Ледоход

Заклинательница небесного огня Тат была чертовски умна. Пэко улыбнулась, сидя на полу, на шкуре, которую ей постелили в комнате лейтенанта Боброва. Болели скованные руки, спина и синяки на тех мягких местах, на которые она падала, пока вставала днём ранее, но улыбка долго не гасла на её лице. Тат использовала их короткое свидание в качестве записки. Она догадалась, как передать ей послание о том, что она собрала вещи и готова бежать из стойбища в любой момент. Лонгало рассказала их хитрый план, едва Мара позволила ей говорить на языке хасава. Пэко едва не рассмеялась в голос, услышав слова Лонгало. Если бы всю Федерацию было так же легко обдурить, как некоторых гебистов! Оставался только побег. Хороший побег. К счастью, у Пэко было достаточно времени, чтобы продумать всё до мельчайших деталей. К ночи она была готова, и ей не терпелось поиграть с чёрной ведьмой в полную силу. Сможет ли девчонка её поймать? Предугадает ли побег? Риск пощипывал лопатки мурашками и щекотал живот бабочками. О, Пэко повеселится с этой злой столичной модницей как следует! Девчонка должна усвоить этот урок. Ей может быть под силу скручивать малышку Варук, но ей никогда не одолеть настоящую шаманку. Пэко хмыкнула, исподлобья глядя в окно, испещрённое морозными узорами. Их было хорошо видно на фоне кромешной тьмы за окном. Это будет весёлая ночь. В тишине громко засопел белый нос лейтенанта Боброва. Пэко, не обращая на него внимания, сосредоточилась на наручниках, сковывавших её руки за спиной. Она не любила прибегать к огню, его было легко учуять, у неё были и другие идеи, как освободиться незаметно. – Именем духа с тысячью лиц, – зашептала она, закрыв глаза, – бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Пэко с силой прикусила нижнюю губу. С первого раза прокусить её не получилось. Она старательно кусала её в том же месте снова и снова, пока не почувствовала на языке солёный вкус крови. Капелька была совсем небольшая, но этого должно было хватить. Пэко продолжала шептать. Кровь сочилась из ранки. – Именем духа с тысячью лиц, бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж… Найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Когда её губы соприкасались, кровь размазывалась. Маленькая капля медленно поползла к подбородку. Какое, должно быть, это красивое зрелище. Бобров тяжело дышал. Пэко старательно игнорировала его. – Именем духа с тысячью лиц, бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь… Да почему ж так долго! – Найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Бобров уже не сопел, и его дыхание было таким слабым, что его нос не шевелился. Он лежал очень тихо и покорно, словно где-то глубоко внутри, там, где жил его разум, этот самый разум решил сдаться и больше не бороться за жизнь. А разум Пэко, не желая сосредотачиваться, ехидно напомнил ей о её собственных словах: «Я шаманка. Я спасаю людей. Я не причиняю им боль. Даже если очень хочется». Чем этот бедный лейтенант заслужил такие мучения? Пэко захотелось ударить саму себя. Да всеми своими действиями! Он же приехал сюда не на чай и даже не на день солнца и оленя, он приехал сюда как враг. Он приехал сюда следить за хасава. Расследовать. Обвинять. Посылать в лагеря. И всё же… Он же был человеком. Мог ли он знать, кто пытался его убить? Кто так красиво всадил ему нож почти в самое сердце? В конце концов, если бы он сам сказал, кто это был, жизнь вернулась бы на круги своя. Верно? Хасава или русский, мужчина или женщина, месть сгоряча или холодный расчёт? Если хасава – что ж, наказание будет справедливым, и наказан будет один виновник, а не всё племя. Если русский – добиться правосудия будет немного труднее. И всё же… Пэко раздражённо вздохнула. Вот умеет же она испортить весь план собственной жалостью! На кой ей сдался этот белый нос среди шкур! Ну, умрёт и умрёт, что с того? Умрёт здесь, в холоде, этой морозной ночью, забытый всеми, кроме одной глупой шаманки, которая так привыкла к его сопению за последние сутки. – Ненавижу, когда приходится быть порядочной, – фыркнула Пэко самой себе. Она прислушалась к дыханию белого носа-айсберга над шкурами, своими объёмными складками напоминавшими бунтующее море. Помрёт бобрик. Нет, ну, точно помрёт. Не сейчас, так через час. Не пережить ему эту ночь. Тело истощено. Пэко снова раздражённо вздохнула. Дурная она дура, честное слово. – Именем духа с тысячью лиц, бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя, – Пэко сделала паузу, пытаясь преобразить свою просьбу в камлание: правильные слова всё не приходили. – И помоги мне спасти этого идиёта, – со вздохом добавила она. Капелька крови очертила её подбородок и побежала по шее, оставляя за собой красную полосу. Секунда. Другая. Третья. Кто-то постучал по стеклу. Пэко вздрогнула и посмотрела в окно. Там мелькнуло что-то белое. Зашуршали перья в печной трубе. Под потолком стукнула железная заслонка. Снова. И снова. – Я тебе открыть не могу, у меня руки связаны! – гневно зашептала Пэко шумной заслонке. – Давай как-нибудь сама. Заслонка вылетела. Раздался звон – она ударилась об пол. Пэко зажмурилась и упала на свои шкуры. За дверью, в кухне, раздалась возня. Затопали сапоги, заходили