Ледоход

Безмолвный страж На следующее утро после ареста и благополучного освобождения Варук Яр случилось неизбежное. Возвращаясь с утреннего обхода часовых, Мара заметила её, кормившую во дворе собак. Рядовой Бережных ходил за дровами, и видел этот жуткий момент своими глазами: Мара застыла на месте и, судя по всему, была в шаге от того, чтобы вытащить пистолет и застрелить её. — Как спалось, Мария Григорьевна? — Варук смотрела на неё в упор. Бережных стоял позади Мары. Услышав эти слова, он неистово затряс головой, глядя на Варук, потому что не мог начать махать руками — они были заняты дровами, которых он набрал гораздо больше, чем мог унести. Варук не обращала внимания на его предупреждающие знаки. Немая сцена продолжалась. В глазах у девчонки хасава плясал сам Дьявол, потому что господь не толкнул бы бедную беззащитную душу на такое безрассудство. Будь неподалёку церковь, Бережных обязательно поставил бы ей свечку за упокой — Варук не помешала бы хорошая молитва. В детстве бабушка учила его одной, но он из неё запомнил только первую строчку: «Отче наш, сущий на небесах!», — остальное начисто вылетело из головы. — А как там с погодой в подполье? — после долгой паузы спокойно спросила Мара: это было затишье перед бурей. Варук улыбнулась. — Не знаю, меня там давно не было. — Будешь болтать, вернёшься. Угроза вовсе не звучала угрожающе — Мара, должно быть, даже не пыталась её напугать, ведь что-что, а пугать она умела, Бережных это сразу заметил. Мара прошла мимо него и исчезла в малом чуме, хлопнув пологом. — Да я и сам открою, спасибо, — грустно пробормотал он себе под нос. Варук заметила, как он топчется у входа, пытаясь отодвинуть полог локтем, подбежала и помогла ему. Бережных поблагодарил её одним взглядом, чтобы не попасть в неприятности за общение с предметом ненависти Мары. Пока Варук придерживала полог, в чум протиснулся один из её псов, весело виляя хвостом. Входя внутрь, Бережных его не заметил, запнулся об него и едва не упал. Дрова опасно покачнулись в руках, и он покрепче перехватил их. Пнуть бы этого чёртова пса! Варук заглянула в чум, улыбнулась Маре, ещё не успевшей снять шинель, схватила свою собаку и выволокла наружу под всеобщее растерянное молчание. — Однажды я зажарю её с яблоком во рту. И первым делом съем её язык, — заявила Мара. — Он будет жестковат. И островат, — предупредил Глеб. — Не испытывай моё терпение. Рядовой Бережных уронил дрова рядом с буржуйкой. Дрова загремели, создавая подобие раскатов грома на заднем плане. Алла и Глеб, завтракавшие позже всех, усиленно делали вид, что всё в порядке. Мара повернулась к ним. Её лицо было красным от мороза, а глаза — яростными. Её губы, ещё не накрашенные, сухие и бледные, скривились. Бережных всё гадал, куда в такие моменты девается её красота? А красота ведь и вправду исчезала. Один раз взгляни на неё в гневе, и вместо очарования увидишь одну злобу. Потом от первоначального очарования не останется ни следа. Даже когда она улыбнётся или рассмеётся, ты уже не будешь смотреть на неё как прежде. Её красота перестанет восхищать и будет пугать. — Это ты её выпустил?! — вскрикнула Мара, глядя на Глеба. — Кто дал тебе право решать что-то за моей спиной?! — Она не собиралась говорить. — Ты сам обещал мне поморозить её. — Она провела в подполье семь часов. Бережных открыл дверцу буржуйки, подложил в огонь четыре чурки и повернул их кочергой так, чтобы они легли прямо на самые большие языки пламени и поскорее загорелись. Угли трещали, жар от них дунул ему в лицо, чуть не опалив брови. Хорошо! После мороза, который стоял за пределами чума, это было очень даже хорошо. Он закрыл дверцу. Вне буржуйки было ещё жарче, чем в её чреве. Он на мгновение закрыл глаза. Как же