Ледоход

Снежная охотница Варук было пятнадцать, когда она поняла, что влюблена в свою лучшую подругу. Это было просто и логично, как дважды два. Иначе и быть не могло. На воле она внезапно обнаружила себя в безумной компании тех, кого слушает небо. Деление на негласные группки менялось год от года, все ребята были разными, но довольно часто динамика оставалась неизменной: большинство безбашенных сорвиголов оказывались среди воинов – тех, кого слушало небо. Они любили риск, острые ощущения, бросать друг другу вызовы и брать на слабо. Воины часто были непримиримыми и жёсткими, умели и бить первыми, и давать сдачи. Варук в их кругу на удивление чувствовала себя собой. Тех, кого слушала земля, иногда называли добытчиками. Они обеспечивали вольные стада пропитанием при помощи пары простеньких молитв и рук, опущенных на землю. Ягель вырастал там, где олени выдрали его из земли с корнем. Мёртвые поля возрождались к жизни и зеленели. Так вольные подростки могли либо не кочевать вовсе, либо переезжать туда, куда хотели, и тогда, когда хотели. Те, кого слушала земля, как правило, оказывались твёрдыми, как она, упёртыми и прямолинейными. Они оставались верны традициям, держали своё слово, были уравновешенными и последовательными. Их было меньше, чем воинов, но их благоразумия хватало, чтобы удерживать вольных кочевников от опрометчивых поступков. Третьей значительной группой были целители – их всегда было больше, чем тех, кого слушала земля, и одновременно меньше, чем тех, кого слушало небо. На памяти Варук именно целители всегда становились посредниками в спорах между небом и землёй. И, конечно, целители были заботливыми и сострадающими. Первое, что волновало целителя – сохранение жизни, а не чести, достоинства и традиций. Ещё они были поддерживающими, терпеливыми слушателями, разумными советчиками, и у них был мягкий взгляд, тёплые руки, плавные движения… Варук лежала на постели, истекая кровью и сдерживая стоны боли, и снизу вверх смотрела на целительницу Хаю́т, перечисляя в уме эти бесконечные эпитеты. У Хают были, пожалуй, самые светлые волосы среди всех хасава, самые тонкие запястья, самые красивые покатые плечи, самая добрая улыбка, самый приятный голос, который скользил в мыслях Варук, как кит по морским волнам. Хают привела оленя, попросила кого-то из ребят помочь его обезглавить, вскрыла оленю грудь, зачерпнула в кружечку крови и поднесла эту кружечку к серым губам Варук. Приподняла её голову и медленно влила кровь ей в рот. Варук только моргала и смотрела прямо перед собой. Внутри её изводило странное неловкое чувство. Оно вспыхнуло, как огонь, когда Хают снимала с неё порванную малицу и кофту, промокала её раны влажной тканью и промывала их водкой – руки, живот и правое бедро Варук пострадали больше всего. Забота Хают не была похожа на заботу мамы или бабушки Нене. Эта забота пробуждала непрошенное напряжение, которое мешало ровно дышать. Вот тогда Варук и поняла, что что-то не так. – Ты чего задыхаешься? – Не знаю, – запаниковав, ответила Варук. – Больно, – нашлась она. – Я могу касаться тебя осторожнее. – Касаться? – Ну, да. Наверное, ткань жёсткая, да? – Хают потрясла тряпкой, которую держала в руках. – А, ткань… Конечно. Ткань… Она такая. Потом Хают пела одно из камланий, которое всегда поют в таких случаях. Рядом с ними, в том же чуме, пели ещё два целителя: Варук ввязалась в неравную драку с медведицей не одна – в пятнадцать она была не настолько безумной. Медведица пришла в их стойбище в поисках еды и поначалу не испугалась факелов, выстрелов в небо и громких криков. Трое безумцев, в том числе Варук, подошли к ней вплотную с ружьями