Ледоход

Посланник Сциллы Глеб перевернулся на бок и накрылся одеялом с головой. Сквозь сон он слышал, что Мара ушла, а значит, и ему следовало бы встать, но он, хоть убей, готов был спать до упора. Жизнь кочевника была совершенно не для него: он устал от бесконечного холода, от глубоких сугробов, от вони оленей и собак, от плохой еды, от тазика вместо ванны, от ведра вместо туалета и, в конце концов, от неизвестности. Может, он изнеженный мальчишка, но он не видел ничего зазорного в своей любви к мягкому московскому климату и поездкам на отцовскую дачу в Сочи. Тайга – это хорошо, если ты знаешь, когда её покинешь, и находишься там в полном одиночестве. Он никогда не хотел попасть в этот северный кошмар, в эту снежную тюрьму! Переполненную вонючими людьми и орущими детьми! Сквозь сон Глеб почувствовал запах травы и влаги. К нему прибавился запах свежей брусники и едва уловимый аромат цветов. Ну разве лето не прекрасно? Он улыбнулся сквозь сон. Цветы напоминали о духах. Духами пахло в маминой комнате и в гримёрках балерин, яркий цветочный аромат всегда сопровождал Лерочку. Когда Глеб целовал её шею, этот аромат бил в нос. Раньше он всё не мог решить, нравится он ему или нет, но теперь – господи, это был самый чудесный аромат на свете! Кто-то зашуршал вещами. Алла застукала котелком. Наверное, собиралась варить чай. Затопали ноги рядового Бережных, загремели дрова. Где-то залаяли собаки и закричали дети, им вторил грозный голос отца семейства Хэно. Глебу хотелось бы остаться в постели навсегда, но сон уже отступал. Только цветочный аромат и запах брусники вились вокруг, дразня мыслями о лете. Глеб приоткрыл глаза. На него смотрел кустик брусники с красными пахучими ягодами и округлыми листочками. Глеб улыбнулся ещё шире. А вот и цветочки сон-травы – сиреневые первоцветы, он читал о них в дедушкиной энциклопедии. И трава, проклёвывающаяся среди ягеля. И помпончики пушицы на тонких стебельках. Глеб протёр глаза. Цветы не исчезли. Красота! Он продолжал любоваться ими, протянул руку и дотронулся до сиреневого бутона сон-травы. Цветок был живой, настоящий. – Что? – Глеб нахмурился. Ведь он лежал в своей постели. А его постель в чуме. А чум посреди тундры, в которой сейчас начало апреля и звенят последние морозы, и зима только-только собирается уходить. – Какого чёрта?! – вскрикнул он, подскочив с постели. Алла и рядовой Бережных потрясённо уставились на него. – Ты чего орёшь?! – испуганно отозвалась Алла. – Глеб Палыч? – вполголоса спросил рядовой Бережных. Глеб схватил своё одеяло, завернулся в него и попятился к столу, у которого сидела Алла. Он не сводил глаз со своей постели. С левой стороны, со стороны, которая была ближе всего к пологу чума, сквозь доски, устилавшие пол, проросла целая поляна: кустики брусники, сиреневые цветы сон-травы, пушица, ягель, и ещё с десяток разных цветов и растений. Они закрыли пол плотным слоем дёрна. – Вы видите это?! – Глеб с широко раскрытыми глазами указал на цветы. – Что там? Мыши? – поинтересовалась Алла, поднимаясь из-за стола. – Негоже в ваши годы, Глеб Палыч, бояться мыш… Она замерла. Она, вне всяких сомнений, тоже видела цветы. Рядовой Бережных подложил в печь дров и подошёл к постели Глеба. Цветы всё так же благоухали и украшали собой скучные старые доски пола. – Откуда? Посреди зимы?.. – Алла ахнула, залезла на постель Глеба и склонилась над ними, трогая сон-траву и пушицу. – Настоящие, не искусственные! Глеб стоял на месте, брезгливо наблюдая за происходящим. – Я думаю, – тихо начал рядовой Бережных, – это как… как… э-э… Алла сорвала цветок сон-травы, понюхала его и хихикнула. – Он пушистый! Нос щекочет! Смотри, Тимофей Гаврилыч! – она ткнула цветок ему в нос, он сморщился и громко чихнул; Алла рассмеялась. – Настоящий, правда, настоящий! Может, они