ходуном половицы, скрипнули дверные петли. Кто-то из караульных пошарил глазами по темноте. Пэко делала вид, что спит. – Вы что тут творите, гражданка?! – спросили у неё. – А? Что? – притворяясь сонной, спросила Пэко. – Вы чево там роняете? – Я?! Это вы! – Ну, у меня тишина была, пока у вас не загремело! – возмутилась Пэко. – Дайте хоть поспать по-человечески! Всю ночь будить будете? Караульный заворчал и хлопнул дверью. Ещё один идиёт. Несколько секунд в комнате царила полная тишина. Пэко поднялась со шкур, снова села, скрестив ноги, и оглянулась. Ничего странного. Ничего необычного. – Где ты? – прошептала она, продолжая оглядываться. Из узкого отверстия для заслонки вылетела маленькая белая звёздочка и запрыгала по стенам, стукаясь о брёвна. Она приземлилась на тумбочку, совсем рядом с памятным ножом, вынутым из груди Боброва, и обернулась полярной совой. Сова придирчиво, как показалось Пэко, осмотрела её с ног до головы. Жёлтые глаза сияли во мраке – они видели во тьме куда лучше, чем при свете. Под оперением совы было трудно разглядеть клюв, и это делало её ещё страшнее. Её взгляд был до боли похож на человеческий, и Пэко всегда гадала, кто из её предков смотрел на неё этими мудрыми глазами, полными одновременно боли, гордости и строгости. – Милая Ханебцё, прошу, помоги освободиться, – прошептала Пэко, умоляюще глядя на духа. – И я помогу ему, – она кивнула на едва дышащего Боброва. Сова тряхнула головой и потопталась на месте, стукая длинными чёрными когтями по деревянной тумбочке. Её птичьи ноги тоже скрывались в оперении, которое напоминало пуховый подшёрсток, и только эти когти выглядывали наружу, чтобы устрашать врагов. Или непокорную Пэко. – Помоги освободиться. Клянусь, я помогу ему. Ханебцё поразмыслила над её предложением, переползая с тумбочки на кровать Боброва. Она не издавала ни звука. Ни один дух, насколько знала Пэко, не издавал звуков. Ханебцё взобралась на грудь Боброва и склонила голову к его носу. На мгновение Пэко показалось, что она укусит его за нос, но этого не случилось. Ханебцё повернула свою страшную голову к ней, медленно моргнула, словно давала своё благословение, и исчезла. – Воображала. Никакой помощи от тебя не дождёшься. Заслонка вскочила с пола и со звоном вернулась в свою щель под потолком. Замечательно. Видимо, сова решила, что моральной поддержки ей будет вполне достаточно. Это последний шанс Пэко. За дверью зашумел вновь проснувшийся караульный. Пэко не стала ложиться на шкуры и притворяться спящей. Она зашептала новую молитву, неотрывно глядя на дверной проход. – Именем духа с тысячью лиц… – В этот раз это точно вы, гражданка, шумите! – успел произнести караульный, прежде чем глаза Пэко в темноте загорелись жёлтым, и он утонул в них, замерев на месте. – Отдохни в своих худших воспоминаниях и детских кошмарах, – посоветовала ему Пэко, подошла ближе и, повернувшись спиной, неловко обшарила руками его гимнастёрку. Ключ от наручников обнаружился у него на поясе. Пэко повозилась, отпирая их, и через пару минут счастливо потирала освободившиеся запястья. Караульный не двигался. Она щёлкнула пальцами перед его лицом. Он потряс головой и запрокинул её назад. Его глаза метались из стороны в сторону. Он словно видел сон. Караульный остолбенел. Такие инциденты случались в шаманской практике Пэко, но крайне редко, и до этого дня она ни разу не использовала этот трюк намеренно. Большинство её страдальцев свято чтили традиции и не пялились в глаза шаманке, когда она их об этом просила. Особо восприимчивые, остолбенев, проводили в этом состоянии до получаса. Ходила страшилка: заглянешь в жёлтые глаза шамана или шаманки, и дух унесёт тебя прочь. Действенная страшилка, но лживая. Пэко знала, что это были пустые глаза. Это были глаза человека, чья душа временно отлучилась на ту сторону, чтобы черпать оттуда силу. Пэко подхватила бедолагу под руку и увела на кухню. Усадила его на скамью около окна и прислонила его голову к бревенчатой стене, но голова караульного вдруг завертелась, взгляд стал гонялся за призраками, которых не мог увидеть никто, кроме него. – Мама? Мама! – пробормотал он, неожиданно посмотрев прямо в глаза Пэко. – Отдыхай, сынок, – она с усмешкой похлопала его по щеке и тут же брезгливо обтёрла руку об малицу. – Мама, не уходи… – его голос угас, а глаза опустились на стол. В тишине заскрипел снег под чьими-то сапогами. Перегнувшись через караульного, Пэко выглянула в окно и за грязным стеклом разглядела человека, бредущего по тропинке к срубам. У неё было всего несколько мгновений до того, как побег будет раскрыт. Она рванула в комнату Боброва и тихонько прикрыла за собой дверь. Безмолвие ночи могло выдать не только нежданного гостя, но и её саму. Пэко легла на свою прежнюю шкуру лицом к двери и спрятала ноющие руки за спиной, словно наручники всё ещё сковывали её запястья. Хлопнула дверь. – Вечерний обход, товарищ Анфилатов, – нарочито бодро предупредил голос Мары Кожевниковой. – Разрешите поболтать с арестанткой. Она замолчала, ожидая ответа. Ответа не последовало. «Только не назови её мамой, не назови её мамой!» – зажмурившись, умоляла Пэко товарища Анфилатова. – Товарищ Анфилатов? – тише переспросила