и стали стрелять уже по ней, но поначалу дробь её только раззадорила. Всем досталось по несколько глубоких ран от её милосердных когтей, пощадивших их жизни: получив семь или восемь пуль в ответ, огромная незваная гостья наконец удалилась восвояси. – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих… – Земель, что храню я, их верный страж. Дай мне сил Твой народ исцелить… – Оленя возьми моего и кровью смой кровь, болью смой боль, и рану навек излечи! Хают пела и смотрела на Варук. На её обнажённые живот, рёбра, раны, пересекающие их, на грудь, которую медведица тоже задела своим острым когтем, на шею, где была лишь одна большая царапина, на бледные щёки и губы, к которым возвращалась краска. И в её глаза, которые недоумённо и немного испуганно смотрели на неё в ответ. Что Хают искала в её глазах? Камлание закончилось. Варук выдохнула. Боль отступила. Стало гораздо проще не стонать и не проклинать судьбу и голодную после зимней спячки медведицу. Должно быть, что-то случилось с её медвежатами, и она пришла мстить, но явно перепутала стойбище вольных подростков со стойбищем своих обидчиков. – Не переживай, кровь почти остановилась. Я не запачкаю твои покрывала, – Варук нервно улыбнулась, взглянув на Хают, и снова стала смотреть в потолок. От того факта, что Хают постелила ей два своих новых красивых покрывала, которые ей отдали родители, было неловко вдвойне. Кажется, Варук краснела, как после первого поцелуя с мальчиком – им было по тринадцать, они тогда провстречались целую неделю и расстались к взаимному облегчению. Хают спокойно смотрела на Варук в ответ. Ей тогда было семнадцать. – Почему ты думаешь, что я переживаю за покрывала, а не за тебя? – с укоризной ответила она. – Я не знаю, – пискнула Варук. – Ты важнее покрывал. Если ты вдруг не знала. Судя по всему, правда, не знала, – Хают дотронулась до носа Варук; Варук снова пискнула и зажмурилась. Тысячеликий дух, спаси её от этого позора. Она по уши влюбилась в лучшую подругу, которая была на два года старше неё. Опытнее. Красивее. Добрее. Нежнее. Хают была слишком хороша для неё. – Мне кажется, врачи такие раны зашивают. – Зашивают?! – Ага. – Как?! – Ниткой и иголкой. – Какой ужас. Лучше верни меня медведице, чтобы она меня добила. Иглы отвратительны. – А-а! – смеясь, протянула Хают и легла рядом с ней. – Так вот чего боится Варук. Она боится маленьких иголочек. Но не медвежьих когтей. – Не то чтобы совсем боюсь. Это противно. – Медвежьи когти – это те же иглы, но потолще. – Что ты делаешь? – вдруг спросила Варук. – То есть… я не хотела, чтобы это так прозвучало. Но разве у тебя больше нет дел? Поважнее меня? – Я хочу полежать с тобой. Тебя чуть не разорвали пополам. Что вообще может быть важнее? Ты что, шутишь? Где ещё мне быть? – Где-нибудь… помогать кому-нибудь. – Я помогаю тебе. – Ты, кажется, уже помогла? – робко уточнила Варук. – Я побуду здесь, чтобы ты не была одна. – Ну, тут и ребята покусанные тоже лежат. Я не то чтобы совсем одна. – Ой, да брось! Напряжение никуда не делось. Оно держалось, пока они не разорвали его усилием воли, заговорив о чём-то другом. Через пару дней раны Варук и двух других счастливчиков затянулись. Духи услышали их молитвы, и жизнь вернулась в свою колею. Только колея Варук то и дело петляла из стороны в сторону. Трудно было избегать Хают и ещё труднее было болтать с ней как ни в чём не бывало. Агония длилась месяц, если не больше. Варук старательно уговаривала себя подойти к Хают и сказать всё, как есть. Разве это сложно? Да. Нет ничего сложнее правды. Проще ещё раз нарваться на гнев медведицы, загреметь к целителям и лежать перед Хают