выросли из-за тепла в чуме? Решили, что пришла весна? – А такое бывает? – с сомнением спросил Глеб. – Первоцветы вместе с ягодами. Это что-то за гранью возможностей природы! Ягоды не могли созреть за одну ночь, без света! – Может, бывает. У меня так картошка зимой начинает цвести прямо в мешке, – Алла усмехнулась, сорвала несколько ягод брусники и закинула в рот. – Может не надо? Вдруг они ядовитые? – слабо запротестовал рядовой Бережных. – Да нет, – жуя ягоды, ответила Алла. – Вроде обычная брусника. – Алла Францевна, сосредоточься! – уперев руки в бока, потребовал Глеб. – Здесь вечная мерзлота. Не могла же одна буржуйка растопить вечную мерзлоту! И цветам, чтобы расти, нужен свет! Света у нас нет! Алла думала и продолжала есть ягоды с низеньких кустиков с видом истинного гурмана. Глеб смотрел на неё как на ребёнка. А ведь она была самой старшей участницей экспедиции! И самой образованной! Глеб не выдержал: – Дай мне тоже попробовать. Алла протянула ему четыре ягодки. Глеб закинул их в рот и сморщился. – Кислятина. – Обожаю кислятину. Ты пробовал когда-нибудь есть незрелый крыжовник? Или красную смородину? Или маленькие яблочки срывать прямо с яблони? Когда они размером с ягоды. Щавель? Заячью кисленку? Говорят, она растёт там, где написали зайцы. Незабываемый вкус. Глеб передёрнул плечами. Иисусе, и откуда только у неё такие познания? Зачем ей эти познания? – Спасибо, что предупредила, – а что, собственно, ещё можно было на это ответить? – Алла, помнишь… э-э… тех детей, – снова попытался вставить рядовой Бережных. – Двойняшек? И их брата? Ягоды кончились, и Алла решила вернуться к цветам. Она торжественно заложила цветок сон-травы себе за ухо и посмотрела на него, пытаясь понять, к чему он клонит. – Что за двойняшки? – спросил Глеб. – Те, которые сказали нам, что можно «вырастить цветочек зимой», – наконец вспомнил рядовой Бережных. Алла замерла, а затем серьёзно посмотрела на него. Наконец-то она вела себя соответственно своему возрасту. Бережных выдержал её взгляд и немного покраснел. Глеб выгнул бровь, наблюдая за ними. Они смотрели друг на друга как люди, у которых был общий секрет. – Которые рассказывали про волю! Про традицию! – осенило Аллу, и она в порыве чувств схватила руку Бережных и потрясла её. – Ну, конечно, я помню! Тимофей Гаврилыч, ты гений! Бережных скуксился, глядя на свою руку в её руке. Глеб фыркнул. Да, по меркам этих двоих он совершенно безнравственный человек. Вместо того чтобы мяться и мямлить, он с разбегу завёл роман с Варук. Может, зря, может, из этого ничего и не вышло, зато быстро начали и безболезненно закончили, никаких томных взглядов и держаний за ручки месяцы напролёт. Или Бережных сам не понимает, что происходит? А понимает ли Алла? Вдруг они всё давно решили, и это Глеб здесь находится в неведении? – Это всё как-то связано. Или мы с вами, товарищи, коллективно сошли с ума, – подытожила Алла. – Ни слова Маре. Уяснили, мушкетёры? Один за всех и все за одного! Слава богу, – добавила она, – хоть что-то новое в Датском королевстве! Перемены на Западном фронте! – Это могут быть дети? – вопрос рядового Бережных был риторическим. – Двойняшки говорили, это делают дети. – Те, что уезжают на «волю». Подростки в возрасте от четырнадцати до двадцати, – Алла села на край постели Глеба, почесала подбородок и сорвала ещё один цветок. – И куклы нгухуко здесь вписываются идеально. Глеба передёрнуло при воспоминании об этих куклах. Утиный или гусиный клюв вместо головы и разноцветные одежды. Жуть. Брать мёртвых птиц и делать из них игрушки? Это ещё хуже, чем хоронить людей в санях и привязывать их к деревьям! – Вы же не думаете, что дети могут заставлять цветы расти посреди зимы? – с подозрением переспросил он. Он бы скорее скинул