словам караульных, никто так и не вынудил её с этой табуретки слезть, а спихивать арестантку на пол и забирать у неё табуретку им было совестно. — Добрый вечер, — усмехнулся Глеб. — Удобно? — Мне бы не помешала шёлковая подушечка, чтобы на табуретке было удобнее сидеть, — Пэко хмыкнула, переведя взгляд на нос Боброва. — Мы здесь не обмениваться любезностями собрались. Возвращайся на пол, — приказала Мара. — Уважь старую женщину, она уже застудила свою старую спину! — Ты не старая, хватит прибедняться. И в вопросе контрреволюционной деятельности возраст не важен. Слезай. Пэко не сдвинулась с места. Жёлтый свет лампы подсвечивал крошечные, едва заметные морщинки в уголках её глаз, в уголках губ, на лбу и около носа. Даже будучи связанной по рукам и ногам она полностью контролировала ситуацию и заставляла всех делать то, что она хочет. — Она может так всю ночь сидеть, — справедливо заметил Глеб. Мара насупила брови, её красивые губы скривились. Но на Пэко злобный взгляд не оказывал никакого воздействия. Она продолжала неподвижно сидеть на своей табуретке, словно королева на троне. — Всю ночь могу, — согласилась она. — Хотите, поспорим? На мою шкуру. Просижу — выпустите меня и девчонку. — Ты не будешь такой самоуверенной, когда я повешу тебя под потолком за вывернутые руки. Пэко молчала. Её лицо было кислым и безэмоциональным. Мара играла с ней в гляделки и, очевидно, терпела позорное поражение. — Вот на тот крюк. Подвешу. Пэко надула губы и качнула головой. — Вешай, вешай. — Да хоть сейчас! — Да-да. Только так, чтобы мне не пришлось вставать, пожалуйста. — Я принесу ещё один табурет, — Глеб махнул на них рукой, исчез в проходе и вернулся с табуреткой, на которой прежде в кухне грелся караульный, ожидая своей смены. Глеб с громким стуком поставил её напротив Пэко. Пэко покачала головой, и сказала, явно издеваясь над ним: — Молодец, мальчик, не дал старой женщине застудить спину. — Ты не старая, у тебя морщинок как на попе младенца, — невозмутимо сообщила Мара. — Знаешь, как польстить, неплохо, неплохо. — Это факт. — О, как настойчиво. Я вижу, ты действительно та, о ком мне рассказывали. И моя спина благодарна тебе. Она спасена, — наигранно сказала Пэко. — Ты же говорила, что уже застудила спину. Чего там тогда спасать? — Глеб нахмурился. — Иди отсюда. Мне надо поговорить с чёрной ведьмой с глазу на глаз. — Я не ведьма. — Двудушная и не ведьма, ага. Пошёл отсюда, — повторила Пэко, повернувшись к Глебу. — Вы не очень вежливы с тем, кто принёс вам табурет. — Ты не очень вежливо вставил кляп в рот девчонке, с которой провёл ночь. Будем дальше спорить? — Я справлюсь. Иди, Глеб Палыч, — Мара отмахнулась и села на табурет, который принёс Глеб. — Это не чтобы обидеть тебя, а чтобы заставить её говорить. Вынужденная мера. Для допроса. — Как скажете, Мария Григорьевна. Глеб проглотил свою гордость и ушёл. — Я буду подслушивать, — сообщил он из-за двери. Пэко фыркнула. — Я буду говорить шёпотом, — начала она, наклонившись к Маре и дохнув на неё несвежим дыханием. — Это ради твоего же блага. Варук права. Таких, как ты… — Пэко помедлила, и её острый взгляд стал серьёзным, как никогда. — Таких, как мы с тобой, они могут так никогда и не принять. Она мотнула головой в сторону двери, за которой скрылся Глеб. Мара смотрела на Пэко, словно не поняла шутку, словно её собирались обмануть, сказав, что в шляпе не было никакого кролика, и фокусник обвёл её вокруг пальца. Она не сразу поняла, что сказала Пэко. Таких, как мы с тобой. Слова никак не совмещались со своим смыслом. Мара вдруг почувствовала себя кисейной барышней, готовой упасть в обморок