сильно он хотел оказаться где угодно, но не здесь. — Чего теперь будет стоить твоё слово? — продолжала Мара. Глеб промолчал. — Напомню, если ты забыл: мы здесь не ради миленьких девочек и их собачек. Здесь что-то происходит. Что-то неправильное. Что-то, что уничтожает наши нефтедобывающие станции и убивает наших людей. И мне начинает казаться, что погода здесь ни при чём. Хотя, видит бог, я в это верить не хочу! — Мара всплеснула руками и обвела всех озлобленным взглядом. Бережных посчастливилось избежать его, поскольку он сидел около буржуйки спиной к Маре и специально не оглядывался. — Алла, что там ещё стало известно о детях хасава? — Да ничего нового, — промямлила Алла, не желая спорить с ней. Бережных собрал волю в кулак, встал и сел за стол рядом с Глебом и напротив Аллы. Мара расстёгивала шинель, прохаживаясь перед столом. — Неужели ты в последние дни ни черта не делала? Бережных грозно посмотрел на Мару. Выпады в сторону Аллы ему очень не нравились. — У меня болел живот, я не выходила из чума, — произнесла Алла, словно эта фраза была заготовлена заранее. Тем более! Мара не может заставлять её бегать по стойбищу, когда ей плохо! — Заболит тут от этой еды, — сочувственно отозвался Глеб. Проблема была в том, что Алла как раз ела кусок оленины, положив его на хлеб, чтобы перебить вкус варёного мяса — Бережных знал, как она его не любила. Она ела, в общем-то, сухомятку. А Бережных, благодаря своей маме, как таблицу умножения знал, что от сухомятки слипаются кишки и начинается запор. — Тебя на службу брали с условием, что ты будешь служить! — отозвалась Мара, сбросив шинель. — Рассказывай. — Я рассказывала вам мои предположения о всяких обрядах инициации. Это всё. Я не рискну предполагать, что хасава каким-то образом насылают на станции метели, — она нервно усмехнулась. — Что они, колдуны или волхвы какие-нибудь? Ведьмы? Волшебники? — Я наблюдала за руками шаманки, когда она убеждала меня, что Варенька-де святая простота! — теперь Мара была зла уже не на них, а на Пэко. — У неё ничего не было! Она зажгла керосиновую тряпку голыми руками! Схожу ли я с ума? Не исключено. Но я не слепну! Я окончила Академию безопасности. Я прошла такой же отбор, какой проходят военные лётчики! Моё зрение идеально, — она указала пальцем на свои глаза и снова всплеснула руками. Бережных схватил себе кусок мяса и стал жевать его, подобно Алле, заедая хлебом и запивая остывшим чаем — ему пришлось оставить свою чашку на произвол судьбы, чтобы сходить за дровами. — И у вашей Вареньки в руках не было ничего! — продолжала Мара. — Даже не смейте говорить мне, что я преувеличиваю. Они зажигают огонь руками. Они излечивают сломанные рёбра и снимают боль с ожогов. Я не удивлюсь, если и северный ветер подчиняется им, как одна из этих псин! «Да не очень-то послушные у них псины», — подумал Бережных. — Посмею заметить, ты не преувеличиваешь. Ты демонизируешь их, — холодно сказал Глеб. Несколько секунд разъярённая Мара смотрела на него, словно готова была вытащить из-за спины скованные Гефестом молнии и метать в него, пока он не будет утыкан ими, как игольница иголками. — Я? Ни в коем случае. Я преуменьшаю размер катастрофы. Я смягчаю углы! Сколько наших нефтяников и охранников погибло на этих станциях? Ты смог посмотреть на восемь трупов, Глеб, больше, чем я! И ты будешь отрицать опасность? Кто-нибудь вообще помнит, сколько человек, согласно отчётам, погибло от непогоды? Все молчали. Молчал и Бережных. Он не видел трупы. Более того, ничего о них не слышал. Должно быть, всё это было правдой, потому что Глеб не спешил оправдываться. — Вот видите! — Мара улыбнулась, но это была улыбка злорадства, холодная, не затронувшая её глаза. — Вы даже не знаете. О ком вы