происходящее на проклятье и сбежал отсюда к чертям собачьим. Впрочем, отец его бы даже на порог не пустил, если бы он вернулся, не сделав всё, чтобы разобраться в катастрофах на нефтяных месторождениях. В идеале, Глеб должен был положить конец этому бесконечному кошмару. Но чем дальше он шёл, тем яснее понимал, что плутал в потёмках. Ведь какие ещё, чёрт побери, дети, заставляющие цветы и ягоды расти посреди зимы? Какие ещё куклы нгухуко, согласно которым в стойбище недостаёт сотни-другой детей старше четырнадцати лет? Разве такой ответ хотел бы услышать его отец? Папа, это всё дети. Они насылают на месторождения страшные напасти. Например, цветы. Они наслали цветы даже на меня! Они очень опасны. – Мы не думаем. Мы просто оцениваем факты, – Алла развела руками и снова понюхала свой цветок. – Факты – это пока ещё не выводы. – Но та девочка так и сказала: «Можно вырастить цветочек зимой», – вспомнил рядовой Бережных. Глеб поёжился. – Алла Францевна, а теперь ты пустишь меня заправить кровать и одеться? Я замёрз, – он насупился; Алла встала и деланно поклонилась ему. – Прошу, ваш утренний туалет, ваше высочество. Рядовой Бережных хмыкнул – наверное, этот звук заменял ему хихиканье. – Почему не величество? – обиженно спросил Глеб, вернул на место одеяло, сел и стал надевать валенки – он давно спал в штанах и подштанниках, не раздеваясь. – Все знают, что ваше величество – это обращение к королю и королеве или к императору и императрице. А ваше высочество – обращение к принцу и принцессе или великому князю и великой княгине, – Алла улыбнулась. Глеб не понял, почему его отнесли к принцам и великим князьям, поэтому хмуро спросил: – Я, по-твоему, кто? Я недостоин зваться его величеством? – Королева у нас Мара, поэтому это к ней надо обращаться «ваше величество». А ты, ну, просто принц, – Алла улыбнулась. Бережных снова хмыкнул. – Я не умаляю вашего титула, ваше высочество, – она продолжала шутить, садясь за стол и наливая себе кипятка из котелка. – Я боюсь умалить титул Мары. Представляешь, какие будут последствия? – Справедливо, – согласился Глеб, натягивая свитер. – Вы, конечно, пейте чай и радуйтесь новому дню, но что мне делать с цветами? Что если они переползут на мою кровать? Рядовой Бережных растерянно посмотрел на него, что в его спектре эмоций, наверное, было равноценно осуждению, которое ему не хотелось выражать прямо. – Мы их уберём после завтрака. Еда – это первое, ваше высочество, – Алла глотнула чаю, снова встала, замоталась платком и натянула свой тулуп. – Всё, согрелись, проснулись, потянулись, а теперь, Тимофей Гаврилыч, пошли за едой. Бережных послушно встал. Глеб для приличия надел шинель с шапкой и пошёл на улицу вместе с ними. Они остановились напротив малого чума и долго рассматривали его покрытие. Никто не сказал ни слова, все забыли о еде. С одной стороны чум выглядел так же, как и всегда, а с другой был покрыт дёрном, цветами, травой и ягелем как половые доски, до самого дымового отверстия. – Оно пришло снаружи. Оно проползло внутрь, – Глеб сглотнул. Это было очень красиво и очень страшно. Из большого чума выбежала Салейко. Цветы задели оба чума семьи Яр. – И до вас добралось? – спросил Глеб. Салейко испуганно кивнула, явно не желая обсуждать с ним этот инцидент. Алла, как настоящая учёная, подошла к пологу чума и перетрогала все цветы собственными руками, не прекращая восхищённо вздыхать. – Я, конечно, не по ботанике, но, кажется, так быть не должно. – Не должно, – согласилась Салейко. – Может, это что-то, что случается раз в сотню лет… – Аномалия? – предположил Глеб. – Возможно. Или горячие источники? Такое тоже бывает, – Салейко напряжённо улыбнулась. – Оно началось у чумов Хэно, я схожу спрошу у них. Не переживайте, это всего лишь цветы, ничего страшного!

