Ледоход

Снежная охотница Рядовой Ложеницын попытался повесить наручники на её запястья, но запястья Варук оказались слишком тонкими, а ручки – слишком миниатюрными. При желании, хорошенько облизав наручники и руки, она могла выскользнуть из них, как крошечная рыбка из сетей. Рядовой Ложеницын несколько секунд смотрел на Варук в наручниках, затем выругался и пошёл за верёвкой. Рядовой Бережных вздохнул, продолжая держать Варук на мушке. Варук окинула его придирчивым взглядом, чтобы смутить, но он даже не заметил, что она смотрела на него. Рядовой Бережных был глубоко погружён в свои мысли и вряд ли хотел ей навредить. Предохранитель на его автомате находился в крайнем верхнем положении. Варук искренне улыбнулась одним уголком губ. Если и было что-то, о чём пришельцы не лгали, – так это о том, что Бережных был славным малым. Ложеницын вернулся с верёвками, на славу связал её лодыжки и, заведя её руки за спину, так же крепко связал запястья. Варук со скучающим видом смотрела по сторонам: на стены, потолок, печку и в окно. В полу сруба, как в русских избах, был погреб для заготовок и мяса. Ложеницын открыл люк в полу и спустился вниз по маленькой лестнице. Бережных передал Варук ему на руки, а тот посадил её на земляной пол так, чтобы спиной она опиралась на земляную стену. Ложеницын вылез из погреба. Бережных грустно посмотрел на Варук и закрыл люк. Стало темно, даже щели между люком и полом не пропускали свет – в самой кухоньке его и так почти не было, лишь одна грустная лампа догорала на столе, угрожая потухнуть с минуты на минуту. Вот так, легко, просто и без особой суеты Варук оказалась в тёмной холодной яме, связанная по рукам и ногам. Первые идеи, как сбежать отсюда, стали приходить в голову ещё тогда, когда рядовой Ложеницын догадался, что надевать на неё наручники бесполезно. И первым на ум пришёл, конечно же, пожар. Проблемой пожара была почти гарантированная смерть самой Варук. Она сжала губы и стала рыскать глазами по темноте, размышляя над другими идеями, как не замёрзнуть насмерть. Костёр – опасно. Наверху всё время кто-то оставался, и почуять запах гари было совсем не трудно. Значит, сжечь верёвки и освободить ноющие после захвата Мары руки пока не получится. А что ещё она могла сделать? Каков был предел её новых сил? Пламя приходило с той стороны так, как раньше приходила буря. Умели ли шаманы такое делать? Должно быть, умели. Но огня не достаточно, чтобы помогать людям, значит, она должна уметь что-то ещё. А чтобы это что-то ещё сделать, нужно знать, что ты можешь сделать. Традиционный источник знаний для шаманов – духи. «Логично», – Варук кивнула самой себе. По полу на её головой топтались тяжёлые солдатские сапоги. Слышались приглушённые разговоры. Прошла минута, две, пять, десять, пятнадцать – во всяком случае, Варук так казалось. Хлопнула входная дверь, но это ушёл рядовой Бережных. Рядовой Ложеницын остался следить за ней. Варук слышала, как проскрипели половицы в сторону стола, и догадалась, что он сел к печке погреться. Минуты бежали медленно, а холод по телу растекался быстро. В яме было промозгло и сыро, всё было покрыто инеем, по соседству с Варук стояли ящики и бочки, под «потолком» висели части оленьих туш, замороженные ещё с осени. Зад затекал и промерзал насквозь. От дыхания в воздухе появлялись облачка пара. Боль в плечах мешала в полной мере наслаждаться положением пленницы. Ладони леденели, пальцы отекали. Встать нельзя. Чесалась щека. И подмышка. И зад. Холод медленно, но верно полз по ступням, проникая даже в тёплые сапоги из оленьей шкуры. Варук пошевелила пальцами на ногах. Удивительно, но факт! Возможно, она шевелит ими в последний раз. Они могут отмёрзнуть, почернеть и придётся отрезать, если сами не отпадут. От холода нещадно клонило в сон. Варук откинула голову на земляную стену и прикрыла глаза. Интересно, сможет ли она