во время предложения руки и сердца — или из-за чего там они падали в обмороки. В срубе стало слишком жарко. Ожог испепелял руку, одежда прилипала к вспотевшей спине. — Таких, как мы с тобой? — Тебе всё надо доказывать? Что, на слово у вас, у русских, верить не принято? Все вокруг только и пытаются вас предать? Какое ж у вас самомнение! Всем-то вы нужны! Все-то у вас классовые враги! — Пэко ощетинилась. — Никто пока не доказал мне, что стоит моего доверия, — отчеканила Мара. Но она всё ещё не могла поверить, что случайная тётка, утверждавшая, что она шаманка, может понимать её. Она считала, что природа не создавала таких, как она и Гузель, в больших количествах. Она всегда думала, что они одни, и не подвергала этот факт сомнению. Они всегда были одни против целого мира. Но Пэко, коротко стриженная женщина с острым взором, который заставлял тебя думать, что с тобой что-то не так, одной фразой разорвала её мир надвое. — Что ты имеешь в виду? — тихо переспросила Мара. Она не верила. Не могла позволить себе поверить. — Что мы с тобой двудушные. — И что ты подразумеваешь под словом «двудушные»? — Чего? — Что значит «двудушные»? — повторила Мара. Пэко заглянула ей прямо в душу. — Мужское и женское живёт в нас бок о бок. Мы женщины, и мы любим женщин. — Неправда. У Мары ком встал в горле. Она чувствовала, как толстая шерстяная кофта щекотала влажную от пота шею. Ей казалось, что шинель и гимнастёрка тотчас слезут с неё, точно шкура со змеи, расчёсывая докрасна её нежную кожу, а её обожжённая рука отпадёт, как хвост ящерицы. И на её месте начнёт расти крошечная новая ручка. — Правда. — Неправда! — Мара повысила голос и вскочила с табуретки. — Угрожающая поза тебе не поможет. Даже если на табуретку залезешь. — Ты врёшь. Ты хочешь опозорить меня. Ты хочешь уничтожить меня. Мара машинально положила левую руку на кобуру пистолета. — Давай без этого, ворошиловский стрелок. — Прекрати! Не смей врать мне, чтобы избежать допроса. Мы не об этом должны говорить. — Но именно об этом ты хочешь говорить. Могу сама рассказать тебе о моей жене. Даже допрашивать не придётся. Это не моё слабое место, а твоё. — Я не понимаю, о чём ты говоришь. Пэко снова замолчала, выдерживая долгую паузу. Мара смотрела на неё сверху вниз. Но Пэко не смотрела на неё. — Понимаешь. — Нет! — Хочешь узнать, как я узнала, что я люблю женщин? — Пэко наконец запрокинула голову и безмятежно улыбнулась. — Мне было четырнадцать. Я тогда влюбилась в Есяконе. Не в нашу. В другую, ту, что была до этой. Потрясающая была женщина. — Нет. — Да. Такая властная, с таким взглядом, что хотелось прислуживать ей, как королеве. Я почему-то часто смотрела на её руки и думала о них… — Перестань! — У неё была медленная, гордая походка. Она всегда ступала так, как… как духи ходят по земле. Медленно, степенно. Меня родители отослали к ней учиться. Один раз в благодарность за помощь она поцеловала меня в лоб. Так я и поняла. Мара изо всех сил мысленно отрицала, что покраснела. Томный голос Пэко и её глаза, лениво гуляющие по комнате, — всё говорило о том, что она видела воспоминания перед своим мысленным взором. И воспоминания эти были не самыми невинными. Уж кому, как не Маре знать… — Но она, конечно, была замужем, — продолжала Пэко. — И меня выдали замуж. И у меня родился сын. Толстенький, миленький, точь-в-точь я. А потом ко мне пришли духи, и пригрозили забрать его, если я не стану шаманкой. Я ушла от мужа, и мы с Омдё стали жить вдали от всех. Мару передёрнуло от мысли о замужестве. Ни один мужчина не мог быть равным ей. Кого бы она ни встречала, пока была глупой девочкой, не верившей