*

Тот, кого слушает земля Ну́худ по-честному любил всех своих братьев и сестёр, кроме Лёхоке. Лёхоке был самой раздражающей из всех заноз в его заднице: кожа вокруг этой занозы покраснела, вздулась и саднила, а сама заноза никак не хотела вылезать. – Не ходи ты за мной по пятам! – Я тоже туда хотел! – Куда?! Пи́сать? – Я всегда хочу писать, когда кто-то идёт писать! Я не виноват! – Пи́салка твоя виновата! Утро у Нухуда совсем не задалось. Он хотел помочь отцу запрячь оленей в нарту, но Лёхоке стал путаться под ногами. – Тебя папа не просил помогать, ты мешаешься! – Но я тоже хочу, – заныл Лёхоке. – Хочешь помочь, сядь и сиди на месте! – У меня попа отмёрзнет! – Вот и хорошо! Какать меньше будешь! – Фу! – Фу-у! – передразнил его Нухуд; никакого терпения не напасёшься на эту малявку. Лёхоке демонстративно протопал в сторону, громко фыркнул и скрестил руки на груди. Нухуд с упоением принялся за свою ответственную работу – помощь отцу. Краем глаза он заметил, что Лёхоке сменил злую мордашку на грустную и беспомощно смотрел, как Нухуд с отцом ловко справляются с оленями. Отцу не понравился такой расклад. – Это ты у Яльки понабрался? – спросил он у Нухуда. – А Ялька тут причём? Ялька считалась в семье самой серьёзной и ответственной, потому что училась в школе. Нухуд с Лёхоке не смели дразнить её, а Едэй слушался её чаще, чем маму. – Ялька Едэя учит, когда он делает глупости, и не издевается просто так. Чему ты научишь брата, если будешь издеваться над ним? – Лёхоке ходит за мной по пятам! И лезет под руку! – По пятам ходит, потому что видит в тебе пример. А если лезет под руку, то дай ему попробовать что-то сделать. Не будь каракатицей, помоги ему стать лучше. Нухуд скривился ещё сильнее. Никто в семье Хэно на самом деле не знал, кто такая каракатица – это было самое любимое слово отца наравне с каркузяброй и полосеброй. Перед тем как ехать на поле пасти оленей, Нухуд всё же решился попытаться быть хорошим братом, подозвал Лёхоке и завёл его за чум. – Хочешь, покажу одну штуку? – предложил он. Лёхоке отвернулся и скрестил руки на груди точно так же, как несколько минут назад. Нухуд уже был готов взорваться: он старается изо всех сил, а Лёхоке просто отворачивается?! Пришлось мысленно уговаривать себя: отец не орал на Нухуда, когда учил чинить нарты. Отец был спокоен даже когда он ломал пополам важные доски. О младших нужно заботиться, даже если они совсем бесят. Очень бесят. Невыносимо бесят. – Это интересная штука, – виновато добавил Нухуд. – Никто о ней не знает. Тайная штука. Любопытство у Лёхоке пересилило обиду. – Ну чего там? – он повернулся и сжал губы, от чего его нос смешно вытянулся. – Едэй как-то рассказал мне молитву, которую поют на воле. Я её иногда бормотал себе под нос, но недавно я напел её, думая о траве, – Нухуд хитро прищурился, сел на колени и стал рыть руками снег. – Ты что, свихнувшаяся каракатица что ли? Зачем ты копаешь снег? – с подозрением спросил Лёхоке. – Обычная я каракатица. Смотри! Он рылся и рылся, пока не очистил от снега маленький пятачок земли, покрытый застывшей зелёной травой и пушицей, в центре на короткой ножке гордо рос сиреневый цветок с жёлтым пестиком и тычинками. Лёхоке ткнул цветок пальцем. – Как будто уже лето, – он улыбнулся. – Ты не понимаешь, что это значит? Это связь. Все, у кого она появляется, уезжают на волю. Ну… уезжали раньше. Пока не приехали эти, – Нухуд фыркнул. – А что делать сейчас, никто не знает. – Ничего. Зато ты можешь сделать много всего полезного здесь. – Нельзя, чтобы кто-то узнал. Мне скажут, что так