заботитесь? О своих людях, о благе государства, или об этих? Тебе, кажется, было так важно, чтобы станции бесперебойно давали нефть. Наверняка это тебе поручил твой дедушка или папочка, которые не потерпят провала. Что ж ты такое натворил, раз тебя сослали сюда? Ты явно искупаешь грехи. Заботишься о семейном деле. Или что там говорят старики в таких случаях! Так почему ты не хочешь смотреть правде в глаза? Глеб был поражён. Алла прокашлялась и, кажется, вернула самообладание. Вернула ту силу, которая ещё вчера могла заставить подчиниться даже Мару. — Мне кажется, ты переходишь на личности. Если ты заботишься о всеобщем благе, не следует падать так низко, — сказала она, впервые подняв на Мару взгляд. — А ты теперь защитница униженных и оскорблённых? — По отчётам за эти пять лет погибло около двухсот человек, — жёстко продолжала Алла; Мара смутилась, она явно не ожидала, что ей всё же были известны цифры. — Двести восемь, если мне не изменяет память. Это опасный регион. Это не курорт. Северный и Южный полюса, да и Эверест, и, наверняка, Эльбрус и Монблан так же, как этот полуостров, усеяны телами. Это не значит, что люди, живущие неподалёку, убивают всех пришельцев! — За местными там никто не замечал такой поразительной ловкости рук! — возмутилась Мара. — Кроме тебя никто её не заметил, — вставил Глеб. — Это говорит только о том, что вы глядели сквозь пальцы, — закончила Мара, взяла ту самую старую малицу Коки вместо своей погорелой шинели и вышла из чума. Бережных посмотрел на Глеба и на Аллу. Глеб бросил на него недовольный взгляд. Алла смотрела туда, где за пологом чума исчезла Мара, и сжимала в своей нежной ручке чайную ложку, как казаки сжимали рукоять шашки. Очевидно, она уже была готова рубить ею врагов. — Проголодается, замёрзнет и вернётся, — фыркнул Глеб и сосредоточился на еде. — Если она зажарит Варук с яблоком во рту, то я запеку её саму на костре, нафаршировав теми же яблоками, — пообещала Алла. — Очень хорошо, — согласился Глеб. — Но до обеда никакого Вердена и Марны. Чтобы не перебить аппетит. Позавтракав, Алла, разозлённая, но уже как минимум не голодная, позвала Бережных проветриться вместе с ней и заодно поправить его рисунки. Бережных сразу живо представил сосульку, которая вырастет у него под носом. Однако желание не огорчать Аллу и заодно немного побыть с ней наедине было сильнее, чем страх холода. — Я не понимаю, как одних людей можно спасти ценой жизни других! — громко возмущалась она, пиная сугробы вокруг Бережных. А он стоял и, положив тетрадь на какую-то доску, пытался перерисовать чумы на заднем плане своего рисунка. Карандаш стремительно стачивался, потому что он снова и снова штриховал чёрные верхушки чумов. Приближался тот момент, когда придётся доставать нож и точить карандаш, на время отложив тетрадь. Они с Аллой отошли на приличное расстояние от стойбища и остановились неподалёку от одного из многих оленьих стад хасава, которое двигалось в их сторону тёмными блошками на сверкающем снегу. Раздавался отдалённый лай пастушьих собак, и это был единственный звук на сотни метров вокруг. В поле, которое пока не оккупировало стадо, царило гробовое молчание. — Да как она вообще может! И кто она такая?! Всё, чему их учат в этих «академиях», — она передразнила Мару, повысив голос и скорчив гримасу, — это как быть послушной марионеткой! У меня русских ругательств на неё не хватает! — Э-э… русских ругательств? Бережных, сосредоточившись на рисунке, по большому счёту не слушал, что она говорила, но, как мог, старался в нужное время кивать и поддакивать. Карандаш, который приходилось держать в варежке, нервно бегал по бумаге. Рука не слушалась. Наверное, ему вообще не сдалось рисовать в такой холод. Но та часть его