голышом, краснея, потея и наслаждаясь её взглядом. А говорить что-то открыто? Нет, ну, в пятнадцать она не была настолько безумной! Варук навсегда запомнила этот месяц. У неё было три идеальных шанса, чтобы признаться Хают в любви. Один раз, когда они сидели рядом за ужином, и на улице начался звездопад. В чум ворвался Юнси и завопил: – Звёзды падают с неба! Идите смотреть! Конец света наступает! – Чево-о-о? – Серьёзно?! – Бежим, бежим, бежим! – Да это не конец света, я про такое читала… И все ребята высыпали наружу. А они с Хают обменялись потрясёнными взглядами и несколько секунд сидели, не зная, что делать дальше. Варук сжала руки в кулачки, уже открыла рот, чтобы повернуться к Хают и сказать, но не успела. За стенами чума раздавались восхищённые «ого!» и «ничего себе!». Хают встала. – Не соврал ведь! Там что-то творится… Еда подождёт, пошли посмотрим? Второй раз был, когда Варук вызвалась помочь целителям с больными оленями. Хают вела хромающего оленя за верёвку, привязанную к его рогам, а Варук плелась следом за ней, внимательно следя за его больной ногой, чтобы он не потерял её по пути к месту, где его будут лечить. Хают вдруг остановилась, оглянулась на Варук и чему-то усмехнулась про себя. – Что? Я смотрю за ним. – Ничего-ничего. Вспомнила, как ты притащила в стойбище хромую птицу, которую сама же сбила дробью. – Олень это не птица. Я не сердобольная. Я справедливая. Если я не убила её, то должна была ей помочь. – Тебя просто в первый раз взяли на охоту. – Да, и это тоже! Вот поэтому я обычно и не хожу на охоту! Хают смотрела ей в глаза ещё две секунды, прежде чем отвернулась и они снова повели хромого оленя вперёд. И третий раз был, когда спустя полгода жизни на одном месте они решили двинуться к морю. Начинался июнь, тундра оттаивала и робко цвела. Юные воины, добытчики и целители сошлись на том, что это была лучшая пора, чтобы посмотреть на большую воду, подышать холодным морским воздухом, расставить сети и наловить рыбы. В один из долгих дней пути Варук и Хают смеялись и корчили друг другу рожи, потом стали кидаться друг в друга травой и в итоге за крики и нарушение всеобщего спокойствия их послали в конец каравана. Они шли рядом с последними нартами, вдали от остальных ребят, и никто не мог им помешать. Варук сразу поняла: это снова тот самый момент. – А знаешь… – начала она. Хают посмотрела на неё своими ярко-карими глазами, как в тот вечер в чуме, когда Варук истекала кровью и храбрилась. Варук от её взгляда потеряла те крохи отваги, что требовали действовать ещё мгновение назад. – …травы здесь гораздо больше! – закончила она, сорвала пучок сорняков и кинула в Хают. Хают три секунды растерянно пыталась догнать реальность и осознать, что в неё была брошена трава войны. Затем прищурилась, присела на корточки, сорвала какой-то цветок и кинула в Варук, прежде чем та успела опомниться. Травяная битва продолжалась, пока они, потеряв равновесие, не упали на землю, неловко столкнувшись лбами. И это тоже был момент. Момент всё продолжался. У Варук был шанс! Она приподнялась на локтях, посмотрела на Хают, и снова оказалась под её чарующим взглядом. И снова струсила – теперь в последний раз. Караван из оленей, подростков и нарт растянулся на многие километры. На следующий день, когда головные – как правило, парни и девушки не младше двадцати, – увидели перед собой тонкую полоску зелёного моря под свинцовым небом, они услышали не далёкий шум прибоя, а гул парохода и стрельбу. Пули полетели в их сторону. Огонь был открыт без предупреждения. Это был один из первых маленьких портов для отгрузки нефти и газа, рядом с метеостанцией, которая вместе с портом была особо охраняемым объектом. В перестрелке погиб один парень, трое были ранены. Караван немедленно развернулся, те, кого слушало небо, подняли туман, чтобы уйти под его покровом, а целители и добытчики постарше попытались забрать раненых и убитого. Хают была среди них. Военные обстреливали туман, пока он не исчез, и шальные пули нашли её, одного добытчика и одного из раненых.