делать нельзя. А это… весело. Почти как поцеловать девчонку. – Фу! – Лёхоке толкнул его. – Это ты фукаешь, потому что ни одна девчонка тебя не целовала, – усмехнулся Нухуд. – И не надо! Фу! Они сидели на коленях около цветка и шептались над ним, словно ему можно было доверить любой секрет. Лёхоке всё тыкал его пальцем, а затем сорвал, поднёс к носу и понюхал его. Нухуд посмотрел на брата так, словно он плюнул ему в душу. – Я его вырастил, спрятал от родителей, а ты его сорвал?! – Прости… – промямлил Лёхоке. – Я случайно! Я верну, как было! Честно! Он попытался воткнуть цветок в мох, но стебель гнулся и упрямился. Нухуд вздохнул и подавил свою ярость. – Ладно. Ничего. Я попробую вернуть его, – он забрал цветок у Лёхоке и приложил стебелёк к земле. – Было бы здорово ещё знать, как это делается. – А ты не знаешь? – искренне удивился Лёхоке. – В первый раз у меня случайно получилось! – Прости. Нухуду снова стало совестно. – Да ничего. – И как звучит призыв? Нухуд сделал умное лицо, деловито прокашлялся и стал бормотать, нагнувшись к несчастному цветку: – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, дай мне сил то, что сломано, починить, и скорый бег времени вспять обратить. Лёхоке раскрыл рот. Нухуд зажмурился, представляя, как цветочек врастает в землю. Он жмурился и шептал, жмурился и шептал, и ощущение чего-то огромного, тёплого и до боли знакомого поглотило его с головой. Он словно нырнул в горячий источник, в водах которого он мог дышать свободно, как рыба. В источнике было лето, тепло и свет, а снаружи осталась холодная зима. Нухуд больше не чувствовал своё тело, но одновременно ему казалось, что внутри него что-то ворочалось и крутилось, вызывая восхитительную щекотку. А главное, ему казалось, что он знает и понимает всё вокруг. И всегда знал. Стоило Нухуду подумать о растениях, как его руки пронизали крошечные золотистые иглы, на конце каждой иглы была золотая нить, которая уходила в землю и связывала его с каждой травинкой, цветком, грибницей... Он чувствовал семена, корни и водоросли, что колыхались в замёрзших озёрах у самого дна. Нухуд упёр ладони в землю, сминая траву и мох. Цветок не упал. Он снова стоял прямо, и вокруг него уже распускались такие же сиреневые бутоны. Волна травы и цветов расползлась в стороны и нырнула под снег. Сугробы зашевелились по всему стойбищу. Из-под снега прямо под ногами озадаченных оленей вылезали цветы, кустики брусники, карликовые деревца и высокая трава. Только Лёхоке позже рассказал Нухуду, что он застыл и не двигался несколько минут подряд, как окоченевшая мышь. Он кричал ему, хватали за руки и хлопал по щекам, но всё было без толку. Едэй когда-то говорил, что камлание затягивает. Но что он имел в виду? Это ж Едэй, его никто не понимает! Мох, трава и цветы ползли всё дальше и дальше, выскакивали из утоптанного снега вокруг чумов, цеплялись за покрытие и взбирались по нему вверх, выше и выше, быстрее и быстрее. Большой чум Хэно накрыло наполовину, через мгновение мох выполз около большого чума Яров и полез по покрытию к дымовому отверстию, через другое мгновение уже перекинулся на малый чум. Из чума выбежал отец и в ужасе замер, увидев эту картину. – Что происходит?! – Я не виноват! – закричал Лёхоке. – Я не виноват, Нухуд, он… он… Отец схватил Нухуда за плечи и как следует тряхнул. Нухуд очнулся, чихнул и чуть не упал, когда отец отпустил его. – Что-то пошло не так? – спросил он, невинно оглядываясь по сторонам. – Много чего пошло не так! – гаркнул отец. Мама была в ужасе, а ещё в ужасе была Салейко, которая прибежала