сделать себе ожерелье из костей с отпавших пальцев ног? Было бы здорово. У каждой настоящей шаманки должны быть жуткие обереги, так во всех сказках говорится… И из ногтей надо сделать порошок… Дед Кыт из такого делал мази… Громко хлопнула входная дверь. Варук очнулась от дрёмы и потрясла головой, чтобы прийти в себя. – Смена скоро придёт, товарищ Ложеницын. – Есть. – А я хочу есть. – Да тут вон осталось. Берите, Андрей Владимирович. – Ух, баланда… прям как вчера. И позавчера. – Ещё есть оленина, – рассмеялся Ложеницын. Загадочный Андрей Владимирович грустно молчал в ответ на его шутку. Варук хмыкнула. Слабаки. Не могут заменить олениной всю свою еду. Воистину, червям в тундре уготована только одна участь – смерть. – А хлебушку? – Берите хлебушку. – Спаси тебя Бог, Ложеницын. – Авось и спасёт, – вздохнул Ложеницын. Андрей Владимирович сел за стол и зазвенел ложкой. Должно быть, очень хотел есть и потому ел быстро. Пока он не доел, стояла тишина. – А там как..? – едва слышно прошептал он. – Тихо сидит, – так же шёпотом ответил Ложеницын. – Кабы не померла. – Достанем, если будет помирать. – Слава Богу. Несколько секунд царило молчание. Варук захотелось постучать наверх, заявить, что она умирает, и потребовать оленины. Но, чтобы всё прошло гладко, ей нужно было не привлекать к себе внимания. – Хотите хрябнуть чутка, Андрей Владимирович? Варук чуть не рассмеялась в голос. К счастью, затёкшее тело болело достаточно, чтобы отвлечь её от любых радостей жизни. – По какому это поводу? И при исполнении? – Не-не, вечером, после смены. У меня кое-какое зелье завалялось. – По какому поводу? – Именины у меня сегодня, Андрей Владимирович. – О, хорошее дело! Загляну к вам, а как же не заглянуть! Варук испустила едва слышный смешок. Она бы тоже не отказалась пойти на именины рядового Ложеницына. Наверное, можно узнать много всего интересного, если разочек выпить с кучкой солдат. Снова стукнула входная дверь, кто-то потоптался на пороге, отряхивая валенки. Варук подняла взгляд к тоненьким щёлкам света между люком и полом, хотя это никак не помогло бы ей увидеть, кто пришёл. – Сменяю, рядовой Ложеницын. – Скажите пароль. – Какой ещё пароль? – Именины! Сегодня после отбоя, – довольно сказал Ложеницын. – У нас в чуме. Проставляюсь по случаю именин. – О-о! Поздравления! После недолгих поздравлений Андрей Владимирович и рядовой Ложеницын удалились, хлопнув дверью. Новый человек, заступивший сторожить Варук, поскрипел полом, пошуршал одеждой, присел на корточки около люка – это действие сопровождалось особенно жалобным скрипом половиц, – открыл его и заглянул внутрь. Варук опустила голову на плечо, закрыла глаза и приоткрыла рот, притворяясь спящей. Человек присвистнул. На неё упал свет лампы, которую он держал в руках. Варук открыла глаза и сморщилась. – Три часа уже тут сидишь. Ты в порядке? – медленно, чуть ли не по слогам, сказал человек, полненький мужичок с красным носом. Варук решила, что это старшина, который был с Марой там, около чума, где собирался совет старейшин. – Я хорошо понимаю по-русски. Старшина выдохнул. – Слава богу! Ну, живая, тогда всё. Крикни, если совсем закоченеешь. Сказано не заморить тебя. Ты и так заморыш. Варук деланно зевнула и сделала вид, что устраивается поудобнее, чтобы снова спать. – Вы, хасава, наверное, толстокожие. Здорово. Завидую. Ага. Второй слой кожи – олений. Мы именно для этого и сдираем с них шкуры. Старшина смотрел на неё в упор ещё пару секунд. – Ладно. Кричи громче, я могу заснуть. И не вздумай сбегать. Начальство у нас что-то… шибко строгое нынче. Не надо нарываться. Ни тебе, ни мне. Варук кивнула. Старшина закрыл люк, прошествовал к столу и сел. Какое-то время он двигался, стучал посудой, убирая её, скрипел скамейкой, укладываясь поудобнее. А затем затих. Спустя несколько минут раздался храп. Варук выдохнула, отодвинулась от