*

Варук ходила как оглушённая. До похорон и после она видела Хают во сне, и Хают всегда уходила. Исчезала навсегда. Варук молчала и избегала сочувствующих взглядов. Сначала она не могла перестать думать только о том, что слишком долго собиралась с духом и упустила свой шанс. Она так боялась потерять Хают, а страхи всегда сбываются: чем больше ты боишься, тем выше они поднимут тебя и тем дольше тебе падать в бездну, вереща и дрыгая ножками. Потом Варук не могла перестать думать о том, что могла своим признанием – пусть даже Хают не ответила бы ей взаимностью! – спасти её. Всё было бы по-другому. Да. Всё было бы иначе! Она могла сделать правильный выбор, но она ошиблась. Варук была больше не в силах молчать, её разум метался в лихорадке. Она пыталась сделать всё правильно… – …и оступилась. Всегда есть правильный вариант. И неправильный! – она всплеснула руками и нервно заправила волосы за уши. – Но нерешительность и страх провала заставляют нас выбирать неправильный вариант. Набтине, Нанако, Едэй, Юнси и Сарма не были впечатлены её размышлениями о вечном выборе между главным мировым добром и злом – правильным и неправильным. Она не упомянула Хают, но все и так догадались, что речь шла о ней. – Может, ты лучше расскажешь нам, как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил Нанако. – Не о чем рассказывать. Я чувствую себя как обычно, – скороговоркой выдала Варук. – Мы заметили, что ты немного… – так же осторожно начал Юнси. – Сходишь с ума от боли утраты твоей лучшей подруги, – своим мечтательно-отстранённым голосом закончил его мысль Едэй. Все, включая Варук, враждебно уставились на него. Едэй уставился на них в ответ, словно понятия не имел, что сказал что-то не то. – Варук, ты как? – со вздохом повторил Нанако. – Я? Скорблю. Я очень скорблю. Я иногда вижу её во сне. Иногда плачу, но в остальном всё замечательно. Вы никогда не думали, что на севере полуострова больше не безопасно и нам нужно придумать какой-нибудь план и заняться героическим спасением вольных кочевников? У всех разом глаза полезли на лоб. Набтине приподняла брови и скрестила руки на груди. – Ты меня бесишь чаще, чем я дышу, не воспринимай моё предложение как проявление дружелюбия, но, может, тебе нужны объятия? – Всё замечательно, спасибо, – Варук кивнула, попыталась вымучить из себя улыбку, но не смогла, и сдалась. – Просто подумайте об этом. Может, кто-то захочет поговорить со мной о моей теории? – И помочь тебе отдалиться от реального мира? – недоверчиво уточнил Юнси. – Не очень хорошая идея, – согласился молчаливый Сарма. – Забытьё как яд, который превращает человека в радостный корнеплод, – произнёс Едэй, подняв указательный палец. – Внутри корнеплод продолжает гнить. – Тебе б стихи писать, – хмыкнула Набтине. – Я их не пишу, а только сочиняю. Я рассказываю стихи ночной тишине, сверчку, блохе, мухе, травинке, цветочку, песчинке и полярной звезде. Только тем, кто, услышав их, обречёт их на вечное забвение. Юнси улыбнулся и опустил глаза. – Какое счастье, что я их не услышу, – фыркнула Набтине; Юнси недовольно посмотрел на неё. – Если тебе что-то не нравится, говори прямо. – Я и говорю. – Варук? – позвал Нанако. Варук успела выпасть из разговора. Она сидела и смотрела в одну точку