головы, которая отвечает за слово «нет», работала слишком плохо, когда дело касалось Аллы. И семьи. И друзей. И знакомых. Он просто… не умел говорить нет. — Да. Русских — не хватает. Но немецких — завались! Verdammte Scheiße! Sie geht mir auf den Sack! Бережных забыл о штриховке чумов и потрясённо посмотрел на неё. — Ты знаешь немецкий? — А ты нет? Бережных насупил брови и покачал головой. — Я только в сельской школе учился. — Но ты умеешь рисовать! Бережных пожал плечами и вернулся к рисунку. Хотя Алла говорила, что это не рисунки, а эскизы. И рисование на улице она называла пленэром, а не, собственно, рисованием на улице. Только благодаря ей он и узнал, что такие слова существуют. Может, она и по-французски умела говорить, кто ж её знает! — А кто тебя учил рисовать? Бережных нахмурился. Она, конечно, замечательная, и ему по какой-то причине хочется быть рядом с ней и слушать её умные рассказы, но допросы он не любил. — Я никому не скажу, — пообещала Алла. Сменила гнев на милость. Бережных вздохнул. Теперь не ответить будет невежливо. А он ведь пытается быть лучше? Он ведь хочет… ну, может… э-э… понравиться ей? — Да это не секрет. Бабушка отдала в подмастерье этому… иконописцу. — Иконописцу? — заинтересованно переспросила Алла, подталкивая его говорить дальше. Ему всегда было некомфортно говорить. Отец с детства ругал его за то, что он лясы точит. Иногда даже тогда, когда он, в общем-то, молчал и даже пальцем эти самые лясы не трогал. — Он расписывал нашу церковь. — И долго ты учился? — Четыре года. — Но иконы, они такие странные. Я, конечно, их мало видела, но они какие-то неправдоподобные. А ты очень даже правдоподобно рисуешь. — Иконописец в Академии художеств учился. Ну… до революции. Он не сразу в иконописцы подался. — А-а. А ты видел, как пишут фрески на потолках? У нас такого нет. Мне всегда было немного завидно, — Алла усмехнулась собственным словам. — Видел. — А сам когда-нибудь расписывал церковь? — Нет. — Почему? — Мал ещё был. — Какой ты всегда разговорчивый, — Алла улыбнулась. — Ладно, не буду мучить. На щеках у неё были ямочки. Прямо как у мамы. Почему-то этот факт заставлял Бережных чувствовать тепло в груди. Мама тоже никогда не мучает его расспросами. Они оба замолчали. Стадо приближалось. Нужно было закругляться, но дальние чумы были совсем сырыми, а пока он перерисовывал их, ближние чумы тоже вдруг стали подозрительными, и штриховка вдруг показалась ему неаккуратной. Алла заглянула в его рисунок, приподнявшись на цыпочки. Она смешно вытянула лицо и сжала губы, оценивая эскиз. Почему-то Бережных захотелось улыбнуться. И он улыбнулся. — Оленей не хватает, — заключила Алла. — Где-нибудь вон тут. — Там их нет. — Так перенеси их с той стороны поля на эту. В воображении, конечно. Он нарисовал палку, палку, огуречик, точку, точку и запятую в том месте, где она просила нарисовать оленей. Получился рогатый огуречик с широкой улыбкой. Алла засмеялась. От её смеха у рядового Бережных по спине побежали мурашки. А может, он просто замёрз? Пёс его знает. — А ты в школе так хорошо выучила немецкий? Или в университете? Он вдруг понял, что искренне хотел задать этот вопрос и услышать её пространный ответ, полный лирических отступлений и немецких ругательств. — Я с шести лет жила в Германии и ходила в немецкую школу, — без обиняков пояснила Алла. — Да ну?! — Бережных широко распахнул глаза. — Ага. — А где? Как там? В этой, в Германии? Алла сморщилась, словно ей было больно об этом говорить. Словно Германия для неё была тем же, чем для Бережных были воспоминания об отце. — Красиво. Много всего можно купить и… хлеб вкусный. — В каком городе ты жила? — В Берлине. — И как там? — Много парков. Рядовой Бережных не мог поверить, что такая