своим чувствам, он был либо умнее её — а Мара была физически не способна уступить власть мужчине, — либо слабее и глупее — что она ненавидела ещё больше, чем чужую власть. Ей не нравилось целовать мужчин. Случай с водкой — вынужденное исключение. Как Пэко могла спать со своим мужем? Как могла терпеть его присутствие? Мара готова была поклясться, что за исключением рядового Бережных, который импонировал ей молчаливостью и простодушием, все мужчины были невыносимыми, резкими, странными эгоистами. — А потом я встретила Тат. Первую красавицу на всём севере, — Пэко перевела взгляд на бревенчатую стену и улыбнулась воспоминаниям. — Вдову с маленькой девочкой на руках. Я позвала её к себе, и через пару месяцев вдруг поняла, что уже не могла прожить без неё ни дня. И она не могла без меня. Мара ходила по маленькой комнатке из стороны в сторону. Она не хотела думать об этом, но воспоминания налетели на неё, как стая ворон. Заклёванный разум не сопротивлялся. Она вспомнила вечер в общежитии на третьем курсе. Гузель играла на гитаре для толпы их однокурсников, набившихся в крошечную комнатку. Парни громко хлопали, девушки делали ей комплименты. — Не уходи, побудь со мною, здесь так отрадно, так светло… Гузель пела старый грустный романс, и от её сильного голоса у Мары дрожали руки. Они были лучшими подругами. Прямо как с той девчонкой из команды по фигурному катанию — с той сучкой, имя которой стало для Мары проклятием. Они с Гузель ни дня не проводили порознь, и жили в одной комнате с первого дня учёбы. Это длилось так долго, что однажды Мара и вовсе перестала вспоминать, каково это было — жить без Гузель. — …я поцелуями покрою уста и очи и чело… Они любили эту песню, потому что её любил Бабай, дед Гузель. Она была глупой, слезливой и старой, но в ней не было ни одной формы глагола, выражающей род. Её могла петь женщина — мужчине, её мог петь мужчина — женщине, её могла петь женщина — другой женщине. Гузель могла петь её Маре, а Мара — неумело подпевать ей в ответ. Поздней ночью, после посиделок с однокурсниками и после отбоя, они лежали вместе на кровати Мары и говорили о любви. — Иногда мне кажется, что я люблю только своих подруг. Тебя, например. Я люблю тебя, — Гузель взяла её руку в свою; Маре показалось, что её сердце остановится от счастья. — Очень-очень люблю. Сильнее всех, если ты ревнуешь. Ей так хотелось обнять Гузель и прижать к себе. Провести рукой по её волосам и по щеке. Так хотелось, что руки чесались, будто были созданы только для того, чтобы обнимать её. Хотелось провести пальцами по её ключицам, где кожа была такой тонкой и бледной, пощекотать её под подбородком, чтобы она рассмеялась и улыбнулась. Хотелось коснуться пальцами её губ и… бровей. Чтобы все бровинки лежали правильно. О боже, она была безнадёжна. — Я тоже люблю тебя, — у Мары разом пересохло в горле. — И ревную. — Так и знала! — У меня это на лице написано, тебе нечем гордиться, — нервно фыркнула Мара. — Но никто, кроме меня, этого не замечает, — Гузель улыбнулась. Мара испуганно смотрела на неё. Почему она никогда не обижалась? Как она узнала, что Мара лишь защищалась, бросаясь в близких хлёсткими словечками? Какая-то неведомая сила билась внутри. Мара любила Гузель такой любовью, о которой рассказывали Римма и Лия. Той любовью, о которой снимали фильмы. Той, о которой писали в книгах. Как в «Асе», или как Вронский любил Каренину, или как… как Болконский любил Наташу! Да, точно! Конечно, без помолвки и трагичной смерти после Бородинского сражения. Но Мара, без сомнений, была обычным сухим дубом, пока Гузель не подарила ей надежду. — И ты никогда