на земле, думая о том, как травинка может слушать стихи. А песчинка? Где у них уши? Их, конечно, нет, но если бы у них были уши, как у людей, где бы они были расположены? Были бы это дырки, как у птиц, или пушистые треугольнички, как у собак, или раковина из хрящей, как у человека? И что если бы ухо у травинки было на самом кончике и колыхалось вместе с ветром? Хают бы понравилась эта картина! – Варук? – снова позвал Нанако, дотронувшись до её руки. Варук сначала продолжала думать и не слышала его слов, затем вдруг заметила посторонний предмет – это была тёплая ладонь Нанако. Варук подняла на него вопросительный взгляд. – У тебя уши смешные. У травинок были бы такие же уши, – вдруг выдала она, и поняла, что это было именно то, что ей хотелось сказать. Нанако поник, ища в её глазах зерно разума. Кажется, поиски не увенчались успехом. – Варук, я думаю, все хотят сказать, что готовы тебя выслушать и помочь. Правда. Поговорить или сделать что-то для тебя. Может, тебе что-то нужно? Ты только скажи. Кажется, тогда Варук кивнула и ушла, а может, все от неё отстали или Нанако сказал что-то ещё?.. Почему-то она забыла, что было дальше. В те дни она ничего не запоминала и только несколько месяцев спустя проснулась посреди ночи и вдруг впервые мысленно сказала себе: «Мрази из Федерации, стоявшие на часах, застрелили Хают, и я очень скорблю по ней, и мне невыносимо больно, и я не знаю, куда деть эту боль». Самые старшие из вольных кочевников приняли решение высылать вперёд разведчиков, прежде чем перемещаться на новое место, и оказались правы: весь полуостров покрывался сетью нефтедобывающих станций. Несчастный случай, убивший Хают, оказался вовсе не случаем, когда разведчики стали постоянно возвращаться раненные или с мертвецами на руках. Во второй раз Варук была зла и напугана, на третий раз – в ярости. Ночью она запрягла шестёрку оленей в свою нарту и выехала из стойбища в сторону той станции, около которой случилась последняя перестрелка. Она взяла с собой немного еды, спички, компас и ружьё. Встреть она по дороге ту самую медведицу, она бы не выжила. Медведица снова вонзила бы в неё свои когти и клыки и растерзала бы её на клочки, и может быть, тогда Хают пришла бы к Варук из мира по ту сторону и увела с собой. И они могли бы быть счастливы, если в мире по ту сторону существует счастье. Но дорога была тихой и спокойной, ни один медведь не встретился ей на пути, не было разворошенных муравейников, свежих следов на траве, поломанных кустарников или вонючих куч. Холодало, близился ноябрь, начинался ледостав, и Варук смогла перебраться через речку, встретившуюся на пути, не замочив ноги, сани и оленей. Она смотрела в небо, полное звёзд, и искала взглядом падающую звезду, но звёзды не падали, напоминая ей, что она упустила тот единственный шанс быть счастливой, который они дали ей. Варук остановила оленей. До станции оставались считанные километры. Она слезла с нарты и побрела вперёд, чтобы не встревожить оленей своим пением – она пела не очень мелодично. Варук вновь посмотрела в небо и увидела, как одна падающая звезда прочертила дугу своим белым хвостом. Знак с той стороны. Варук размяла руки и шею и запела: – Именем духа с тысячью лиц, бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж. Порыв ветра взметнул её волосы и бросил их ей в лицо. Ясное чёрное небо закрыли сероватые тучи. Варук пела всё громче и громче, раскинув руки в стороны: – Сил мне дай, и я защищу, что по праву твоё и по праву моё, землю предков и землю потомков моих! Ветер принёс запах влаги и скорого дождя. Варук нахмурилась. Нет, её не устаивал дождь. Ей нужна была снежная