Ледоход

Ещё один Одиссей – Есть одно любопытное задание для вас, товарищ Шалимова. Как же хочется простого человеческого – поехать домой. Пожалуйста, пусть это будет командировка! В Казань. В Набережные Челны..? В Елабугу..? Ну, или на край, в Удмуртию..? – Мне нравится, какое интересное слово вы подобрали для описания задания. Чего же в нём такого любопытного? – Любопытное, да. Иначе и не скажешь, – уклончиво ответил капитан Яковлев. Понятно. «Любопытное» – эвфемизм для одного из трёх: «неприличное», «мелкое» или «грязное». Гузель сцепила руки в замок, оперлась на стол перед собой и в ожидании уставилась на капитана Яковлева. Он покрутил свой пушистый ус, поправил на носу очки для чтения и бросил взгляд на блокнот, лежащий перед ним поверх кучи бумаг. Капитан Яковлев сидел за своим рабочим столом в своём кабинете на четвёртом этаже главного корпуса Академии безопасности. Гузель сидела за столом напротив него, на стуле для посетителей. Время для встречи было выбрано не самое удачное, но единственно возможное для обоих – восемь часов вечера. Гузель работала в участке до шести и обычно сразу после ехала домой, но сегодня ей пришлось потрястись в метро, потом выползти из него, дотащиться до остановки трамвая и потрястись в трамвае, а потом от конечной станции трамвая доползти до академии, спрятанной за бетонным забором в бесконечных аллеях и скверах. Яковлев заканчивал занятия около семи, но после ещё делал обход общежитий, отпускал в увольнение старательных курсантов и прилежно писал об этом рапорты, чтобы «всё по бумажкам, всё по уставу, всё как положено». Проверял летучки, ставил в известность взвод, которому предстояло вступить в караул через три дня – чтобы несчастные обречённые успели подготовиться. Другими словами, Гузель ему не завидовала. Правда, и искреннего сочувствия не испытывала. Формально Яковлев больше не являлся командиром своих выпускников, но неформально продолжал курировать их работу. Каждого из них. И за последний год он не предложил ничего специально для неё. – Гу-Гэ-Бэ нужны уши около одного видного кинорежиссёра. Незаметные милые женские уши. Уши, которые умеют говорить по-французски, потому что его следует сопровождать на новый кинофестиваль во Франции. Ну и полгода-год после возвращения. Слова были похожи на чан с помоями, вылитый на голову. Гузель ещё не успела хотя бы мысленно для самой себя сформулировать, что именно заставило её чувствовать себя отвратительно, как Яковлев бросил взгляд в блокнот и продолжил: – После возвращения из курортного города со странным названием Канны. Впервые о нём слышу, но, может, вы слышите не впервые, – он снова посмотрел в блокнот и зачитал, – Наш отечественный кинематограф там будут представлять пять кинокартин. Так мне сказали, – он поднял на неё взгляд и улыбнулся собственной неловкости. – Честь государства. Даже нашим выпускникам не каждый день выпадает такой шанс. Гузель не знала, как бы повежливее ему отказать. И имела ли она право отказываться? Она, чистокровная борзая, беспрекословно подчиняющаяся своим хозяевам? – А какого именно режиссёра? – тупо спросила она. Яковлев поманил её рукой и прошептал на ухо фамилию. Гузель очень любила кино. От знакомой фамилии по спине побежали мурашки. Да это же был тот самый, который..! Но дела это не меняло. Любить кино издалека – это одно… и совсем другое – любить его вблизи, буквально. Внутренности сжались и похолодели. – Василий Прохорович, я, конечно, очень польщена вашим доверием, – на языке от лживых слов остался привкус горечи, – но, я думаю, такая работа больше подойдёт Лие Карамян. Я, как бы вам поосторожнее сказать… недостаточно утончённая и элегантная для того, чтобы защищать честь государства на таком уровне. Яковлев посмотрел на неё поверх своих очков. Поправил их концом карандаша и через линзы ещё раз внимательно изучил её взглядом, словно оценивая, действительно ли она подходит на роль изящной спутницы знаменитого кинорежиссёра. – Я не вижу проблемы, – растерянно и одновременно раздражённо ответил он. – Приодеть вас, подкрасить лицо, завить волосы и выйдет вполне приличная… кхм… дама. По-французски ведь говорите? – Говорю, – сглотнув, призналась Гузель. Но лучше бы