к ним почти сразу и без обиняков спросила, кто получил связь. Вопрос был скорее риторическим: все знали, что на очереди был Нухуд, вряд ли связь пришла бы к Лёхоке раньше, чем к нему. – Они видели только последствия, – сказала Салейко Акуне, не поясняя, кто, как и что увидел. – Но её с ними не было, она ушла рано утром. Договориться можно. Нужно только придумать как. Брусника вместе с первоцветами их здорово напугала. – Можно сказать, что это зимний сорт, – предложил Харюти с нервным смешком; Акуне чуть не задохнулась от возмущения. – А что? Как яблоки. Или замёрз куст из-за ранних заморозков. Только выбери одну версию и потом скажи нам. Чтобы ложь была дружная и слаженная. – Неплохо, лучше, чем ничего. А цветы, проросшие сквозь шкуры? Семена, с лета застрявшие в покрытии? Или между двумя покрытиями? Вьюнок, поднявшийся от земли? – А какие у нас ещё варианты? Врём напропалую. Акуне кивнула Салейко, и перевела взгляд на своих неугомонных детей. Салейко ушла врать гостям. Грозный взгляд Акуне остановился на Нухуде. – Не смей больше так делать! Ты не представляешь, какой опасности ты подвергаешь всю свою семью! Нухуд испуганно ссутулил плечи, Лёхоке опустил взгляд. Харюти сжал губы, поглаживая усы. Ялька сидела, сцепив руки в замок и насупившись. Даже шестилетняя О́льне и годовалый Сэ́беруй настороженно переводили взгляды с родителей на братьев и обратно, одна только девятилетняя Ёнэ́йне делала вид, что не замечает всеобщую панику и ела свой суп, громко стуча ложкой. – Я не знал, что так получится, – почти шёпотом ответил Нухуд. – Не знал он! В твоём-то возрасте! – возмутилась мама. – Как это произошло? Само собой? Что-то мне не верится! Нухуд молчал. – Лёхоке, как это случилось? – мама направила свой гнев на него. Её острому взгляду было невозможно противиться. Лёхоке никогда не умел противостоять матери – сделать это, не расплакавшись посреди разговора, было физически невозможно. – Нухуд знал молитву, – тихо сказал он. – Прости, Нухуд. Нухуд махнул рукой. – Откуда? – с нажимом продолжала мама; Нухуд молчал. – Я повторяю: откуда ты узнал молитву? – От Едэя, – сдался Нухуд. – И где этот идиёт? – мама обратила гневный взгляд на Яльку. Ялька изобразила святую простоту и подняла руки в знак покаяния. – Я знаю не больше вас! Что он ночует у Туйкы или у девочек. Или и там, и там! – Что-то мне подсказывает, что ты врёшь, – возразил Харюти. – Два дня он у них ночует. Они бы уже взвыли и притащили его обратно. – Ялька, секреты нам не помогут вас защитить. Секреты ещё никому не помогали. Мальчики уже доигрались, – Акуне бросила на них злой взгляд, они вжали головы в плечи. – Едэй заметный... Его знают эти, из Гу-Гэ-Бэ. Они запомнили его. Его трудно не запомнить! Не сегодня, так завтра его отсутствие кто-нибудь заметит. Ты представляешь, что тогда с нами будет? Акуне была страшна в гневе, и Ялька часто ссорилась с ней – возможно, так же часто, как Нухуд и Лёхоке, – но раньше она её не боялась, а теперь колебалась, выбирала слова, избегала её взгляда, сжимала и разжимала пальцы. – Представляю, – ответила Ялька. – Но его здесь уже нет, – призналась она. – Да, так же нет, как и моего ружья, – добавил Харюти. – Что, думали, незаметно стащили? Я всё замечаю. Нухуд и Лёхоке потрясённо переглянулись. Ольне раскрыла рот. Сэберуй захныкал. Харюти вздохнул. Ёдэйне замерла, поднеся ложку ко рту, посмотрела на неё и только тогда отправила её в рот. – И где, позволь узнать, Едэй есть?! – Акуне всплеснула руками. – Он вернулся на волю. – Зачем?! – За нашим главным оружием. За вольными детьми.