буря, такая, что случается раз в столетие, какую ни нефтяники, ни метеорологи, ни их грёбаные часовые в жизни не видели, чтобы у них не осталось ни шанса на спасение. Ветер хлестал Варук по плечам и спине, пытаясь сбить с ног. С каждой секундой этот ветер становился всё холоднее. Ледяные осколки снежинок резали щёки. Порывы ветра изгибались и закручивались, завывая так, что, должно быть, было слышно даже у самого моря. Даже той сволочи, чья пуля нашла грудь Хают. – Именем духа с тысячью лиц, бескрайних земель его и моих! Земель, что храню я, их верный страж! – в последний раз выкрикнула Варук. В шуме бури она не слышала собственный голос и не чувствовала своё тело, зато ощущала всё, что происходило в небе, каждый порыв ветра и каждую каплю воды, застывшую в тучах, и тёплые потоки воздуха, смешивающиеся с холодными. В облаках дрожало напряжение. «Это же…» – Варук оглянулась, и над её головой вспыхнула молния. Она ударила в землю в сотне метров впереди и разорвалась на части, превратившись в чудовищный громовой раскат. Варук оглушило, в ушах стоял звон, от которого не было никакого спасения. Дыхание спёрло, но она слабо улыбнулась, поддавшись странному восторгу, так и рвавшемуся из груди. Она создала молнию в разгар холодной осени. Её боль и жажда мести породили то, что никто из вольных кочевников ещё ни разу не создавал. С неба по её приказу опускался снег и превращался в дикую, необузданную вьюгу у самой земли. Циклон отделился от Варук, поднялся великаном и сделал свой первый шаг, как ребёнок, учащийся ходить. Затем ещё один шаг. Ещё один. Ещё. С новой силой взвыли ветры. Снежный вихрь рванул в сторону нефтедобывающей станции. – Тебе нужно имя. Теперь ты моё дитя, – сказала Варук циклону. Над головой сверкнула ещё одна молния. Варук опьянела от камлания, ей хотелось кружиться, петь и убивать. – Твоё имя… – она колебалась, прежде чем произнесла вслух слово, которое не могла произнести месяцами, – …Хают. Ветер кружил вокруг Варук, словно и вправду был её ребёнком и просил у неё ласки. Она прикрыла глаза и отпустила камлание, уронила руки, дрожавшие от перенапряжения, и глубоко вдохнула. Ей было хорошо. – Варук! – крикнул чей-то голос. Варук вздрогнула и обернулась. К ней, сопротивляясь ветру, шёл Нанако. – Варук, ты в порядке?.. – он остановился, встретившись с её злым взглядом. – Можно я подойду? – Со мной всё в порядке, – возразила она. – А с ними – нет. – Что ты делаешь? – спросил он мягко и негромко; ветер почти поглотил его голос. Она не знала, что ответить. Ей было хорошо. Это всё, что она знала наверняка. Впервые за последние месяцы ей было хорошо. И она впервые улыбнулась, думая о том, как умирают те, кто посмел прийти на её землю и забрать жизнь её Хают. – Готовлю блюдо, которое подают холодным. Нанако кивнул. Наверное, тоже не знал, что сказать, и не имел сил врать ей и отрицать очевидное. Он прекрасно понимал, что она делала. Они стояли и смотрели друг на друга. Ветер, всегда подчинявшийся им, вольным кочевникам, теперь играл с их одеждой и волосами, как цепной пёс, которого выпустили на свободу. – Ты не ранена? – спросил Нанако. Варук посмотрела на него, словно он сказал полную глупость. Нанако сморщился. Он и сам догадался, что сказал глупость. Беспокоиться нужно о тех, кого буря запрёт в домах на долгие дни, а может, и недели. – Здесь Едэй. Он может помочь тебе, если ты ранена или повредила себе что-то. И ребята тоже. Здесь. – Зачем? – Как… зачем? Чтобы помочь тебе. – Мне? – И чтобы ты не была одна. Варук сама не заметила, как слеза прочертила дорожку по её щеке. – Можно, я помогу тебе? – произнёс Нанако. – Мы поможем, – поправился