не любила никакого парня? — робко переспросила Мара. — Они хорошие, и иногда симпатичные. Но чтобы прям любить… Какая разница, позвал тебя на свидание какой-нибудь Бобров или Данько? С ними даже не поговоришь ни о чём. Маре захотелось разрыдаться, и слёзы сами собой навернулись на глаза, а Мария Кожевникова редко плакала, и ничего не могла с этим поделать. Они смотрели друг на друга в темноте. Только из-под двери высовывалась полоска света — согласно уставу, в коридорах всегда должен был гореть свет. Благодаря этому свету Мара видела очертания лица Гузель. Её курносый носик, щёки, взлохмаченные волосы. — Я бы позвала тебя на свидание, — едва слышно ответила ей Мара. — И нам было бы о чём поговорить. Гузель долго молчала. А затем ответила так же испуганно, дрожащим голосом: — Я бы хотела быть парнем, чтобы поцеловать тебя. — Будь ты парнем, я бы не любила тебя так сильно. Молчание длилось слишком долго. Мара чувствовала, как из глаз катятся слёзы и мокнет подушка под щекой. — Я бы и так поцеловала тебя, — произнесла она. — Поцеловала? — Гузель, кажется, затаила дыхание. — Угу. — Ты и так целуешь меня, когда ты в хорошем настроении. — В щёку. Не в… — кажется, Гузель заметила, как глаза Мары остановились на её губах. Мару трясло от страха. Гузель заметила и это тоже — она всегда всё замечала, — и обняла её, крепко прижав к себе. Они долго не могли пошевелиться, и их руки и бока затекли в этих странных испуганных объятиях. И тысячу лет спустя Гузель осторожно коснулась её губ своими. — Не прошло и века. Я едва успела состариться. — Тогда целовала бы сама! — Я боюсь! — Но я уже поцеловала тебя. — Мне всё ещё страшно! — Сколько мне поцеловать тебя, чтобы ты не боялась? — Да. — Сколько-сколько? — Да! — Я не знаю такое число. — Пока не надоест. Целуй, пока не надоест, — застенчиво пояснила Мара. — Умница. Хорошая девочка, — Гузель усмехнулась и поцеловала её вновь. — Прекрати, — Мара на мгновение зажмурилась. — Но ведь это правда, ты моя хорошая девочка… Мара прикрыла глаза, и по её щеке скатилась последняя слеза. — Не плачь, всё в порядке, — попросила Гузель; Мара утёрла слёзы и улыбнулась, её губы подрагивали и ни за что не хотели забывать, как их касались губы Гузель. — Не уходи, побудь со мною, — едва слышно запела она, — здесь так красиво, так светло… Я поцелуями покрою уста и очи и чело… Бархатный низкий голос Гузель навсегда переплёлся с её разумом, но воспоминания были отравлены. Стоило Маре взять лицо Гузель в ладони и поцеловать её, как собственные руки стали мужскими руками, и вместо Мары в постели с Гузель оказался безликий черноволосый офицер. Он целовал её, гладил её тело, задирал её ночную сорочку и раздвигал её ноги, а она обнимала его за шею и тянула к себе. Ближе и ближе. Мара опустилась на табуретку и обняла себя руками. Но это не помогло. Она закрыла лицо ладонями и беззвучно закричала. — Я ненавижу тебя. — Я понимаю тебя, — ответила Пэко. — Я бы даже обняла тебя, ты, мерзкая столичная ведьма, — фыркнула она. — Но, как видишь, мои руки связаны. — Они и должны быть, — холодно ответила Мара. — Я живу с Тат, мы поженились, совсем как обычные пары, и мы любим друг друга. Вы тоже могли бы быть вместе здесь. — Посреди ничего? В домике из шкур? Посреди вонючего стада оленей? Без водопровода, отопления и электричества? — Мара зло усмехнулась сквозь пальцы. — Я так не думаю. — Здесь никто тебя не осудит и не заставит выходить замуж. Никто и пальцем на вас не покажет. — Это подкуп. — Нормальная жизнь — хорошая взятка, м-м? — Иди к чёрту! — вскрикнула Мара и отняла руки от лица. — Я не подчиняюсь тебе, дорогая. На кой