забыла этот идиотский французский к чертям собачьим! Силь ву пле! – Кино любите? – Люблю, – грустно подтвердила она. – Так чего ж вас не устраивает? Режиссёра не знаете? Так мы вам о нём расскажем столько, сколько о нём мама родная не знает. И даже он сам, – Яковлев нервно рассмеялся и потянул пальцами за воротничок своей гимнастёрки. Жарковато было у него в кабинете. Особенно от невысказанных деталей задания, которые они оба могли себе представить, но не могли произнести вслух. – Я знаю режиссёра. – Ну, вот. Узнаете поближе. – А не слишком ли близко? Яковлев покраснел. – Лия Карамян занята в других местах. Не подлежащих разглашению. – А остальные девочки? Яковлев разозлился. – Гузель Камилевна, я начинаю думать, что вы хотите отказаться! Хочу. – Я бы хотела подумать, прежде чем принимать такое серьёзное решение и брать на себя столь большую ответственность. Оценить свои силы. Как физические, так и моральные. Яковлев с видимым усилием подавил в себе гнев. От усилий он только сильнее и сильнее краснел. Гузель посмотрела на него и взглядом указала на форточку. В кабинете Яковлева было целых два окна, и он кивнул, поняв её намёк. Гузель встала и открыла обе форточки – больше ничего нельзя было открыть. Все окна были намертво законопачены: щели были заткнуты газетой, смятой в жгуты, и заклеены сверху полосками, нарезанными из той же газеты. Каждую осень курсанты традиционно привлекались для обклеивания газетами всех окон во всех зданиях на территории академии, и в столовой для этого варили целые кастрюли клейстера из крахмала. – Пора бы уже отклеивать окна, – с улыбкой сказала Гузель. Англичане таким тоном говорят о погоде, попивая чаёк с бисквитами. А французы, наверное, о политике, жуя круассан и прихлёбывая кофе. Или закусывая сигаретой. Гузель вернулась на стул для посетителей и закинула ногу на ногу. – Скоро будет тепло, вам здесь не помешает немного сквозняка, – щели заклеивали как раз потому, что в них задувал ветер. Яковлев закрыл свой блокнот и сделал глубокий вдох. – Слушайте, товарищ Шалимова, – на этих словах Гузель автоматически вытянулась как по струнке: рефлекс, выработавшийся в академии. – Служение Родине бывает разное. Иногда ради Родины надо чем-то жертвовать. Наша с вами Родина долгие годы была в непростой ситуации. В международной изоляции! Вдумайтесь в это выражение. Маска добродушного дядюшки быстро слезла с обветренного лица капитана Яковлева, как кожа после загара. Его истинное лицо было холодным и бесстрастным, а голубые глаза – беспощадными, как льдинки, заморозившие сердце и разум мальчика Кая. – А сейчас наша Родина состоит в Лиге Наций. Начинает долгий путь к признанию. Россия была великой. ФСР превзойдёт её – я уверен, вы в этом тоже не сомневаетесь. Но для этого, знаете ли, требуется приложить усилия! – Я не подхожу для этой работы. У меня есть молодой человек. И у нас с ним всё серьёзно! – Это общее благо! Благо для страны – благо и для вашего молодого человека. Я уверен, он поймёт. – А вы бы поняли? – Моя жена понимает всё. – А вы бы её поняли? Яковлев и Гузель сверлили друг друга гневными взглядами. – Родина требует. А наш знаменитый режиссёр, между прочим, холост. – Вы не можете меня заставить. – А вы не можете отказаться. Для вас этот шанс – как манна небесная! Уж я бы на вашем месте ухватился. Ведь молодой человек – это ещё не муж. Режиссёр – вот это по-настоящему выгодная партия для бедной девушки из провинции. Знал ведь, гад, что по традиции курсанты академии при ГУГБ старались жениться или выйти замуж не позже второго-третьего курса, чтобы получать всяческие льготы и специально положенное для людей семейных увольнение на выходные. Лия, Катя, Римма, да и девочки из последующих потоков, – все были если не замужем, то не одиноки и уже планировали выскочить замуж как можно скорее. Лия была замужем со второго курса, Римма – с третьего, а Катя с первого курса была помолвлена с парнишкой из погранвойск, служившим на китайской границе. Не говоря уже о парнях: бравые, высокие, умные, при погонах, жаловании и почти стопроцентно гарантированной жилплощади в столице – кавалеры со знаком качества! – в женихах не задерживались. И только Гузель и Мара были белыми