холодной стены и поёрзала на месте, чтобы хоть немного размяться. Тело ответило хрустом суставов. Как будто Варук превратилась в половицы и скрипела под ногами солдат. Подвинувшись к куче ящиков, она приподняла связанные ноги, хорошенько пнула их и затаилась, ожидая реакции старшины. Храп не прерывался. Тогда Варук прикрыла глаза и прошептала привычное: – Именем духа с тысячью лиц. Она думала о верёвках, державших её руки. Представляла, как они дымятся и сгорают, а запах дыма исчезает, растворяется в воздухе, так и не добравшись до храпевшего старшины. Вспыхнул огонь, на мгновение ярко осветив всё подполье. Во вспышке света Варук увидела в другом конце тесной ямы голову оленя, с которой содрали шкуру. Красно-синюю, кое-где покрывшуюся инеем. Её глаза навыкате – у них не было век, чтобы хоть чем-то прикрыться, – смотрели в глаза Варук. Варук вздрогнула от неожиданности, дёрнула руки в стороны, и верёвки разорвались. Дым не исчез. Варук обернулась и увидела на земле тлеющие верёвки. От них прямо в глаза валил дым. Его было гораздо больше, чем она ожидала. Варук замахала руками, чтобы отогнать его, затем голыми руками выкопала в холодном земляном полу небольшую яму, бросила в неё верёвки и закидала землёй. – Нельзя недооценивать заморышей, – шёпотом подытожила она, глядя на плоды своих трудов. И всё же дышать в подполье стало гораздо тяжелее. Она с трудом подавила кашель. Теперь ей бы не помешала помощь. Духи – проводники шаманов. Она слышала, что у каждого шамана или шаманки был дух-хранитель, который помогал им путешествовать на ту сторону. У неё был только один такой друг, который приходил и уходил, когда ему вздумается. Хорош помощничек. Варук сосредоточилась и постаралась вспомнить его. Маленький, беленький, пушистый. Обыкновенный песец. Со шкурой, сияющей голубым светом. Она готова была поклясться, что практически видела его перед собой, но образ мигал и никак не хотел задерживаться. – Ну, давай же, – шепнула Варук, схватившись за голову, словно этот жест притягивал полярных лисиц, как свежее мясо. – Именем духа с тысячью лиц, и бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж… Дай мне увидеть тебя. Она подняла глаза, и перед ней мелькнуло голубое сияние. Оно стремительно пробежалось по подполью, осветив ящики, бочки, лестницу, землю и пол-потолок, сверкнув в глазах оленьей головы, и исчезло. Варук долго смотрела в пространство там, где оно исчезло. Сияние не возвращалось. Она рыкнула и стукнула кулачками по земле. «Ну и пёс с тобой», – в сердцах решила Варук. Может, это она во всём виновата. Ей не привыкать. Не могла же она, подвергающая близких людей опасности, оказаться нормальной шаманкой, как Пэко или дед Кыт. Конечно, она такая же провальная шаманка, какая она провальная предводительница восстаний. Иначе и быть не могло! Она не смогла защитить ни Коку, ни Салейко, ни Набтине и Сарму, ни Туйкы от гнева Есяконе. Она её даже не слушала! Да, план был провальный, но кто был автором плана? Это был её провальный план! Варук бросила попытки призвать безымянного духа и стала на ощупь искать узел, который держал верёвки у неё на ногах. Плевать, что подумает старшина, просивший её не пытаться сбежать. Она и не попытается бежать, она развяжет верёвки и продолжит послушно сидеть здесь. Узел долго не поддавался. Варук шёпотом ругалась себе под нос, но больше не поджигала верёвки – так недолго и задохнуться. Наконец, узел достаточно ослаб, и легко развязался. Она с облегчением размотала верёвку и освободила лодыжки. Как оказалось, для счастья в этой жизни нужно совсем немного: выпутаться из верёвок, размять уставшее тело и лечь на холодный земляной пол, вытянув все конечности. Пролежать долго не получилось: стала мёрзнуть спина, а мысли – грызть разум живьём. Варук поднялась, села на колени и попробовала призвать не пламя, а лишь его жар. Потёрла руки, подумала