Мара, скрипнув половицами: наверное, подошла ближе к нему. Пэко не боялась её. Нет, не боялась! Но лучше бы эта ведьма не напрашивалась на проблемы! И лучше бы Пэко не пришлось гипнотизировать и её, хотя перспектива увидеть Мару беспомощной и послушной казалась до ужаса соблазнительной. Пэко с удовольствием поддалась бы своей жажде напакостничать ей и натёрла бы её противное смазливое лицо углём или засунула бы ей в рот сырую рыбу. Видит тысячеликий дух, она заслужила всё самое худшее: и снег в штанах, и собачье дерьмо в ботинках! Но перед самой отключкой она обязательно запомнит, что Пэко смогла сбежать. Очнувшись и очухавшись, она пошлёт за ней солдат. Пэко не спасётся сама и не спасёт свою семью. Да и в конце концов, не успеет найти на улице достаточно собачьего дерьма. Дело зашло слишком далеко. Да, шаманы и шаманки не бегут, когда люди нуждаются в них, но Пэко не была готова жертвовать своей семьёй. Ради них она плюнет на всё, без зазрения совести убежит, сверкая пятками, и заберёт Тат с Лонгало в колючие объятия матушки-тундры. Никакая ведьма не встанет на её пути. Мара молчала. Не поднимала тревогу. Не ругалась. Не будила товарища Анфилатова. Не щёлкала предохранителем и затвором своего пистолета. Не шевелилась. Зато зашевелился Бобров. Он громко вдохнул, и вдох этот был похож на храп. Пэко вздрогнула и уставилась на него. Пару минут назад она готова была поклясться, что он умирал. А теперь он осторожно шевелил головой под платком, и его нос-айсберг качался на волнах-складках пушистых шкур. Из соседней комнаты донёсся извечный скрип половиц. Мара подошла к столу и, должно быть, пыталась понять, спит ли товарищ Анфилатов сладким сном или вечным сном. Пэко осторожно подползла к кровати Боброва и отодвинула платок с его лица. Бобров открыл осоловелые глаза, поблёскивавшие в ночи и ничего не понимавшие. Пэко зачем-то приложила ладонь к его лбу. Лоб был влажный и прохладный. – Это она, – одними губами произнёс проснувшийся, но совершенно бессознательный Толик Бобров. – Она. Пришла. Он дышал чуть слышно. Нужно было постараться, чтобы почувствовать на ладони его дыхание, таким слабым оно было. – Кто пришёл? – прошептала Пэко в его ухо. – Снова она, – ответил Бобров и вымученно прикрыл глаза. – Смерть. Пэко обмерла. Ей хотелось верить, что он бредит. – Мара? – Она… пришла во сне. Он замолчал и замер. У Пэко не было времени проверять, уснул ли он или на этот раз действительно умер. Шаги Мары заскрипели к комнате. Пэко вернулась на своё место, легла и сложила руки за спиной. Мара постучала и вошла, словно боялась разбудить Анфилатова. Вошла тихо, как смерть. Пэко приготовилась драться. Смерти не заполучить её душу просто так, без хорошей взбучки! Смерть получит за всё, что она сделала и за всё, что планирует сделать! За спиной Пэко сжала руки в кулаки. Она уже видела, как украдкой хватает с тумбочки костяной нож, подставляет Маре подножку, бьёт её по рукам и в бок, опрокидывает на пол, переворачивает её на живот как безвольный кусок мяса и садится сверху, чтобы полностью обездвижить её. Хватает за чёрные косы и задирает её голову, чтобы она едва могла дышать. И приставляет к шее нож. Бить нужно будет хорошо. Девчонка будет защищаться. А ножом сразу слегка порезать горло для пущей убедительности. Пусть знает: нужно быть сговорчивей, если не хочешь захлебнуться собственной кровью. Пэко ждала. Дышала медленно. Спящие люди всегда дышат медленно, прямо как Бобров на своём смертном одре. Это будет просто. Как зарезать оленя. С тех пор, как ушла от мужа, Пэко каждый год резала оленей сама. У неё рука набита. А девчонка явно не привыкла резать живую плоть, раз она не смогла с первого удара убить неподвижного противника. Вдох. Выдох. – Пэко Тогой? – громким шёпотом спросила смерть. – А? Из кухни лился свет керосиновой лампы. Пэко зажмурилась – не притворно, она давно сидела в темноте, и глаза грозились лопнуть даже от такого слабого света. Она вытянула голову и увидела позади чёрного силуэта Мары товарища Анфилатова, клюющего носом. Он закрыл глаза, опустил голову на грудь и выглядел совсем как спящий. У Пэко камень с души упал. Чистое везение! Её спасло чистое везение! – Просыпайся. Есть разговор. Так… никаких взбучек? Фу, скукота. – А можно не вставать? У ног Мары валялись наручники. В тени, но в опасной близости от левого носка сапога. Пэко скрестила за спиной пальцы на обеих руках. Не наступи на них, ведьма ты поганая. Не смей на них наступать. Не. Смей. – Лежи, если хочешь, – Мара прошла в комнату, притворила за собой дверь и села на край шкуры, скрестив ноги в тёмно-синих шароварах и серых валенках. Пэко предусмотрительно отползла в сторону. Если Маре вздумается оглянуться, брошенные у дверей наручники могут неудачно блеснуть в темноте. Не оборачивайся. Не. Оборачивайся. Смотри на меня. Или нет. На мне нет наручников. Смотри на пол. Не смотри на меня. – На кой вы все меня будите? – для приличия завозмущалась Пэко. – Тихо, – последовал ответ. – Шёпотом. Я хочу поговорить без свидетелей. – А этот, он чё, спит что ли? Пэко мысленно похвалила себя за скрытность и отличную актёрскую игру. Мара шикнула на неё. – Спит. Милое летнее дитя. – Тебе обязательно