воронами среди однокурсников. И, например, какой-нибудь Давид Бадурашвили. Но и этот клоун, поговаривали, вдруг нашёл себе жену в командировке. Так что, выходило, Давид никакой и не клоун вовсе. Гузель решила разыграть другую карту. Яковлев хочет, чтобы она выполняла «женскую работу»? Хочет, чтобы она побыла миленькой и прыгнула в постель к режиссёру? Что ж, миленькие девушки – во всяком случае, многие из них, – знамениты крокодильими слезами. Гузель подняла из памяти самые грустные воспоминания и едва ли не силой заставила себя заплакать. Глаза наполнились слезами – кажется, совсем не надуманными. Бесконечная работа. Грабёж, убийства, сварливые бабки и пьяные мужики. Дурацкий парень. Глупая очередь в магазине. Недосып. У бабушки болят спина и ноги, а она продолжает работать. Иногда она плачет по вечерам. И Мара. Мара, Мара, Мара! Разбитая и несчастная после того штурма. Её тогда всю ночь била мелкая дрожь. Как об этом забыть? Где эта чёртова несчастная идиотка? Слёзы покатились по щекам. Яковлев три секунды молчал, ошарашенный новым поворотом. Гузель всегда была на хорошем счету. Всегда была образцовым солдатом. А теперь вдруг… нет! – Так, товарищ Шалимова..! – многозначительно начал он, грозно сдвигая брови на переносице. Гузель подняла руку, прося его дать ей минутку. Достала из кармана платочек и картинно утёрла слёзы. Ей надо было ехать во Францию в качестве актрисы! – Прошу прощения, товарищ капитан, – отозвалась она, изображая внутреннюю борьбу с собой. – Я всё же прошу вас подумать о том, в какое вы меня ставите положение. У меня есть не только честь офицера, но и честь женщины. Вы предлагаете мне самой растоптать и ту, и другую. Мысленно она стояла на сцене театра, только что отыграв свою лучшую роль. Она вышла на авансцену и поклонилась зрительному залу. Сотни маленьких Гузелей вскочили с красных бархатных кресел и аплодировали ей стоя. Некоторые из них кричали, свистели и просили на бис. – Товарищ Шалимова, я не это имел в виду! – Яковлев запоздало попытался оправдаться. А теперь доказывай, что ты не верблюд! – Товарищ капитан, разрешите идти, – стальным голосом закончила Гузель. – Идите. И загляните в уборную, это никуда не годится! – Это единичная слабость, товарищ капитан. Я тяжело переношу оскорбления. Прошу прощения. – Не по уставу просите, – пробурчал Яковлев. – Идите. Идите. Я отложу этот вопрос. На размышления у вас неделя. Фестиваль уже через пять месяцев, в сентябре. Готовиться к поездке необходимо заранее! Гузель закрыла за собой дверь и зашагала по коридору. Сделала несколько глубоких вдохов, стараясь не ускорять шаг. Коридоры родной академии вдруг сделались слишком узкими и душными. Сердце стучало в висках. Ноги дрожали от напряжения, шаги были нетвёрдыми. Наверное, даже Маре было бы не под силу провернуть такой трюк и не расклеиться. За окнами стояла мартовская ночь. Здание академии пустовало, за исключением заработавшихся допоздна – всяких там Яковлевых, – и караулов, которые обязаны были по очереди круглосуточно сторожить знамёна, оружейные комнаты и прочие чудовищно важные объекты. Спускаясь по лестнице, Гузель неожиданно для самой себя завернула на третий этаж, вместо того, чтобы идти на первый. Она сотрудница ГУГБ, имеет право немного прогуляться по академии, в которой провела пять лет! На четвёртом этаже не было ничего значительного, ничего, что бы вызывало приятные или неприятные воспоминания. На третьем были учебные комнаты, читальный зал и библиотека. В библиотеке ещё горел свет и библиотекарша разбирала учебники, которые курсанты потихоньку начинали сдавать к концу учебного года. В библиотеке Гузель как-то мило болтала с прошлой библиотекаршей об актёрах и пыталась перечитывать «Робинзона Крузо». В детстве благодаря этой книге она полюбила читать, а тогда, на втором курсе, слова и предложения вдруг потеряли смысл. Она читала, и буквы расплывались перед глазами, сердцебиение не успокаивалось, грудная клетка была похожа на топку паровоза, в которую кто-то круглые сутки бесконтрольно кидал уголь. Её тогда трясло от мыслей о Маре, и иногда она пряталась от неё в библиотеке, зная, что без приказа получить или сдать учебники Мара туда и носа не покажет. Гузель