о том, как хочет согреть вечно холодную землю старушки тундры, приложила ладони к земле и поводила ими по тому месту, на котором лежала. – Пожалуйста, без огня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – одними губами умоляла она. – Никакого огня, только тепло. Только тепло. Могла она не провалиться хоть в чём-то?! Земля под её руками сначала потеплела, потом стала пугающе горячей. Варук отдёрнула руки. От влажной земли волнами исходило тепло. Может быть, и могла. Варук счастливо зажмурилась и устроилась на горячем месте, потирая замёрзшие руки. Уже лучше, чем ничего. Грызть себя на тёплой земле лучше, чем грызть себя на холодной земле. Она долго ворочалась, дожидаясь дрёмы, которая так легко опустилась на её веки совсем недавно, и в конце концов не заметила, как согрелась и уснула, свернувшись в клубочек. Ей снилось, что все тревоги исчезли, что под щекой у неё была не собственная рука, а грудь Нанако. Во сне она обнимала его, пока они лежали в траве под чистым небом и тёплым солнцем, и их не тревожили тучи комаров. Во сне ничего страшного не случилось, и её душу не скручивала эта отвратительная измена, и Нанако продолжал верить ей и любить её. Во сне всё было как прежде. Затем Нанако похлопал её по плечу и сказал: – Вставай, здесь неудобно лежать. И воняет гарью. – Шутишь? Это самое мягкое место на свете. И тёплое. – Варя! – Почему не лисичка? – Варя! – Сейчас-сейчас… – Варя, проснись. Варя! У меня мало времени. Варук приоткрыла глаза. Тёплое солнце и синее небо исчезли. Она была не в райском поле, а в чёртовом подполье. И рядом с ней был не Нанако. Над ней нависла вторая причина всех её бед после Мары Кожевниковой – Глеб Гайденко. – А, так это ты. – Варя! – Я не сплю, – сонно заявила Варук, поднимаясь и оглядываясь. Глеб покачал головой. Он сидел на корточках, едва не стукаясь головой о низкий пол-потолок, на земле рядом с ним стояла керосиновая лампа. Она подсвечивала его лицо снизу, делала его жёлтым и искажала его черты, превращая в нечто мрачное и недовольное. Что было, в целом, недалеко от истины. – Почему здесь так душно? И гарью пахнет, – Глеб оглянулся, но так и не нашёл никакой источник тепла. – Потому что я так захотела, – Варук отмахнулась. – Чего тебе, говённый червяк? – Начинается. – Я ничего не начинала, это твоя подружка начала. – Потому что вы спровоцировали её! Ты и остальные, вы вообще в своём уме? – Предлагаешь ходить вокруг неё на цыпочках? Пылинки сдувать? – Варук оскалилась. – Почему ты её тогда защитил? Тебе что, жалко её? Да, она была не права и её план был ужасен, но ей не нравилось, когда ей на это указывал кто-то кроме неё самой. Ей срочно нужно было перевести стрелки. – Это не тот способ, которым следует мстить, Варя. Я так не поступлю. Глеб только теперь заметил, что она не связана и сидит, опираясь на руки, вытянув вперёд свободные ноги, как ни в чём не бывало. – Как ты освободилась? Варук фыркнула и отбросила с лица прядь волос, упавшую на глаза. – Думаешь, это сложно? Кстати, поздравь от меня рядового Ложеницына с именинами. Передай, что я тоже хочу с ними выпить. – Мара их уже разогнала. Но я передам, – Глеб вдруг испустил смешок, сел на землю, и тоже вытянул ноги. – У меня не очень много времени. Она почти не спит из-за ожога, которым ты её одарила. Если меня не будет слишком долго, она и меня бросит связанным в подполье. – Много чести. Это моё подполье, ищи себе своё. – Посмотрю, что можно сделать. Поднимайся, я выпускаю тебя под свою ответственность. Варук окинула его недоверчивым взглядом, нахмурила брови и сморщила лоб. – Старшина велел не высовываться, чтобы не злить вашу ведьму. – Шаманка, вступившаяся за тебя, наговорила ей чего-то. И она как будто решила закрыть глаза на это. – Так и сказала? – Нет. Она обещала ей подумать. И разрешила кому-то из её семьи прийти утром и принести ей еды. Тогда я решил, что