сидеть на полу? Вашему величию подобает иметь трон. – Иди к чёрту! – огрызнулась Мара. – Ты обиделась? Мара молчала. Она вдруг поменяла позу, согнула ноги в коленях и притянула их к груди. Защитная поза. Только не это. Только не откровения. Только не попытка надавить на жалость! Только не эти ночные доверительные разговорчики! Может, всё-таки драка? Ну, пожалуйста? – Мне больше не к кому пойти, – пальцы Мары нервно стучали по шароварам. – Молчать больно. А говорить нельзя. Можно поговорить с тобой? Пэко скорчила потрясённую гримасу. – С врагом народа? – С единственной, кто меня поймёт. Пэко показалось, что её стошнит. Вот бы взаправду перерезать этой сучке горло! – Я тебе не подружка. – Да у меня вообще друзей нет, – Мара грустно пожала плечами; в ней не было ни ярости, ни силы, ни угрозы. – И я сама виновата. Такие, как я, не находят друзей. Мне не к кому пойти. Её пальцы подрагивали. Рвотные позывы отступили, и Пэко вновь разрывалась на части: помочь или похоронить её в одиночестве? Помощь нужно ещё заслужить. О помощи нужно просить, когда твой помощник на свободе. Внутри Пэко поднялся праведный гнев. Да за кого эта девчонка её держит? Она просит о помощи человека, который не может ей отказать! Конечно, ведь кто станет помогать ей добровольно! Добровольно Пэко готова с ней только драться. – Ты думаешь, я хочу тебе помогать? – Я думаю, мы можем заключить сделку. Пэко сделала вид, что раздумывает. – Спасибо, что пустила ко мне мою жену. Но больше я тебе ничего не скажу. Пэко наблюдала, как лицо Мары вытягивается от удивления, и получала удовольствие от каждой секунды. Хотя её бы гораздо больше порадовали брызги крови на полу. – Что это значит? – Мара ещё не вернула контроль над своим голосом, и он сорвался. Пэко улыбнулась. Заныла только-только зарубцевавшаяся ранка на губе. – Убийцы не заслуживают моего сострадания, – медленно произнесла Пэко, смакуя каждый звук на кончике языка. Чистый блеф. Бобров, кажется, не сказал этого прямо, но Пэко не была бы Пэко без высоких ставок. Мара молчала. Она не двинулась с места, не пошевелила ни рукой, ни ногой. Она окаменела, как гора, и застыла, как ледник. – Какое это имеет отношение ко мне? – ровно спросила Мара. – Бобров пришёл в себя. Удар получился что надо. Лучше, чем удар ножа. Мара переменилась в мгновение ока. Она вскочила к Боброву и приложила руку к его носу, чтобы проверить, дышит ли он. Затем потрогала его лоб. Пристально изучила каждую складку на его безжизненном лице, бледном, как полночный диск луны. – Ты слышала шёпот, когда вошла? – Пэко продолжала издеваться над ней и наслаждаться её смятением. – Он сказал, смерть пришла. Я спросила: кто? И он ответил: Мара. Мара замерла над Бобровым. – Ты лжёшь. Он спит. – Но ведь проснётся же. И повторит то же самое. Вот и посмотрим, лгу я или нет. Шаманки умеют исцелять, – Пэко зло улыбнулась. – Тебе ли об этом не знать. Я позабочусь о том, что он проснётся и скажет то же самое всему стойбищу. – Ты сделала с ним то же, что с моей рукой?! – оглянувшись, прошипела Мара. Пэко не отвечала. Плакал её план. Но кто знает, что она может выторговать у неё? Вдруг теперь Маре самой придётся заключить сделку на чужих условиях? Вдруг теперь выбора нет у неё, а не у Пэко? О, тысячеликий дух, о, милая Ханебцё, как же Пэко любила чувство превосходства! И как же она любила справедливость! – Я не делала ничего. У меня связаны руки, – напомнила Пэко. – Я сидела здесь и наблюдала за ним. И судьба наградила меня за терпение. – Он умрёт. Не сегодня, так завтра. Не сейчас, так через час! – На кой тебе желать смерти своему товарищу? – Пэко продолжала издеваться над ней. – Ты хочешь, чтобы он молчал? Не хочешь, чтобы он рассказал всем правду? Мара сверлила её взглядом. Из беспомощного загнанного зверька она ловко обратилась злобной волчицей. Почему-то её злоба смешила Пэко. Глупая девочка. Злая и глупая. Жестокая. Безнаказанная. Впрочем, это ненадолго. – Молчи. – Заставь меня. – О, я могу! – Это всё, что ты умеешь. Махать пистолетами и кулаками. Жалкое зрелище! – Ты будешь молчать. – Заставь меня, – Пэко усмехнулась. – Заставь. Предложи мне цену. Все вы покупаетесь и продаётесь. Я знаю вас, русских. А вот мы не продаёмся. – Значит, никто ещё не пытался вас купить, – парировала Мара. – Попытайся, попытайся. – Ночь, – разгневанная Мара наставила на Пэко указательный палец. – Дай мне ночь, и я найду к тебе подход. – Ночь? – Пэко растянула на языке её предложение. – Как скажете, товарищ Кожевникова. Как скажете. Думайте тщательно. Иначе к завтрашнему утру я сделаю всё – хоть подниму Боброва из мёртвых! – но заставлю вас пожалеть о том дне, когда вы решили, что можете перейти дорогу мне и моему народу. Мара посмотрела на неё так, словно её самый близкий друг вдруг всадил ей в спину тот самый костяной нож в виде оленя. И повернул. Пять раз подряд. По часовой стрелке. Глупая девчонка. В порыве ярости она даже не заподозрила, что руки Пэко были не скованы наручниками. Она ушла, а Пэко отсчитала две минуты с того момента, как хлопнула входная дверь, и сбежала во тьму ночи. Только товарищ Анфилатов остался посапывать и бормотать во сне: «Мама! Не уходи…» наедине с умирающим офицером.