он. – Пожалуйста? Варук едва заметно кивнула. Нанако бросился к ней, обнял за плечи и прижал к себе. Варук плакала в его руках, спрятав лицо в свои ладони. Буря заставила небо и землю слиться воедино – весь горизонт превратился в бесконечную белую пустыню, словно облака опустились на землю. – Прости, что были ужасными друзьями, – добавил Нанако. Варук ничего не ответила. – Мы не очень хорошо знали её. Она была только твоей подругой. Но, клянусь, мы все скорбим вместе с тобой. Варук зажмурилась. Из-за слёз в горле встал ком. Говорить было мучительно больно. – Мне её очень не хватает, – всхлипывая, выдавила она и снова разрыдалась. Нанако осторожно погладил её по спине и трясущимся плечам. – Может, это никогда не пройдёт. Но она точно где-то рядом. И всегда будет. Я обещаю. Варук кивнула и вдруг крепко-крепко обняла его в ответ. Это было её «спасибо». – Варук? – до них донёсся голос Набтине. – Мы здесь, идите сюда! – крикнул им Нанако. Набтине с Сармой, Едэем и Юнси вынырнули из снега и ветра и тоже обняли её, навалившись всей гурьбой. Варук улыбнулась сквозь слёзы. Вьюга не утихала три недели. Каждую ночь перед сном Варук, Нанако, Юнси и Сарма уходили как можно дальше от стойбища и камлали, прося духов не проявлять ни капли милосердия и ни на минуту не ослаблять снежный шторм. Небо слушало их молитву и не отказывало. На двадцать третий день буря улеглась, превратившись в лёгкий снегопад. Большие хлопья валили с серого неба, когда Варук, Нанако, Юнси, Сарма, Едэй и Набтине подошли к нефтедобывающей станции. Всю дорогу они боролись с огромными сугробами на лыжах и искали тропы, на которых они не провалятся в снег так, что окажутся погребены в нём заживо. Снег завалил жилые деревянные бараки до середины второго этажа, буря раскидала дрова из дровяника и скрыла их от человеческих глаз. В крошечном зимовье стояла мёртвая тишина. Всюду снег был идеально ровным, его девственную чистоту не осквернил ни единый след от сапога или валенка. – Как на кладбище, – сказал Юнси, оглядываясь. – Как на мёртвом кладбище, – поддержал Едэй, который, судя по лицу, был до смерти напуган безмолвием места, где ещё недавно кипела жизнь. – Где ты видел живое кладбище? – ядовито вставила Набтине. – Вот именно. Живого кладбища ты бы испугался больше, чем мёртвого, – хмыкнул Нанако, чтобы разрядить обстановку. Посёлок стал похож на призрак. Все окна на всех зданиях замёрзли. Ни из одной трубы не поднимался дым. Гора угля около котельной была погребена под снегом. Единственное, что осталось чёрным – это её подкопченные стены и труба. Резервуары торчали из снега, как яйца гигантской снежной змеи, а вышки сторожили их, как голодные вороны. – Пойдёмте проверим, что там внутри, – предложила Варук. Даже её слабый голос звучал слишком громко в противоестественной тишине. Друзья растерянно посмотрели на неё. Едэй скорчился. – Я не хочу. – Хорошо. Кто хочет? – Я пойду, – незамедлительно отозвался Нанако и бросил угрожающий взгляд на Набтине. – Ладно, я тоже. Вы, двое слабаков, помрёте там без меня, – Набтине закатила глаза. Они осторожно подобрались на лыжах к окнам второго этажа одного из бараков. Нанако выбил стекло. Они сняли лыжи, по очереди осторожно залезли внутрь и спрыгнули на пол, покрытый коричневым линолеумом, на котором их ноги в пимах скользили, расползаясь в стороны. Они попали в пустую спальню с двумя двухэтажными кроватями. В помещении было нисколько не теплее, чем на улице, вещи были брошены на своих местах, словно ещё вчера ими кто-то пользовался. Зубная щётка, коробка зубного порошка, фотография красивой девушки с модной причёской, томик Достоевского и