подёргала ручку двери, которая вела в читальный зал. Он был закрыт. В читальном зале они с девчонками всем миром разбирали треклятую баллистику. У Мары всегда хорошо получались вычисления, но под конец она забывала какую-нибудь запятую и выходила несусветная чушь. Гузель вернулась на лестницу и спустилась на второй этаж. Здесь был женский туалет, в котором они не раз тихонько целовались. В дальнем конце коридор дважды резко поворачивал, а затем бедный путник оказывался около длиннющего окна с широким подоконником. Закуток, в котором они сидели, повторяя уставы и французский – неподалёку был кабинет французского. И Гузель тогда доставала Мару словом œuf, «яйцо» по-французски. – Иёф! Иё-ё-ёф. – Пожалуйста, прекрати меня пытать. – Потерпи… œuf! – Вокабуляр состоит не только из этого слова. Тебе ещё сорок учить. – Œuf! – смешно вытянув губы, возразила Гузель. – Œuf, – сдалась Мара, не сдержав улыбку. Гузель подошла к тому самому окну и присела на подоконник. Как хорошо, что воспоминания больше не вызывают слёзы. И как хорошо, что она уже выпустилась. Курсантам вечно доставалось за сидение на подоконниках. Ей больше не достанется! Она вздохнула, развернулась и поплелась к лестнице на первый этаж. На первом этаже были раздевалки и спортзал. Деревянная дверь, ведущая в женскую раздевалку – которая ещё пять лет назад была не женской, а второй мужской, – тоже оказалась закрыта. Неудивительно. Гузель пробежалась по ней взглядом. За обычной крашеной дверью скрывались необычные воспоминания. На третьем курсе, когда они с Марой встречались уже целый месяц, они случайно переспали в первый раз. Гузель вспоминала тот день слишком часто, потому что чувствовала, что сделала всё неправильно. Но факт оставался фактом: они невинно целовались на кровати Мары в их комнатке в общежитии номер три, а затем её колено оказалось между ног Мары, и она тихо вздохнула от удовольствия, пальцы Мары забрались под ночную сорочку Гузель и играли с её грудью, и вдруг оказалось, что они по очереди разделись, и Мара лежала рядом и ласкала её пальцами. Переодеваться в этой самой раздевалке на следующий день было слегка неловко, потому что вокруг беззаботно трещали другие девчонки, а у них был общий секрет, о котором окружающие даже понятия не имели. Мара снимала гимнастёрку и шаровары, глядя Гузель в глаза. У Гузель пересохло во рту и по старой привычке тело превратилось в раскалённую топку паровоза. Но настоящая Гузель резко отвернулась от злосчастной двери в эту раздевалку и зашагала прочь, на свежий воздух. Этого ещё не хватало! Не хватало ещё вспоминать! Любит же она пощекотать свои нервы. Дура. Не о ней ты должна думать! Не её прикосновения должны всплывать в памяти! Не её губы, не её руки, не её взгляд! У ворот Гузель дожидался тот, кого ей следовало бы вспоминать. Старший лейтенант Абашев, милый, высокий, с чувством юмора и добрыми глазами. Гузель старалась игнорировать тот факт, что у него, точь-в-точь как у Мары, были чёрные волосы и брови, длинные ресницы, каре-зелёные глаза. Помимо этих маленьких деталей ей было не в чем упрекнуть себя: Ваня Абашев был образцовым офицером, в армии служил сапёром, вернулся и подался в ГУГБ. Ловил каждое её слово, смеялся над её глупыми шутками, даже если их не понимал, часто молчал и много стеснялся, но умел поддержать разговор. Был нежным, застенчивым и терпеливым, когда дело касалось неё, и серьёзным и сосредоточенным на службе. Мечта. Так ведь? Они приехали вместе, но его не пропустили, поскольку Яковлев предупредил сторожа на КПП только об одной посетительнице. Вернувшись к КПП, Гузель едва заметно улыбнулась своему Ване, кивнула, и они пошли к остановке трамвая через парк по узкой тропинке. – Ты быстро. – Не хотела тебя задерживать. – Да ничего страшного. Я бы подождал. Он протянул ей свой локоть, и она взялась за него. В трамвае они сидели рядом и смотрели в окно. От усталости, спора с Яковлевым и грустных воспоминаний Гузель клонило в сон, и она бессовестно воспользовалась возможностью подремать на плече своего кавалера. Когда трамвай приближался к их станции, Ваня ласково разбудил её, погладив по щеке. У него было довольное лицо: наверное, восхищённые взгляды в трамвае, которые