*

Снежная охотница Варук проснулась от того, что её трясли за плечо, приговаривая: – Варук, внученька, давай-давай, просыпайся! Вставай! Скорее, скорее, времени нет! Она разлепила веки, смутно чувствуя, что, раз её трясут, то мир, должно быть, трещит по швам, а Кожевникова приказала вновь арестовать её, пытать и допрашивать, пока она не выдаст все свои секреты и не сойдёт с ума. Над ней сидела бабушка Нене. Её глаза беспокойно бегали туда-сюда, она оглядывалась и с кем-то переговаривалась. Варук села и потёрла лицо. – Что? Что там? Салейко предлагала кому-то раздеться и присесть около буржуйки, чтобы согреться, и успокаивающе гладила гостя по плечу, рядом стоял хмурый Кока, Ирико на улице кричал на разлаявшихся собак. Хаос. Мир трещит по швам. Варук потрясла головой. – Наконец-то! – человек с коротко стриженой головой обернулся и оказалось, что гостем была Пэко. – Встала вечерняя звёздочка. Пэко вырвалась из нежных рук Салейко, подскочила к Варук, схватила её ладони и сжала. – У меня нет времени, звёздочка, – мягко сказала она. Варук от неожиданности раскрыла рот. Пэко никогда не говорила с ней мягким голосом. Уж кто-кто, а она этого явно не заслуживала. – Звёздочка? – недоверчиво переспросила Варук. – Да как хочешь, маленькая бандитка. Я не хочу тебя пугать. Но мне нужно уходить. У меня всего пара часов на побег, а на тебя – пара минут. Кожевникова лжёт. Будь внимательна. У неё есть слабости. Я разворошила осиное гнездо. Сейчас она будет бесноваться. Пэко силилась найти правильные слова, но её мысль всё время скакала из стороны в сторону, и сонная Варук едва ли понимала, о чём она говорила. – Не лезь на рожон. Сохрани себя и свой дар, хорошо? Варук наконец поняла. Пэко пришла попрощаться. Она собиралась бежать и не надеялась вернуться. – Я не хочу назад, в клетку, – ответила Варук. – Я не хочу прятаться, как она! Я хочу быть той, кем меня сделали духи. Я хочу быть шаманкой. Я хочу помочь! И хасава, и тебе. Глаза Пэко сверкнули в маслянистом свете лампы. – Ты поможешь, если останешься цела и… – Варук неожиданно шмыгнула носом как сопливая слабачка, чувствуя, что вот-вот разревётся от страха и несправедливости; Пэко замолчала и потрясла её за руки. – Подожди, подожди, не реви. Даже Лонгало не ревёт. Держись молодцом. А клетка – она у тебя в голове. Поверь мне. Я знаю. Как никто другой. Я знаю. Пэко перевела дух. Варук почувствовала, как по щеке покатилась непослушная слеза. – Когда заковываешь себя в клетку – любую часть себя, – горячо продолжала Пэко, снова поймав нужную мысль, – свою любовь, свою свободу, свою волю, свою силу… эту клетку внутри строишь ты. У такой клетки нет прутьев, но из неё гораздо сложнее выбраться. Кажется, что ты и не в клетке вовсе, а спасаешь себя. Так вот. Не спасаешь. Не скрывай, кто ты. Но не лезь на рожон. Это две разные вещи. Поняла меня? Варук снова шмыгнула носом. Но кивнула. Пэко плыла у неё перед глазами. – И, между нами, – она наклонилась к уху Варук, – родители часто правы. Иногда они не правы, – Пэко бросила недовольный взгляд на бабушку Нене, та отмахнулась. – Насчёт твоей силы, например. Против духов не выстоит никто. Они измучают тебя, если ты им не подчинишься. Но ничего не пытайся сделать одна. Сломаешься и не справишься. Хорошо? На кой нам ломаться, когда впереди ещё много битв? Давай. Ещё увидимся, бандитка! Пэко хотела было обнять её, но отстранилась и вместо этого пожала её руки. Варук покачала головой и сама обняла её. Пэко растерялась и всё же, не раздумывая, обняла её в ответ. – Спасибо за бусы. – Надеюсь, ты усвоила урок? – Да. Верни папе его шкуры. – Верни мне тудако. – Не верну. – Мы ещё это обсудим. Пэко похлопала её по руке и ещё раз оглянулась на бабушку Нене. – Я просто хочу, чтобы она осталась жива. Я хочу того же, чего ей желаешь ты, – грозно отозвалась бабушка Нене. – Я её бабушка, в конце концов! На что ты обрекаешь её своими советами? Какой путь ей придётся пройти? – А какая ей останется жизнь? Если за отказ использовать дар духи вообще не заберут у неё эту жизнь? Я понимаю, Нене, что вам хочется думать, что вы самые умные, и принимать такие решения, которые вам самим кажутся правильными… – Здорово! Принимать решение, когда никто не сказал тебе, что перед Варук вообще стоит какой-то выбор! – возмутился Кока. – Не твоё дело! – встряла Варук. – Конечно, это и моё дело! – ответил Кока. – Если это дело семьи – это моё дело. А в последний раз твоё решение ещё как коснулось семьи! – в сердцах добавил он. Варук приоткрыла рот. Пэко недовольно сжала губы. Бабушка Нене грозно молчала. Вот он и сказал то, что было у неё на уме. Значит, это правда. Варук вновь не знала, радоваться ей или плакать: она была права, Кока винил её, и совершенно справедливо. Что-то зудело внутри. Было невыносимо больно. Кока смотрел в сторону. Он никогда не шёл против отца. И с детства не ссорился с сестрой. В последний раз они ссорились, когда одиннадцатилетняя Варук помыла камни в кастрюле и чуть не скормила оленям гвозди. Её детские выходки и их споры теперь казались сущей ерундой. Салейко протянула к Коке руку, чтобы утешить, но он не принял её. – Как и в предпоследний раз, – тихо закончил он. – И год назад. Я знаю о твоих метелях. Даже то, что ты сама о них не знаешь. Он покачал головой. – Ты должна сидеть тихо. В клетке, если понадобится! Сиди в чём угодно, но живая! – Брось, я именно это ей и предлагала! – Пэко всплеснула руками. – Подполье. Варук хмуро посмотрела на неё. – Не буквальное! – поправилась Пэко. – Извини. Легко не будет никогда, Кока. Можно идти и ждать новых ударов, а можно стоять на месте и всё равно получить. Вот такая она, жизнь. И другой у нас нет. – Мне не нравится твоя философия, – Кока наконец встретился с ней взглядом. – Мне и ты, если честно, не нравишься. Ты продаёшь тудако подросткам, а потом приходишь к людям и даёшь им ужасные советы! – Понятно. Меня в этом доме не жалуют. – Ты не принесла этому дому ничего хорошего. – Прощай, Варук. Решение за тобой, – Пэко оглянулась через плечо, грустно подмигнула и ушла, хлопнув пологом чума. Вошёл Ирико, столкнувшийся с Пэко на улице, и одним взглядом спросил у семьи, что всё это значит. Он взглянул на Коку, но он не смотрел на него, кивнул Салейко – та тяжело вздохнула, посмотрел на бабушку Нене – она была растеряна и напугана. Никто не знал, как объяснить, что произошло. – Что ж. Выбор за тобой, – сказала бабушка Нене. На её лицо легла тень. Она слишком хорошо знала, чего хочет её внучка. Она слишком хорошо знала, что это плохо кончится. – Это какой ещё выбор? – спросил Ирико. – Идти или стоять, разумеется, – ответила Варук. Глубоко-глубоко в душе она надеялась, что Кока её не винил. Она так надеялась, что Кока простил её! Она хваталась за эту надежду с того самого дня. Кока разбил её вдребезги. Может, оно и к лучшему. Мир без иллюзий – лучший мир. Может, она и сама на его месте не простила бы себя? Может, он был прав? – Когда не можешь стоять, а идти нельзя, мой выбор – бежать, – Варук прожигала взглядом Коку, пока он не поднял на неё глаза, полные боли. – И я побегу. Вот увидишь. Клянусь, ни одна жертва не будет напрасной. Может, он был прав. Но она больше не беспомощная слабачка.