*

Рыцарь зелёной луны Многострадальный Толик Бобров ничего не помнил после той ночи, когда лёг спать в последний раз. Мара не могла поверить своему счастью. Чем она заслужила эту божью благодать? Страдания уравновесили везение? Что дальше? Метель волшебным образом рассеется, и они смогут вернуться к цивилизации? Алла, нагнувшись, пристальным взглядом изучала лейтенанта Боброва. Он непонимающе косился на неё в ответ. Наверное, ему не нравилось чувствовать себя беспомощной амёбой под микроскопом. Алла бесцеремонно откинула покрывала и задрала его майку. – Эй! – хрипло запротестовал Бобров. – Вы чего? – Прости, – Алла пожала плечами, продолжая своё дело: она осторожно оттянула край его бинтов и оценила рану, насколько это было возможно. – Я вдруг забыла, что ты теперь в сознании. Привыкла, что ты симпатичный бессознательный овощ. Мара и Глеб одновременно бросили взгляды на рядового Бережных. Бережных резко опустил голову, словно принюхивался, не воняет ли его шинель. Бобров и вправду был хорош: аккуратная стрижка, волевой подбородок, заросший щетиной, и прямой нос. Конечно, после пережитого в последние дни у него впали щёки и под глазами залегли тени, но он и вправду был красавчиком. – Алла Францевна – это самое близкое к врачу, что у нас есть, – усмехнулся Глеб. – Подчиняйтесь, товарищ лейтенант. Она вас не убьёт. Скорее всего. – Я что-то не уверен, – Бобров зарделся от пристального внимания к своей персоне. – Больной, молчите, – приказала Алла, возвращая на место его майку. – Когда кушали? – Когда кормили, – фыркнула Мара. Как же приятно было ненадолго отпустить чувство вины и побыть собой. Пэко нет. Она в безопасности. К этой мысли приходилось привыкать долго и мучительно – тревога не отпускала, как крокодильи челюсти. – Час назад. Бульон. И я полип, – ответил Бобров. Алла приподняла брови. – Попил. Я попил. – Ага, язык заплетается. Отдыхай. Не переживай, у всех, кто побывал на грани смерти, мозги всмятку. Ты не исключение, полип, – она накрыла его одеялом. – Мы к тебе дежурного посадим, чтобы тебе не надо было кричать, когда чего-нибудь захочешь. И пока не ешь ничего твёрдого. Это опасно. Бобров кивнул и уставился в стену, чтобы не смотреть на людей, столпившихся у его постели. Алла повернулась к Маре. – А теперь твоя рука. – Не-е-т! – Да-а-а! Сидеть. Мара села на табуретку и вытянула руку. Алла села напротив неё и посмотрела на неё, как на дурочку. – Снимай малицу. Мара стащила малицу через голову и бросила на ноги Боброву. – Ай. – Прости. Но должна же от тебя быть хоть какая-нибудь польза? – Как от мебели? – Не разговаривать, – шикнула Алла. – Кто из вас, светлейшие господа, будет моим ассистентом? Глеб? – Не, я в этот раз посмотрю. Люблю смотреть, как Маша страдает. Мара зашипела на него, как кошка, которую окунули в тазик с водой. Ненавистное имя бесило так же, как и всегда. До чего же приятно было это чувство! Что-то привычное, что-то, на что можно опереться, а не бесконечные страдания. И всё равно она не могла отделаться от странного ощущения. Послевкусие обезоруживающего страха сжимало внутренности. Пэко нет, но не слишком ли рано Мара сделала вывод, что находится в безопасности? Пэко где-то там, в тундре, и никто не знает, как далеко она уехала, и не поехала ли она в сторону райцентра, несмотря на непогоду? – Тимофей Гаврилыч? Ассистируй. Бережных подал Алле ножницы из аптечки. Она разрезала узелок и стала аккуратно разматывать повязку Мары. Мара ждала безумной боли, но рука всего лишь продолжала чесаться от пузырей. Марлевый бинт щекотал кожу. Только самый близкий к ней слой отходил с трудом, потому что прилип к ожогу. Рука шевелилась, хотя и со скрипом, и всё ещё была пугающе красной, а бледно-жёлтые пузыри выглядели противнее подростковых угрей. Некоторые из них лопнули, и в этих местах кожу жгло от каждого прикосновения. И всё же… жить можно. Неужели всё это дело рук Пэко? Спасительница и угроза в одном лице. Враг и друг. Совсем другая и всё же немного похожая на Мару. Что же она за существо такое? – Ты как так, Маш? – тихо спросил Толик Бобров, пялясь на её руку. Слышать сочувствие в голосе собственной жертвы было ещё более странно, чем ощущать свою безнаказанность за покушение на убийство – это чувство было похоже на несварение желудка. Мара отбросила выбившуюся из косы прядь