ловила их симпатичная парочка в форме, здорово льстили ему. Молодые влюблённые на службе стране – будущее прогрессивной нации, лицо коммунизма! Красивая картинка, за которой Гузель почему-то не чувствовала правды. Хотела бы чувствовать, но сердце возвращалось к мыслям о холодной тундре, о снегах, порывистом ветре и о несчастной девушке, которую там совсем некому согреть. – Плохо прошло? – вдруг спросил Ваня, кивнув в сторону уходящего трамвая: он имел в виду встречу с Яковлевым в академии. – Да так, – Гузель грустно улыбнулась. – Хотят послать во Францию. – Во Францию? – неверяще переспросил Ваня. – Чего ж ты грустишь? Это здорово! Заграница! – Много ответственности. А я устала, – Гузель пожала плечами. Он обнял её за плечи. – Ничего, завтра воскресенье, у нас с тобой законный выходной. Пойдём в кино? От слова «кино» Гузель передёрнуло. – Давай лучше в парк. – Грязно, – с тоской резюмировал Ваня. – Тогда в центр. Просто погуляем. Не хочу сидеть в кино. Только кончилась зима, всю зиму просидели в участке. Ваня кивнул. Наверное, ему было без разницы, где проводить время, лишь бы рядом с ней. Гузель тоже когда-то было без разницы, где проводить время, если это было время с Марой. Хоть на подоконнике около кабинета французского, хоть в туалете, хоть в раздевалке, хоть на узкой койке в общаге, хоть в море, которое цветёт… «Зимой было не так плохо, – размышляла она в полудрёме в вагоне метро, снова положив голову на плечо Ване, – зимой было нервно, но спокойно. Словно она никогда и не уходила от меня. Никогда не бросала. И горе было в порядке вещей. Почему сейчас она не выходит из моей головы?» Гузель точно знала, что подготовка у Мары закончилась в феврале, что в начале марта ей, скорее всего, дали съездить в увольнение к родителям, а затем через неделю её отправили на то самое задание. И она теперь мёрзнет чёрт знает где, и Гузель до неё не добраться. Может, она и ушла, может, ей не нужна была глупая забота Гузель, но как Гузель могла не переживать о том, где она и что с ней? Хорошо ли Мару там кормят, и тепло ли она одевается, и не случилось ли чего? Не заблудилась ли она в тундре? Не замёрзла ли насмерть? Не одиноко ли ей там среди незнакомых людей?.. Гузель казалось, что она сама запаковала любовь к ней в коробку, замотала скотчем и запихала на антресоль. И каждый раз, когда она думала о Маре, коробка тряслась на антресоли. Достань меня, распакуй, и я вырвусь наружу, и буду такой же сильной, как прежде! Я запылилась, но никогда никуда не денусь! Поезд затормозил на их станции. Пассажиров тряхнуло, прямо как коробку. Они с Ваней вышли, пересекли новенькую платформу, поднялись на поверхность на эскалаторе и побрели в сторону дома. Ваня протянул ей руку, Гузель взяла её, и так они дошли до старенького здания, где бабушке дали комнату в коммуналке. Гузель жила у неё в ожидании комнаты в другом общежитии, для сотрудников ГУГБ. В закрытом дворике было трудно спрятаться от любопытных глаз соседей. Ваня придержал Гузель дверь в подъезд, они вошли, остановились около лестницы и посмотрели друг на друга. Гузель устало улыбнулась ему. – И как там… что там про Францию говорят? Можно взять с собой друга? – он улыбнулся ей в ответ. – Ну, мы не друзья. – Как так? Гузель усмехнулась, и он понял, что она имела в виду. – Так можно? – Нет, нельзя. Это работа, а не отпуск. Да и я не поеду. – Как так? – повторил Ваня, его глаза расширились от удивления. – Тебя не берут? Зачем же тебе тогда предложили? – Меня берут. Но я откажусь. – Как? Зачем?! – в ужасе вскрикнул Ваня. – Тш-ш, там люди уже спать ложатся, – Гузель покачала головой, указав на двери на лестничной площадке первого этажа. – Как? Зачем?! – громким шёпотом повторил он. – Это ж! Ты что, это мало кому предлагают! Заграницу! Мир посмотреть! – Я боюсь, это задание займёт не один год. Не сама поездка. Я не хочу этим заниматься. – Но такая возможность выпадает один раз в жизни! – Ты не знаешь, о чём говоришь, – зло сказала Гузель. Гневный огонёк вспыхнул в её глазах. Она готова была терпеть Ваню сколько угодно, но скажи он про «единственный шанс» ещё хоть раз, и она ударит его по самому дорогому, что у него есть, а потом – ещё и по лицу. Она не