*

Заклинательница небесного огня В ночи они повели оленей под уздцы прочь от стойбища. Всё было готово. Их два небольших чума были погружены на нарты, как и остальные немногочисленные пожитки. Пэко молчала. Тат внимательно изучала её взглядом: и деланную храбрость, и сощуренные тёмные глаза, и полоску крови, пересекавшую её подбородок от припухшей нижней губы до самой шеи. Пэко чувствовала на себе её взгляд и знала, что она ждала подробностей. Но как Пэко могла свалить на неё всё, что было у неё на душе? Впереди долгая дорога. Тат волновалась. Не каждый день сбегаешь из стойбища мимо вооружённых часовых! С ребёнком на руках! Она не заслужила вдобавок ещё и её глупые откровения. – Что-то случилось? Нет, ну, пожалуйста, нет! – Яры выводят меня из себя! Вот на кой?! На кой, на кой?! – зло пробормотала Пэко в звёздное небо над головой. – Не беспокойся, ты не скоро их увидишь. Мы отвлечёмся, немного отдохнём, найдём новое пастбище… – А девчонка зачахнет, если ей не позволят камлать, – вот и всё, она всё сказала, она опять повесила свои переживания на Тат. – Я ж всё знаю. Дед Кыт пытался лечить её от мерячения! Старый дурак! – Кто дурак? Это дед Кыт дурак? – из-под шкур на нарте высунулось любопытное личико Лонгало. – А ну-ка залезла обратно! – шикнула на неё Пэко. – Живее-живее! – Мне интересно! – Солнышко, делай, как мама говорит. Спряталась и сиди, – сказала Тат серьёзным родительским голосом. – И не шевелись. – Всё равно, что просить омуля не брыкаться на раскалённой сковородке, – хмыкнула Пэко. – Стой, кто идёт! – раздался мужской крик. – Ближе, чем я думала, – прошептала Пэко. Лонгало юркнула под покрывало с головой, точно омуль в речной поток. Уж солдату-то не нужно было просить её дважды! Пэко остановилась, олени позади с любопытством вытянули головы, чтобы заглянуть за её спину и увидеть, что там. Тат остановилась рядом. Олени мычали, топтались на месте и махали ушами, не понимая причину задержки. Присмотревшись, Пэко и Тат увидели в густом мраке высокого часового с автоматом в руках. Он стоял не ближе, чем в пятидесяти метрах от них. – Я бы сейчас с удовольствием перемолола его мозги на фарш. – Не надо, – предостерегла её Тат. – Ты не причиняешь людям вред. Мы не будем оставлять позади нас трупы. – И за последние пару дней я уже тысячу раз об этом пожалела, – Пэко похрустела пальцами; Тат скривилась. – Не хрусти. Пэко сморщила нос. – Мы едем на поле. У нас там рожают оленихи! – сложив руки рупором, прокричала она часовому. – Пропустите! – Тысячи лет рожали без вас, и сейчас родят. – Вам легко говорить! Один плод в неправильном положении! Нужно руками переворачивать! А мы бедная семья! Каждый олень на счету! Можно пройти? Часовой молча размышлял над странным предложением. – Времени нет, – Тат нервно кусала губы. – Не пропустит, – шёпотом добавила она. – Вы туда со всем скарбом собрались? Правила для всех одинаковые, – сообщил часовой. – Возвращайтесь. Я вас не выпущу. Пэко повернулась к Тат. – А теперь можно? – Хорошо. Но осторожно! Не увлекайся. – Последнего не обещаю. Пэко сцепила руки в замок и посмотрела на часового. – Именем духа с тысячью лиц… Тат отвернулась и закрыла глаза. В ночи вспыхнули два жёлтых огонька. Часовой вздрогнул, засуетился и наставил автомат на Пэко. Взглянул на огоньки через прицел и замер, так и не сделав ни одного выстрела. Пэко и Тат ждали. – Эй? Ты там жив вообще? – спросила Пэко; её жёлтые глаза погасли и стали обычными, тёмно-карими. Ответа не последовало. – Я первая, – Пэко взглянула на Тат. Тат хотела возразить, но она уже сделала шаг вперёд, затем ещё и ещё, уходя всё дальше и дальше во тьму. Часовой остолбенел совсем как товарищ Анфилатов до него. Пэко вырвала у него из рук автомат и со всей силы толкнула назад. Он покачнулся, свалился в сугроб и, упав, даже не попытался встать. Его тело обмякло, только глаза продолжали смотреть в никуда, стеклянные и глупые. Пэко замахала руками. Тат повела оленей, тянущих нарты, вперёд. Их небольшой караван саней двинулся в путь.