болтливая Алла вдруг замолчала и всё, что она теперь могла из себя выдавить — это скупые факты. Он никогда не был за границей! И вряд ли когда-нибудь окажется, а она молчит и не рассказывает про Берлин! Да это один из трёх городов Европы, которые он запомнил: Берлин, Париж и Лондон! — Он такой скучный? Он похож на Москву? Я был только в Москве, у нас там учения были два месяца. — Наверное, чем-то похож. Все большие города похожи. Все они злые. — А кто твои родители? Э-э… если можно спросить. Прости. — Всё в порядке. Это нормальный вопрос, — Алла грустно улыбнулась. — Прости, пожалуйста! Не отвечай. Ему не понравилась её грустная улыбка. — Всё хорошо, я отвечу. Не мне же одной спрашивать, правда? Моя мама была переводчицей с французского, а мой папа работал в посольстве. Больше нельзя говорить. Сам понимаешь. Рядовой Бережных кивнул. Он понимал. Это редко случалось, но он действительно понимал. У него, как у военнослужащего ГУГБ был доступ к документам третьего уровня секретности — самого низкого, и всё же он тоже должен был временами держать рот на замке. Конечно, он редко читал те самые секретные документы, не было нужды, но сам факт того, что на него была возложена такая ответственность, всегда вызывал у него благоговейный трепет. — А ты знаешь французский? — Немного, только не проси что-нибудь сказать, это будет просто ужасно, — Алла улыбнулась. Они замолчали. Рядовой Бережных мучительно подбирал новый вопрос или новую тему для разговора. — Научи меня какому-нибудь немецкому ругательству, — вдруг осенило его. Алла немного повеселела и даже хихикнула. — Запомни одно слово на все случаи жизни. Scheiße! — Как-как? — Шайсэ! — довольно пояснила Алла. — И что оно значит? — Да много всего интересного в диапазоне от «блин» до «дерьмо» и туда, дальше, в непечатные слова. Бережных широко распахнул глаза. И рассмеялся. Его поражало, что Алла могла материться на сложном языке и звучать одновременно умно, жутко и очаровательно. А сама Алла уже не была такой грустной, как когда он спрашивал её о Германии. — Пора идти, — оглянувшись, сказала она. — Стадо уже подходит. Нас затопчут. Однако они до упора стояли на месте, мёрзли, что-то правили в рисунке и ждали, когда олени и их пастухи приблизятся к ним. Алла махнула рукой одному мужчине, ехавшему на нарте, но к ним подошёл не один человек, а сразу трое. Побаивались оставаться наедине с опасными чужаками. Нарты они оставили на четвёртого, он был маленьким и низеньким, значит, скорее всего, это был ещё мальчишка, а может, девчонка — из-за шубы, в равной степени напоминавшей и малицу, и ягушку, было не разобрать, девочка перед тобой или мальчик. — Вы меня поймёте, если я буду говорить по-русски? — спросила Алла у пастухов. Троица переглянулась, и один из них кивнул. — Почему стадо пригнали так близко к стойбищу? — Там всё съели, — тот, что кивнул, мужичок с жиденькими усами, махнул рукой вдаль, откуда пришло стадо. — Всё съели. Две недели прошло. — Стаду нужно двигаться к новым пастбищам, — догадалась Алла. — Нельзя двигаться, — жиденькие усики развёл руками. — Без чума, без семьи. — Об этом Мара как-то не подумала, — мрачно буркнула Алла и добавила, чтобы смягчить свой тон, — Зато какой морозец стоит, да? — А? — Мороз, говорю, стоит, — пояснила Алла. — Мороз, мороз. — И солнце, — поддакнула Алла. — Это недолго будет, — грустно сообщил ей жиденькие усики. — Если солнца много и холодно, то скоро придёт метель. Буря. Очень сильная. Готовиться надо. Алла и Бережных переглянулись. — Сильная буря? Прямо здесь? — Здесь. Она нас окружает. Облака какие, видишь? — жиденькие усики любезно указал ей на облака. — И ветра нет. Он весь в буре. — Сильная будет буря, — добавил один из его товарищей. — Сильная.