мне твой чёрт? Ты злишься, потому что я права. Ты несчастная, загнанная в угол волчица, которую выгнала своя же стая. Суслик предлагает тебе свою нору. А ты съесть его хочешь. Суслик, конечно, та ещё дура. Но и ты умом не блещешь. Мара фыркнула и недовольно скрестила руки на груди. Пэко фыркнула на неё в ответ: — Вредная, неуравновешенная, неблагодарная ведьма. — За эти слова мне следует бросить тебя в погреб вместо девчонки. Пэко помрачнела. — Ты бросила в погреб больную девочку? Беру слова назад. Суслик во сне перегрызёт тебе глотку. — Я человек подневольный. — Тебе никто не отдавал приказ. — Обстоятельства вынуждают. — Тогда я буду молчать. А как мы знаем, молчать я могу всю ночь. — Ты болтливее Аллы, ты не будешь молчать всю ночь. — Проверим? Мара подалась вперёд и схватила Пэко за грудки здоровой рукой. И снова они играли в гляделки. Острые тёмно-карие глаза смотрели в каре-зелёные, злые и полные боли. Болела душа, болела и её несчастная обожжённая рука. — Я могу помочь тебе, если хочешь. Твоей больной руке. Не отказывайся от такого подарка судьбы. — Обойдусь, — Мара встряхнула её и отпустила. — Дай свою руку, — Пэко повернулась боком, чтобы, насколько это было возможно, протянуть к ней свои руки, скованные за спиной. — Да не эту, а больную. Да не откушу я её! — От тебя можно ждать чего угодно. — Я шаманка. Я спасаю людей. Я не причиняю им боль. Даже если очень хочется. Взгляд Пэко смягчился. Мара протянула правую руку, и она сначала уцепилась за её пальцы, а затем коснулась бинтов на её предплечье. Она стала что-то напевать себе под нос на своём языке, качала головой, опустив взгляд. Мара сглотнула, наблюдая за ней. На колени Пэко упал слабый свет. Как будто она держала в руках свечу. Или как будто её глаза светились жёлтым, как глаза деда Кыта. Песня Пэко была странной, Мара не понимала ни слова, но она лилась, убаюкивая её, стирая боль и страх. А потом внезапно оборвалась. Мара очнулась от минутного помешательства и не сразу поняла, что что-то изменилось. — Теперь будет полегче, — сказала Пэко. — Но за добро платят добром. Мара отдёрнула руку и поняла: жжение ослабло. Рука болела, но боль была тупой и вполне сносной. Не может быть. Это всё повязка, и то, что сделала Алла. Ничего больше. — Из меня никудышная целительница. Но я могу попросить духов немного помочь с твоей болью, и они послушают. — Это совпадение, — осторожно касаясь повязки, отрезала Мара. — Я не верю в этих ваших духов. Как не верила в то, что получила настоящую травму тем утром на льду, а Илсу — что бы она ни сделала, — вылечила её и вскоре исчезла, как исчезают все дети хасава двенадцати-четырнадцати лет. Господи, расскажи кому, и не поверят — распнёт на кресте местный прокуратор Понтий Пилат. Понтий Пилат. Да, Понтий Пилат… — Веришь? — Пэко улыбнулась. Мара боялась смотреть ей в глаза. — Предположим, я отпущу тебя. Ты же убежишь. — Сразу же, не раздумывая. — Тогда я не могу этого сделать. — Отпусти девочку. Она невиновна. Я могу помочь этому, — она кивнула на Боброва. — Только отпусти её. Можешь посылать меня куда угодно и обвинять в чём угодно. Но не трогай её. — Она сделала то, что сделала. Она пыталась меня убить. — Я бы завершила её дело, если бы она правда хотела тебя убить. Она защищалась. А я помогаю тебе. Сюсюкаю с тобой, как с дитём малым. — Достаточно на сегодня. Мара встала с табуретки, подхватила её под мышку и направилась к дверям. — Отпусти Варук. Мне не жаль себя. Мне жаль её. — Я подумаю. За Марой хлопнула дверь. — Стой, подожди! Я есть хочу! Эй, ведьма! Еды не принесёшь? — крикнула Пэко ей вслед. — Кто-нибудь! Ну пожа-а-алуста!