*

Рыцарь зелёной луны Мара не ложилась допоздна. Она обошла солдат в чумах, прошлась по центру стойбища, проверив, нет ли на улице праздно шатающихся граждан, вернулась к срубам и там ни за что ни про что накричала на старшину, а тот, должно быть, окончательно решил для себя, что она сумасшедшая, которую нужно немедленно заменить более адекватным командиром. Глеб наверняка подходил на эту роль как нельзя лучше! Вот о чём, должно быть, думал этот безмозглый старшина! Глеб, эта бледная размазня – да что он может?! Мара готова была рвать на себе волосы от ужаса, впрочем, вряд ли это хоть как-то помогло бы ей в сложившейся ситуации. И винить было некого, кроме неё самой. Гузель была права. Она вообще пугающе часто была права. Остановившись около чужого чума, Мара села на чью-то нарту и всерьёз принялась рвать на себе волосы. Пальцы сами распустили одну из кос, отделили тоненькую прядку и стали выдирать волосок за волоском. Было совершенно не больно. Только кожа головы начала тихонечко зудеть, даже не пытаясь протестовать против геноцида волос. Мара сбилась со счёта, сколько она выдрала. Не очень много, но явно больше, чем обычно – обычно она не выдирает собственные волосы! Она представила себе неправдоподобно огромную лысину, зияющий белый скальп, и ей стало страшно: как же она теперь будет делать красивые причёски? И Гузель не будет любить её с лысиной. Хотя она, должно быть, и без того больше не любит её. За что она так с ней? Да, Мара была ужасной девушкой. Отвратительной. Худшей на свете. Она не справилась со страхом, она не осталась хладнокровной, когда это было нужно, она стала убийцей, а потом – чуть не тюремщицей. Дважды. На Кавказе. И здесь. Бог знает, сколько ещё раз ей придётся пройти по кругу, прежде чем её поймают. Или прежде, чем она получит повышение. Мара попыталась заплести расплетённую косу, но руки замёрзли, задрожали, задёргались и отказались исполнять приказы. Она выругалась, бросила эту глупую затею и с силой ударила здоровой левой рукой по коленям. Ладонь зазвенела от удара, а колени заныли от боли. Она ударила снова и снова. Как интересно. Рука совсем не болела, а ногам не нравилось происходящее. Мара прикусила губу от удовольствия. Как же хорошо боль отрезвляла! Как освежала пьяный от страха разум! И всё же этого было мало, нужно было что-то ещё. Что-то побольнее. Вот бы сейчас удариться об лёд. Или всадить кому-нибудь в челюсть несколько раз подряд и заработать пару ударов в ответ. Мара обошла несколько чумов. Столкнулась со случайным прохожим, испуганно отшатнулась от него и пошла дальше, прежде чем осознала, что совершила глупость. Ей захотелось исчезнуть. Она направилась к озеру, сама не зная, зачем. Сначала шла, затем побежала со всех ног. Бег тоже чуть-чуть помогал, он тратил энергию, которая так и лилась из неё в этом ужасном нервном состоянии. Озеро припорошило снегом с того дня, когда Мара каталась на нём в последний раз. Она вышла на лёд, казавшийся пушистым из-за снежного покрова, и упала на колени. Хотелось плакать. Утопиться. Утопить кого-нибудь за компанию. Но ничего из этого ей бы не помогло. Она ударила по льду кулаками, предусмотрительно надев варежки. Кулаки загудели от боли. Заныли ожоги на правой руке. Мара шмыгнула носом. Ударила ещё раз. Кулаки загудели вновь. Обожжённая кожа трещала от боли и чесалась. На снегу от её ударов оставались следы – смятый снег и просветы тёмного льда. Мара очистила немного льда от снега и уставилась в него, словно он мог дать ей ответы. Не мог. И не дал. Когда она вернулась в чум, на часах Глеба, которые он всегда снимал перед сном, чтобы металл не холодил руку, и клал рядом с подушкой, было два часа ночи. Она легла спать, сняв с себя только шапку, малицу да валенки. Но и сон не шёл. Она металась на своём матрасе, дёргалась, не могла найти ни одной удобной позы и всё больше и больше изводила себя мыслями. Зачем она это сделала? Зачем? Зачем? Зачем? Зачем она пыталась убить Боброва? Неужели она выжила из ума? Неужели она так сильно хотела воплотить в жизнь свой детский страх попасть в тюрьму за убийство? Неужели ей было не жаль парнишку, с которым она училась на протяжении пяти лет? Неужели ей было жаль себя, но нисколько не жаль его? Мара села в постели, отбросив одеяло. Быстро замёрзла, поняла, что совершила очередную глупость, схватила его и замоталась с головой. Снова легла. Закрыла глаза. Что если бы на месте Боброва была Гузель? Мара всхлипнула и застонала, перевернувшись на другой бок. – Да прибейте её кто-нибудь, пожалуйста! – в полной тишине воскликнула Алла. – Она ж там как червяк извивается! Уизвивалась уже вся! – Мара, ты спать сегодня собираешься? – в унисон с Аллой возмутился Глеб. – Мы все страдаем из-за тебя! – Даже Тимофей Гаврилыч вздыхает! – вставила Алла; Бережных, впрочем, не издавал ни звука. – Я пытаюсь! – огрызнулась на них Мара. Ей хотелось плакать от отчаяния. – Мы слышим твои попытки! Мара зажала рот рукой и заставила себя лежать неподвижно. Врастать в матрас. Нужно всего лишь врастать в матрас. Всё просто, ничего необычного. Она же делала это всю жизнь. Почему она не может справиться сейчас? Что сломалось? Вся ночь прошла в бесконечном цикле врастания в матрас и отрывания от него. Мара засыпала и просыпалась так много раз, что забыла, кем была и что натворила. Осталось только напряжение, ком в горле и страх, а откуда они взялись – ей было неизвестно. – Попадёшь в цель? Или промажешь? – Гузель с улыбкой пихнула её в бок. Они лежали на траве рядком, каждый напротив своей мишени. Стрельбы. Лето, душно, пахнет травой, пылью и полевыми цветами, а в гимнастёрке и шароварах так жарко, что хочется выть. Солнце палит в макушку, аккурат в фуражку. Волосы в «шишечке», чтобы не мешали стрелять. Мара посмотрела на Гузель. Почему-то видеть её было непривычно. Почему? Ведь они на учениях, а это значит, они, как и всегда, неразлучны, словно капитан Яковлев и его шикарные усы. Мара посмотрела на мишень через прицел. Вместо чёрных кругов, по которым следовало стрелять, она