*

Рыцарь зелёной луны Мара увидела Тат, и не смогла оторвать от неё взгляд. Она смотрела и смотрела, как женщина тридцати лет в цветастой ягушке легко ступает по глубокому снегу, проваливается и всё равно выглядит изящно. Из-под её красного платка выбилась ровная прядь волос. Её нос и щёки были румяными от мороза и ветра. Рядом с ней плелась девчушка, закутанная в маленькую ягушку с капюшоном, и, должно быть, ещё множество слоёв одежды, — стоял двадцатиградусный мороз. Девочка не была копией Тат, но что-то в них было очень и очень похожим. Нос? Глаза? Румяные щёчки? Тат приблизилась к Маре и вежливо склонила голову в качестве приветствия. Вблизи её ягушка была ещё ярче и красивее — она была вышита и нитками, и лентами, отделана бахромой и кое-где — нитями бисера. Бабушка Нене когда-то сказала, что то, как украшена одежда семьи, говорит о том, насколько в этой семье талантливые женщины. Тат, очевидно, была потрясающей мастерицей. Её дочка молчала и испуганно смотрела на Мару из-под платка, надвинутого на брови, как козырёк над подъездом. Она крепко держала Тат за руку и прижималась к ней всем телом. — Здравствуйте, — сказала Тат на хорошем русском. — Мы к Пэко Тогой. Нам передавал ваш солдат, что мы можем прийти. Мара не нашла слов, чтобы ответить ей. Она действительно была очень красивой, но в ней поражала не столько её внешность, сколько нежные, женственные манеры, которыми от наглой Пэко даже не пахло. Это был самый причудливый контраст, который Маре приходилось видеть в парах — разумеется, за исключением тех случаев, когда старичок пятидесяти лет женился на пятнадцатилетней девочке. К счастью, таких она лично ни разу не встречала. Тат и Пэко были настолько разными, что поверить в их совместное счастье было практически невозможно. Как может такая милая женщина быть с… что ж, с Пэко? Шальная мысль одёрнула её: а как, ты думаешь, Гузель, божий одуванчик, могла любить тебя? Точно так же. Мара жестом пригласила Тат и Лонгало войти. Они осторожно, словно пересекали минное поле, поднялись по ступенькам в чум, и вошли внутрь. Мара вошла следом. Внутри их встретили старшина и рядовой Соколов. Увидев очаровательную Тат, они испуганно вскочили со скамейки, кивнули ей и Лонгало и молча проводили их взглядами. Мара указала на дверь в комнату, где лежал Бобров. Тат была удивительно спокойна. Мара никогда не видела в человеке столько степенного достоинства и такта. Иные жители столицы не стоили и ногтя на её мизинце. Мара слишком долго наблюдала за ней, затаив дыхание, и вдруг подавилась и громко закашлялась. Пэко дремала на шкурах, которые ей постелили на полу, рядом с кроватью Боброва. Но она проснулась, едва услышала, как скрипнула дверь. Она была начеку всю ночь. Пэко обернулась через плечо, увидела свою жену, криво улыбнулась ей и сказала что-то на языке хасава. Тат улыбнулась ей в ответ. Уголки её губ подрагивали от напряжения, она часто моргала. Она волновалась, хоть и умела бесподобно держать себя перед чужаками. Лонгало завизжала: «Мама!», бросилась на Пэко, и они, не удержав равновесие, упали обратно на шкуры. При виде Пэко девочка словно и забыла, что за ними наблюдала жуткая пришелица с пистолетом в кобуре на поясе. Мара отступила к двери и опёрлась плечом о косяк. — Говорите по-русски. Чтобы я вас понимала, — коротко сказала она и больше не смогла выдавить из себя ни слова. — Хорошо, хорошо, — фыркнула Пэко, давясь смехом. — А ты меня поймёшь по-русски? — Чу-чуть, — с сильным акцентом ответила ей Лонгало. Мара жадно наблюдала за чужим счастьем, чувствуя, что вторгается туда, куда никому не дозволено вторгаться. И всё же она не могла отвести взгляд. Она не могла избавиться от чувства, что это могла бы быть её жизнь. — Вставай, время ограничено, — Тат с мягким упрёком посмотрела на