будет рассказывать ему ничего, что его не касается. Не хватало ещё так унижаться! Ваня раздражённо отвернулся. Постоял несколько секунд, положив руки на пояс. Затем повернулся и кивнул. – Извини. Твоё решение. Но я бы принял это предложение. И побежал бы смотреть на Эйфелеву башню. – А я – нет! – грозно ответила Гузель. – Я это обсуждать не буду. Давай, давай, дави на меня, ведь ты выше меня и можешь скорчить неодобрительную физиономию! Ваня опустил глаза. – Хорошо. Прости. Прости. Я не знаю, что это за задание. Он тут же поднял глаза. Гузель отмахнулась. Они замолчали. Гузель смотрела ему в плечо. Её голова совершенно опустела от усталости. Ноги умоляли подняться к бабушке, упасть в кровать, уснуть и не просыпаться, пока бабушка не стукнет по голове половником и не позовёт обедать. А после обеда спать до самого вечера. Ваня неловко окидывал её взглядом. Прошла, наверное, минута, прежде чем он взял её за руку, погладил её ладонь большим пальцем, поднёс к губам и поцеловал. Потом подхватил вторую руку, сжал её ладони в своих и снова поцеловал. – Давай завтра? – Гузель холодно оборвала мгновение нежности. – Я устала. – Ну, не злись. Я не хотел. Пожалуйста? – он снова поцеловал её руки. – Я так скучал по тебе! Целую неделю. Давай не будем ссориться? Мы так редко видимся. Они и в правду могли видеться не чаще, чем дважды в неделю – и оба раза выпадали на выходные, если кого-то из них не оставляли дежурить в участке в воскресенье. В прошлые выходные Ваня дежурил, и они не ходили на свидания две недели. Гузель было так спокойно эти две недели! Кроме того вечера в среду, когда Ваня позвонил ей и стал радостно рассказывать все свои новости, начиная с того, что кошка его матери родила котят, отказалась их вскармливать, и его сестра теперь кормит их из шприцев коровьим молоком, и один из котят так смешно чавкает, ты не поверишь! Они бы тебе так понравились, давай заведём котёнка, когда съедемся?.. – Ну, пожалуйста? Я осознал свою вину, мне очень стыдно, – заверил он её, целуя в лоб. Гузель послушно поддалась. Это не более чем игра. Игра «попробуй быть как все, чего же ты продолжаешь сходить с ума по девчонке, которая убивала людей»?! Ваня вот никого не убивал. Человек, беспокоящийся о котятах, явно когда-нибудь сможет беспокоиться и о детях, и будет хорошо работать и мало пить, и… Ваня поцеловал её в висок. Ещё раз. И ещё. Задержал губы на её коже, словно не мог от неё оторваться, погладил её шею одной рукой, а ладонь свободной руки опустил на талию и подтолкнул Гузель к стене. Перед глазами вдруг возник Яковлев: «Молодой человек – это ещё не муж. Режиссёр – вот это по-настоящему выгодная партия для бедной девушки из провинции». Ей вдруг стало невыносимо противно и захотелось плюнуть ему в лицо. Бедная девушка из провинции и без вас разберётся, Василий Прохорович! Гузель вздохнула: Ваня был до неловкости раскрасневшимся, а она не чувствовала того же, что чувствовал он. Он хотел её, но ей было его искренне жаль – он никогда не получит от неё ничего, кроме этих глупых неловких моментов. Зачем она только мучает себя? Зачем пытается загнать себя в объятия к какому-то парню, если ей хочется обнимать только Мару? – Не надо давать соседям поводов судачить, – Гузель строго посмотрела Ване в глаза. – Баба Люда наверняка уже подслушивает, чтобы ворваться на лестничную площадку и застать нас врасплох. – Ох уж эта баба Люда, – нервно рассмеялся Ваня, запустив пятерню в свои чёрные волосы. Красивые, да не те. – До сих пор помню, как она тогда дала мне веником по заду. Больно было не заду, а чувству собственного достоинства. – Надо беречь твой зад, – Гузель натянуто улыбнулась. – Можно зайти к тебе? – Ты каждый раз спрашиваешь и получаешь один и тот же ответ, – Гузель покачала головой. – Вань, не дури. Бабушка тебя тоже выгонит. – И скажет не возвращаться без обручального кольца? Гузель подавилась собственной слюной. Ваня изучал её внимательным взглядом, под которым её кишки свернулись в висельный узел. Перед глазами живо пронеслась жизнь в роли Ваниной жены. О мой бог. Меня сейчас стошнит. Это всё зашло слишком далеко. – Не знаю, – невпопад ответила она, только чтобы не молчать. – Извини. Надо идти. Очень