Маркса, иконка, галоши, щётка для обуви, бритва, помазок, тетрадки с записями, письма, карандаши, перья, чернила… Варук открыла дверь, и они увидели узкий коридор с несколькими дверьми. Двери вели в скудно обставленный рабочий кабинет, кладовку, ещё пару спален. В конце коридора начиналась лестница, которая спускалась в одну большую общую спальню с буржуйкой и умывальником в углу. В кроватях лежали серые, мёрзлые мертвецы, но благодаря тому, что они замёрзли, запах смерти в комнате был совсем слабым. Варук, Нанако и Набтине на мгновение застыли на месте. – Всё понятно. Месть свершилась и стала дурно пахнуть. Пошли отсюда, – скорчившись от отвращения, сказала Набтине, развернулась и, никого не дожидаясь, затопала вверх по лестнице. Слева раздался стон. Варук и Нанако одновременно вздрогнули, прижались друг к другу плечо к плечу и взялись за руки. – Ты ведь хорошо знаешь русский? – шёпотом спросил Нанако. – Эй? Кто здесь? – спросила Варук по-русски и медленно двинулась между рядов двухъярусных кроватей. Ей пришлось всмотреться в лицо каждого мертвеца, прежде чем она нашла единственного живого человека. Его веки дрожали, губы посинели и почти не двигались. Он открыл глаза, посмотрел на Варук и вновь застонал – должно быть, пытался попросить о помощи. Так вот вы какие. Черви. Варук сжала руки в кулаки, борясь с желанием ударить его по лицу, выбить глаз и превратить нос в кровавое месиво. Отбить почки, сломать рёбра, растоптать всё, что у него было между ног, всадить что-нибудь в печень и покрутить, пока он будет кричать, истекать кровью, бледнеть и терять сознание. – Окажешься на той стороне, передай моей Хают, что я всегда буду помнить о ней. Даже если найду силы жить дальше после того, как один из вас её застрелил, – произнесла она по-русски, наблюдая, как нефтяник беспомощно таращит на неё глаза. – Варук? – её догнал беспокойный Нанако. – Вот он. Они молчали, глядя на последнего выжившего нефтяника. Он стонал и стонал, переводя взгляд с Варук на Нанако и обратно – уже понял, что они его не спасут. У него были серые глаза и совершенно белое лицо, он дышал медленно и с хрипом. Похоже, бедняжка простудился и заболел, немудрено, когда все вокруг умерли от переохлаждения. – Что будем с ним делать? – Ничего, – ровно ответила Варук. – Ничего? – высоким от волнения голосом переспросил Нанако. – Тебе его жалко? – ощетинилась она. – Нет, нет! – он замолчал. – Может, самую малость. Не все же из них стреляли по нашим ребя… – Мы достаточно здесь наследили. Надо замести следы и уходить. Ты видел здесь где-нибудь веник или метлу? Варук отвернулась от Нанако. – Варук?.. Она молчала. – Скажи что-нибудь. Ты в порядке? – Я уничтожу их. От них ничего не останется. – Да, но, Варук… – Ни Хают, ни остальные никогда не увидят наказания для тех, кто их убил! Как ты этого не понимаешь?! – вскрикнула она. Тишина звенела так же пронзительно, как её голос. – Я понимаю. – Как будто они не заслужили справедливости! Как будто они хуже, чем все остальные люди в этой стране! Как будто они и не люди вовсе! – Я понимаю, – с горечью в голосе повторил Нанако. – Справедливости не будет ни для них, ни для нас. Но что мы можем с этим сделать? – Много чего. Ударить его по лицу, выбить глаз и превратить нос в кровавое месиво. Отбить почки, сломать рёбра… – Вот это всё? Убивать? – Почему нет? – Мы не можем… – Можем. Я так решила. Вот, видишь? – она обвела рукой комнату, полную мертвецов. – Это и есть справедливость. Нанако не отрывал от неё потрясённого взгляда. – Хают того стоит. Она стоит тысячи таких, как он. Ты понимаешь? Наверное, что-то сломалось у него внутри в тот день. – Понимаю.