Пэко. — Лонгало, пожалуйста, маме нужно поесть. — Я могу потерпеть ради моего медвежонка! — Пэко звонко чмокнула Лонгало в щёку. — Ты что, скучала? — Немнога, — Лонгало улыбнулась и поднялась на ноги. — У нас есть суп. И молоко. И хлеб. И строганина. И рыба. Всё! — Как хорошо! Ты сама собирала? — Нет, — Лонгало довольно сощурилась и что-то прощебетала на языке хасава. Тат опустила на пол большую корзину с едой и с беспокойством оглянулась на Мару. — Пусть говорит по-вашему, если не знает язык, — снисходительно ответила Мара. Ей было стыдно за эту снисходительность. Ей вообще было стыдно смотреть на них. Они были такие… другие, и такие похожие на неё! Пэко встала и села на табуретку около кровати Боброва. — А он… не проснётся? — спросила Тат у Мары. — Пока нет, не переживай, — вместо неё ответила Пэко. — Мария Григорьевна, не попросите ваших соколиков принести нам сюда табурет? Мара заложила руки за спину, подавила стыд и ответила: — Идите есть в кухне. Не надо ничего носить. Она не изверг. Правда ведь? Тат счастливо улыбнулась. Они расположились в кухне напротив поражённых неожиданным зрелищем старшины и рядового Соколова. Те молча улыбались и всё порывались помочь Тат накрывать на стол, но она тактично и строго пресекала все их попытки протянуть руки к еде. Мара продолжала стоять в углу, как злобная статуя, которая вовсе не хотела казаться злобной, но не могла изобразить на лице более дружелюбную мину. Мара отказалась развязывать Пэко руки, и Тат села рядом с ней и терпеливо кормила её с ложки. Пэко в шутку чуть не укусила её за палец, а потом мельком поцеловала его. Тат была неумолима в своём стремлении накормить жену. Лонгало сидела рядом с ними на табуретке, болтала ногами и таскала со стола кусочки строганины и рыбы. Вскоре Мара отослала Соколова и старшину в комнату Боброва, чтобы не мешались в кухне. Пэко быстро съела свой суп, закусив тремя ломтями хлеба, Тат почти насильно запихала в неё строганину и немного сушёной рыбы. И едва вышли мужчины, а Пэко закончила жевать, провела рукой по её растрепавшимся волосам и по щеке, осторожно чмокнула в губы и крепко обняла. — Руки болят? Тебе могут завязать их посвободнее? — Не могут, но я не жалуюсь. — Хочешь ещё чего-нибудь? — Спасибо, что пришла, — Пэко вся светилась изнутри, глядя на свою жену. — Глупости. Я ещё приду, если пустят. Сколько надо, буду ходить. Главное, чтобы ты не осталась голодной. Было в их взглядах что-то — что-то, что, как казалось Маре, она уже видела в глазах Гузель. И от этих мыслей её сердце готово было превратиться в гранату. Выдерни чеку и брось подальше — посмотрим, что от него останется. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Чёртова шаманка знает, как заставить её изводить себя добровольно. Мара отдала бы всё на свете за то, чтобы у неё была такая семья. За то, чтобы Гузель заботилась о ней, а её дочь звала Гузель мамой. Или дочь Гузель звала мамой Мару. Прощаясь, Лонгало снова сказала что-то на языке хасава. Пэко притворно удивилась и ответила ей по-русски: — Это мамочка так сказала? Лонгало ответила ей на языке хасава, указав на Тат, которую она снова крепко держала за руку. — Хорошо. С мамой всё будет в порядке. Всё будет хорошо. Пэко нагнулась и поцеловала Лонгало в лоб и в нос. Лонгало рассмеялась. Мара словно наяву увидела перед собой глаза той женщины с Кавказа. Глаза лани, на которую охотник навёл ружьё. Охотником была Мара. Она удивительно точно помнила, как её муж целовал на прощание своих сыновей, обещая, что будет писать им из лагерей. И ещё лучше помнила, как завидовала этим обречённым детям чёрной завистью. Завистью ребёнка, который не видел в детстве ничего мягче ремня. По щеке скатилась слеза. Мара резко смахнула её, словно слеза представляла угрозу государственной безопасности.