хочется спать. Спасибо, что проводил. Гузель вырвалась из его объятий, взбежала по лестнице на второй этаж, перескакивая через две ступеньки, открыла дверь, захлопнула её за собой и оперлась на неё спиной. Вдох. Выдох. Дыши, и тебя не стошнит. Дыши, и не стошнит. На кухне горел свет. Шкворчала сковородка. Работало радио. Смеялись мужской и женский голос. Бежала вода в ванной. Кто-то ругался в пятой комнате. Из второй комнаты выскочил Алёшка, сын молодой женатой пары, и побежал на кухню, что-то крича. Гузель не разобрала ни слова. В животе всё ещё копошились холодные черви, кишки по-прежнему были скручены в удавку. Она торопливо вытерла губы тыльной стороной ладони и оторвалась от двери. Бабушка накормила её поздним ужином. Они поболтали о всякой ерунде, Гузель пожаловалась, что сегодня её задержали в участке допоздна. Бабушка не знала, что её вызывал Яковлев – и не надо ей о таком знать, это же гостайна в конце концов и личное дело Гузель. Бабушка спросила, не заболела ли Гузель, и потрогала её лоб. Нет, что за глупости, конечно, она не больна. Но так устала, так устала! Надо поспать, уже одиннадцатый час. Гузель долго не могла уснуть, ворочалась и вздыхала, пока бабушка мирно сопела на соседней кровати. За окном хлюпал дождь. За стенкой храпел дядя Гоша, отец Алёшки. Этажом ниже храпела баба Люда. Усталость не помогала уснуть. Мысли путались. Мара раньше тоже часто не могла уснуть. Она ворочалась и болтала с Гузель до двух часов ночи, даже если на следующий день надо было вставать в шесть на зарядку и бежать три километра. Она просила Гузель лечь спать с ней, и Гузель, не колеблясь, вскакивала и ныряла к ней под одеяло. Ей нравилось обнимать и утешать её, нравилось, когда она клала голову ей на грудь, нравилось гладить её по спине и плечам. Нравилось, что она доверяла ей. Гузель всегда хотелось быть для неё опорой. С первого курса Мара была тёмной лошадкой, раздражённой, закрытой… запуганной. Она нуждалась в ком-то, чтобы прогнать страх. Да и просто… Гузель схватила подушку и положила сверху на своё лицо. Нужно спать. Завтра вставать, прибираться, идти в булочную, готовить с бабушкой суп, стирать бельё, менять постельное, идти с Ваней гулять, делать вид, что всё в порядке, когда всё – хуже не бывает. Она вспомнила, как стояла перед дверью в раздевалку, пока в её памяти пробуждалось шальное воспоминание. Гузель представила Мару, медленно стягивающую через голову свою гимнастёрку. Снимающую штаны, покачивая бёдрами. Глядя ей прямо в глаза. Представила, что было бы дальше, будь они в той раздевалке совсем одни. Убрала подушку с лица и вернула под голову. Мара сняла бы свою майку, подошла бы к ней, и Гузель бы встала со скамейки и посмотрела на неё снизу вверх. И Мара помогла бы ей снять гимнастёрку и штаны, между делом игриво поцеловала бы, прикусив её нижнюю губу. Но стоило бы Гузель потянуться за новым поцелуем, как Мара стала бы дразняще целовать её шею и играть с сосками, которые так хорошо видно сквозь тонкую хлопковую майку. И потом её рука отправилась бы ниже и ниже… Щёки горели. Гузель прислушалась к сопению бабушки. Размеренное, громкое, обыкновенное бабушкино сопение. Она спит. Она точно спит. Собственная рука забралась под одеяло, провела по животу, спустилась к бедру, нырнула под ночную рубашку и между ног. Неудобно. Гузель осторожно раздвинула ноги, чтобы шуршащее одеяло не дай бог не разбудило бабушку. Так-то лучше. Боже, да никто не просыпается от шороха одеяла! У неё паранойя, и она совершенно отчаялась, и она так соскучилась по Маре, что не было никаких сил терпеть. Гузель заткнула голос совести, умолявший её не делать того, о чём она пожалеет. Если никто не узнает, не о чем будет жалеть: глупо стыдиться своих желаний наедине с собой. Аргумент вышел убедительным. Средний палец скользнул между половых губ. Влажных от образов, не покидавших разум. Она закрыла глаза и стала медленно двигать пальцами. Просто… вверх и вниз. Вверх и вниз. И немного по кругу, в том месте, где каждое касание отдавалось волной восторга и жаждой нового прикосновения. В её воображении Мара сняла с неё майку и медленно стащила трусы, опустившись перед ней на колени. Гузель перешагнула через них. Мара