выпущу тебя. – А мне потом не прилетит? – От Мары всем в своё время прилетит. Но я тебя здесь не оставлю. – Что, влюбился? – Варук пихнула его плечо. Глеб потряс головой. – Просто… Я не знал, что у тебя есть жених. Я бы тогда ни за что… – А, то есть ты моего жениха уважаешь больше, чем меня? И не будь у меня жениха, ты бы ни о чём не жалел? – Нет-нет! Жалел бы. Ещё как. Нам с Аллой не нравится то, что делает эта… Это наше с ней решение, – Глеб испуганно отмахнулся, отвернулся от Варук, взял лампу и на четвереньках пополз к лестнице. – Я просто не люблю рушить жизни людей. Кроме тех случаев, когда они меня бесят, – сказал он, сев на лестницу и отряхнув штаны. – Ничего. Я свою сама рушу. Без тебя хорошо справляюсь, золотой мальчик, – передразнила его Варук, подползая к люку. – При всём моём неуважении к тебе, это была моя ошибка. Они молча выбрались на пол сруба и сели, свесив ноги в подполье. Варук ожидала подвоха в любой момент, но на скамейке сидел старшина и сочувственно кивал ей, а больше никого и не было. – В общем, – робко сказал Глеб, – предлагаю дружбу. – Взамен на? – ядовито уточнила Варук. – Не высовывайся. Сиди тихо. Как раньше. И она всё забудет. – Не верю. – Я тоже. Но, может, пронесёт. Ей нужны жертвы. Мне – нет. Я здесь не для этого. – Мало обнадёживает, – фыркнула Варук. – Ты всё равно говённый червяк, и я видеть тебя не хочу, – добавила она, вскочила, вышла из сруба и хлопнула дверью. Оставив Глеба и старшину вздыхать в тишине. – Ни тебе «спасибо», ни «пожалуйста», – в конце концов произнёс Глеб. – А вы чего ожидали, товарищ политрук? – старшина рассмеялся. Варук брела среди чумов в полной темноте. На стойбище давным-давно опустилась ночь. Казалось, все спрятались от ужасов прошедшего дня, все спали, пытаясь о нём забыть. Но в ночи, услышав скрип снега под ногами Варук, вскочили собаки и с радостным лаем бросились к ней. Нюдяко, Листик и Проглот окружили её и стали прыгать, пытаясь положить лапы ей на плечи. Варук захотелось и рассмеяться, и разреветься. Она шмыгнула носом, счастливо улыбнулась, потрепала их по головам и обняла Нюдяко, словно не видела его целую вечность. – Слюнявики мои, – она хорошенько погладила по спине Проглота, неистово трясущего хвостом, а Листик вылизал ей все руки и щёки. – Слюнявики! Когда она откинула полог большого чума и заглянула внутрь, Кока молча и зло точил ножи, Салейко чинила чьи-то сапоги при свете лампы, и на каждый стежок у неё уходило несколько долгих секунд, Ирико медленно ел суп, а бабушка Нене сидела напротив него и едва заметно раскачивалась из стороны в сторону. Варук почувствовала себя втрое виноватой. Блудная дочь, внучка и сестра. Они не сразу заметили её. Сначала подняла голову бабушка Нене, за ней – Салейко, Кока с отцом одновременно недовольно воззрились на неё. И через пару мгновений, когда Варук захлопнула за собой чумовое покрытие, поняли, что это было не видение. – Этот отпустил, – дрожащим голосом произнесла Варук, чтобы как-то сгладить странное молчание. – Ну, тот, который… Она подняла глаза вверх, потому что в них уже стояли слёзы, и сдержать их было безумно трудно. Потом бабушка Нене, всхлипнув, крепко обняла её и покачала из стороны в сторону. А потом её обняла Салейко. Кока неровно выдохнул, наблюдая за ними, а потом бросил нож на стол, встал и обнял их обеих. Ирико молчал и мотал головой, словно не верил своим глазам. – Пап? – тихо спросила Варук, едва высвободившись из объятий Коки и Салейко. Ирико по-прежнему молчал. – Папа? Скажи что-нибудь? Ирико тяжело дышал, подбирая слова. – Я растил дочь, чтобы у меня была дочь. А не чтобы смотреть, как ей к голове приставляют пистолет. Я уверен, что твоя мама сказала бы то же самое, – наконец произнёс он и отвернулся к своему супу. – Пойдёмте спать, – продолжил он страшным ровным голосом, глядя в свою тарелку. – Завтра рано ехать в поле.