увидела пыльную улицу кавказского городка. Кто-то стоял на вершине минарета небольшой мечети. Мара опустила оружие и оказалась в этом самом минарете. Рядом с ней стояла Гузель в длинном белом одеянии. Внизу бушевала толпа. – Так вот оно что… Посмотри! Посмотри, Мара, это же ты! – Гузель почему-то засмеялась и указала пальцем на чёрный воронок. В её грудь внезапно врезалась пуля. Мара не успела и глазом моргнуть. Гузель накренилась над улицей и стала падать вниз. Мара закричала и схватила её за талию. И поймала Толика Боброва, из груди которого хлестала кровь. Она проснулась в холодном поту и ещё долго бездумно пялилась в потолок, боясь пошевелиться. Ей казалось, что если она пошевелится, весь кошмар повторится, что-то из него вырвется наружу и убьёт её. Или убьёт кого-то ещё? А о чём, собственно, был этот кошмар?.. Мара не знала, который был час. Она встала и в полутьме нашарила часы Глеба. Выглянула на мороз, чтобы удостовериться, что смотрит на правильные цифры на циферблате. Без четверти шесть. Пэко дала ей одну ночь. Надевая малицу, обуваясь и завязывая шапку, Мара всё ещё чувствовала нервное оцепенение: в горле по-прежнему стоял ком, в груди бился страх, вызывая противную дрожь. Как в тот вечер в Большом театре, когда Гузель сказала, что всё знает, а Мара уже знала, что дело дрянь. Господи, ей бы перестать думать о ней хоть на денёчек! Излечиться от разъедающей душу любви хоть на чуть-чуть, хоть на мгновение! Хоть ненадолго забыть, что в этом проклятом мире есть кто-то, кто ей настолько небезразличен, что хочется рвать на себе уже не волосы, а кожу. Она присела на постель и обняла себя за плечи. Паника схлынула. Мара встала и побрела к срубам через полусонное, просыпающееся стойбище. Навстречу ей выбежал ефрейтор Анфилатов. – Шаманка! Она исчезла! Сбежала! Товарищ лейтенант! Она сбежала, – он остановился отдышаться и упёрся руками в колени. У Мары не было сил реагировать на эту новость. – Обыщите её чумы. Вон в той стороне. У неё есть семья. Она должна скрываться у них. Или у Есяконе, – приказывала она безо всяких эмоций. Всё это либо очень плохо, либо очень хорошо. Ей захотелось рассмеяться, но она сдержала этот порыв, чтобы хоть кто-то ещё – например, ефрейтор Анфилатов, – не считал её чокнутой. На месте, которое указала Мара, чумов семьи Пэко не оказалось. Люди в стойбище были ни сном, ни духом о Пэко Тогой и её семье. В одном из срубов отогревали у печи заснувшего на посту часового. Парнишка, увидев Мару, едва не вскочил на ноги, а вскакивать ему было нельзя – он обморозил ступни, пролежав в снегу больше часа. – Товарищ лейтенант, кажется, это была она! Шаманка. С короткими волосами. Я не видел её лица, но голос был женский. Очень низкий, но женский. А потом… не знаю, что случилось. Меня как заколдовали! Старшина фыркнул. Ефрейтор Анфилатов никак не прокомментировал его смелое заявление. Да и Мара не стала бы обвинять его во лжи. Она на себе испытала, что могут эти шаманы. Должно быть, парень попал под такое же воздействие. – Веришь или нет, я нисколько в этом не сомневаюсь. Нечего даже разбираться. Спасибо. Вольно. Отдыхай. Поправляйся, – Мара отмахнулась, села перевести дух и стала смотреть, как в узеньких щелях между печной дверкой и самой печью играет красное пламя, хотя один вид огня щекотал нервы и заставлял обожжённую руку ныть под бинтами. Опасность миновала. Но легче от этого не стало. Мару сопроводили до сруба, из которого был совершён побег, и показали место преступления. Наручники Пэко валялись на полу в комнате Боброва, сам Бобров, по словам ефрейтора Анфилатова, был очень плох. Его осмотрели, перебинтовали, переодели в свежее бельё, безуспешно попытались покормить бульоном с ложечки и снова завалили шкурами. Мара осталась сидеть у его кровати. Чем дольше она смотрела на его лицо, тем страшнее ей становилось. Она положила здоровую левую руку на изножье его кровати, уткнулась лицом в локоть и заплакала. Тихо, чтобы не услышали в соседней комнате. Она сама не знала, почему плакала теперь, когда всё закончилось. Всё утро она не чувствовала ничего и ощущала себя похожей на кусок льда на озере – привычное состояние для Мары Кожевниковой. Но теперь она не выдержала. Что если бы у Боброва могли быть дети? Что если у него была возлюбленная? Как бы она страдала? Мара могла запросто представить себе её боль. А дети? Вот такие, как у той женщины с глазами лани, как у Пэко и Тат, как у Хэно, в конце концов. Разве она ненавидела детей? Нет, вовсе нет… Бобров был тот ещё задавака. В каждой бочке затычка, блистающий отличник, и не просто блистающий, а блистающий напоказ! И всё же он чувствовал и думал, совсем как Мара. Изводился перед экзаменами и заданиями. Болтал с солдатами, ел, курил и пил. Был человеком, совсем как Мара. Не хуже, а может, даже лучше неё. – Мне так жаль, – прошептала Мара, качая головой. – Такого быть не должно. Она смотрела в пол, по-прежнему уткнувшись лбом в локоть. – Этого не должно было быть. Она не должна была этого делать. Ей вообще следовало бы посидеть в управлении по какому-нибудь маленькому, тихому району Москвы, по родным Сокольникам, например, попечатать протоколы опроса старушек, у которых украли сумочки, а потом стать участковой. Ей вообще следовало сидеть тихо. Ей следовало молчать тогда, в буфете Большого театра. Не забывайте, Мария, что инициатива наказуема. Успех – опасная вещь. Вот вы и получили, что хотели, Мария. Игра стоила свеч? – Ничего, – вдруг произнёс чей-то слабый голос. – Выкабар… выракаб… выкараюсь… Выкарабкаюсь. Мара замерла и медленно подняла голову. Бобров дышал вполне себе как обычный человек. Она видела, как он открывал и закрывал глаза, как тряслись его ресницы. Слышала, как он открывает и закрывает рот, шевелит языком, облизывает губы. Его глаза гуляли по потолку, стенам, ненадолго задерживаясь на её лице. – Толик? Ты что, живой? Толик молчал, и когда она уже решила, что окончательно сошла с ума и довела себя до галлюцинаций, он едва слышно спросил: – Можно попить, полаж… уста?