подняла на неё взгляд. Как же приятно было смотреть на неё сверху вниз, на её розовые щёки и вздёрнутый носик, на приоткрытые красные губы – они были красными вовсе не от помады, от которой Мара, казалось, была зависима, а от того, что она целовала её. И Мара бы посадила её на скамейку и… Глупая скамейка! Она же низкая, твёрдая и чертовски неудобная! Нет. Что, если бы они были в своей комнате в общежитии? Так гораздо лучше. Пальцы сами собой задвигались быстрее. И тогда Мара посадила бы её на край постели, провела бы рукой по её груди и животу, толкнула на кровать, и Гузель покорно легла бы на спину, и Мара раздвинула бы её ноги и поцеловала её бёдра. Гузель прошептала бы ей что-нибудь, чтобы прекратить это безобразие: – Пожалуйста! Целуй меня не там, а… – А где? Дыхание Мары обожгло бы её бёдра и промежность. – Там! – Там? Пальцы снова ускорились, но почти сразу замедлились – ощущения были на грани, слишком быстро и слишком скоро. Нужно растянуть удовольствие. Гузель облизала пересохшие губы. Да, сначала она бы почувствовала сухие губы Мары, и от удовольствия положила бы ладонь на её макушку и запустила бы пальцы в её волосы, чтобы нежно помассировать её голову. А потом почувствовала бы её язык. Сначала узкий и дразнящий, затем широкий, ласкающий её сверху вниз и снизу вверх, и сверху вниз, и снизу вверх, а затем кругами и чуть повыше, а затем из стороны в сторону чуть пониже, и внутрь скользнул бы её палец. – Угадала? Или нет? – прошептала бы Мара, слегка отстранившись, давая языку немного отдохнуть, но не переставая двигать внутри палец: вперёд, назад, вперёд, назад, чуть подальше, чуть поглубже, то медленно, то быстро. – Или мне нужно поцеловать что-то ещё? Гузель ответила бы что-то нечленораздельное, приправленное кучей «ещё» и жалким хныканьем «ну-у, Ма-ара». Пальцы снова стали наращивать темп. А язык Мары вернулся бы, мягкий, скользкий и горячий. Широкий, настойчивый и сильный. Пальцы напряглись, двигаясь ещё быстрее: кое-что приближалось. Гузель прикусила губу. Боже, да. Вверх, вниз. Кругом. Похоже на команды на плацу. Кругом. Кругом. Кругом. Гузель снова представила себе полураскрытые красные губы Мары, и взгляд, от которого мурашки бежали по коже, и её грудь, и изгиб талии, и бёдра, и сильные руки, и настойчивые пальцы, и… На несколько секунд разум полностью очистился от каких бы то ни было внутренних голосов, и даже мысли о ней исчезли во вспышке наслаждения. Но свет от вспышки рассеялся, пальцы расслабились и выбрались из-под ночной сорочки, а Мара всё ещё была в её голове. Похоже, коробка, убранная на антресоль, взорвалась и сожгла всю квартиру к чертям собачьим. Уж слишком большое чувство Гузель попыталась в неё запихать. Не выдержала, старушка. По телу бежала слабая дрожь, тело было довольно, что сбросило всё напряжение прошедшего дня. Гузель смотрела в потолок, обтирая мокрую руку о простыни. И вдруг поняла, что улыбается и уже не помнит, как давно. Ей было стыдно и хорошо одновременно. Были бы они с Марой в их комнатке в общежитии, на кровати Мары, то она бы сказала ей, что безумно любит её и никогда не оставит. Но это была бы ложь, ведь она уже отвернулась от неё, даже не подумав о том, что Мара нуждалась в ком-то, кто поможет ей выйти к свету. Улыбка Гузель погасла. Всё вдруг стало ясно, как день. Мара пережила ад на земле. Увидела то, после чего люди обычно страдают от кошмаров до конца своих дней. И в состоянии шока выстрелила, когда стрелять не следовало. Как её трясло от ужаса, когда в Большом театре Гузель загнала её в угол. Её трясло от одной мысли о том, что она сделала! Гузель не приняла её, и Мара закрылась и ушла, как она всегда делала. Только раньше она закрывалась от своих родителей. А теперь – от Гузель. Как она могла превратиться в Мариных родителей? Надо всё исправить. Это будет тяжело. Конечно, никто же не отменяет того факта, что её любимая девушка превратилась в убийцу! Когда дело касается Мары, ничто и никогда не бывает легко. Но коробка взорвалась. Её содержимое уже не затолкаешь обратно. Гузель просто не может больше жить без неё. И дело не только в языке! Дело в бедной закрытой и запуганной девочке, которую Гузель любила больше всех на свете.