волос. Теперь одна коса у неё была жиденькая, а вторая плотная, переплетённая с утра – переплетать вторую не было сил. – Сунула руку в костёр, – фыркнула Мара. – Случайно..? – продолжал интересоваться Бобров. – Нет, специально, – огрызнулась Мара. – Готовлюсь к жизни в аду. – Некоторые вещи не меняются, – Бобров улыбнулся. – Например, наша Маша. – Больной, в последний раз повторяю, молчите! В следующий раз вставлю кляп, – Алла достала новый бинт и начала заново плотно перематывать руку Мары, но на мгновение подняла взгляд. – Мара Григорьевна, Глеб Палыч, что скажете? Будем честны или так и… пёс с ним? Рядовой Бережных вдруг прокашлялся и сказал: – Я пойду на кухне посижу, – и вышел вон. Алла посмотрела, как за ним хлопнула дверь, и снова перевела вопросительный взгляд на остальных. Бобров изучал их троицу подозрительным взглядом. Глеб кивнул Алле, Мара пожала плечами. – Мы до сих пор понятия не имеем, кто это с вами сделал, Анатолий Иваныч, – сказал Глеб. – Мара не нашла никаких зацепок, вряд ли виновна семья, которой принадлежит этот сруб, или их близкие родственники. Вряд ли покушение на вас – что-то, что одобрили бы Есяконе Салиндер и старейшины. Мы пришли к выводу, что это единичный ни с кем не согласованный акт протеста против федерального присутствия. – Красиво сказано, – Мара покачала головой, наблюдая, как Алла старательно заматывает её руку. – Значит, наши жизни здесь не в безопасности и лучше держать ухо востро, – подытожил Глеб. – Глеб Палыч забывает одну важную деталь, – хмуро вставила Мара. – Здесь происходит что-то странное. Уж не подумай, что мы сошли с ума, но люди здесь руками зажигают тряпки. Или чужие руки. Алла как раз оборвала край бинта, разорвала конец надвое, обернула один кончик вокруг запястья Мары и завязала их в узелок. Мара подняла руку и продемонстрировала Боброву. – Вот так я получила ожог. Попыталась задержать девчонку Яр, чтобы нам наконец хоть что-то объяснили, а она пробормотала что-то на своём языке и в меня ударил столп пламени, – продолжала Мара. – Девчонка… которая красивая или..? – уточнил Бобров, едва ли помнивший имена Салейко и Варук. Алла устала запрещать больному разговаривать, закинула ногу на ногу и слушала, что будет дальше, подперев ладошкой подбородок. – Или, – Мара нахмурилась. – Варук Яр. Младшая дочь Ирико. Мы бросили её в подполье, а товарищ политрук… – Давайте не вдаваться в ненужные подробности, Мара Григорьевна, – Глеб улыбнулся. – А сегодня, когда ты очнулся, я послала старшину в чум за остальными, – Мара махнула здоровой рукой за спину; Глеб и Алла напряжённо переглянулись. – Старшина вернулся и стал мне с пеной у рта доказывать, что чумы Яров и Хэно покрылись цветами! В двадцатиградусный мороз! Бобров вдруг громко икнул. Звук вышел высокий и изящный. Мара проигнорировала его, стараясь не терять самообладание. Слишком много всего за одно чёртово утро, а вчерашняя ночь казалась такой далёкой, что до неё было не дотянуться воспоминаниям воспалённого разума. Мара сделала над собой усилие и продолжила: – Я вернулась к чумам вместе с ним и увидела, как Хэно и Яры накрывают брезентом цветы, проросшие сквозь покрытие чумов. Цветы, траву, мох, кустики брусники. А дети и Алла Францевна эту бруснику объедают! – Как? – спросил Бобров. – Вот так! Цветы всё ещё там, их очень тяжело вырвать из покрытия, – Мара достала из нагрудного кармана гимнастёрки помятый, но ещё свежий фиолетовый цветок и бросила Боброву на одеяло. Он осторожно подхватил его слабыми пальцами, выронил и подхватил снова. Пощупал и поднёс к носу, чтобы понюхать. Икнул, но уже беззвучно, «в себя». – Чудеса матушки-природы, – хрипло сказал он. – Дело не только в этом. Дети семьи Лар недавно рассказали Алле Францевне и рядовому Бережных об одной загадочной традиции. Незадолго до смерти нефтяников в Тарасове из стойбища уехала их старшая сестра Илсу Лар. Двенадцатилетняя девочка, чтоб ты знал. – Они называют это «уехать на волю», – Глеб перехватил эстафету. – Мара утверждает, что накануне отъезда Илсу, когда она катала детей по озеру, она упала и получила травму. – Скорее всего, сломала ребро! – вставила Мара. – Я был там. Мара действительно не могла подняться со льда, – нехотя согласился Глеб. – Илсу обняла себя руками, зажмурилась, и вокруг неё как будто что-то взорвалось. Дети, стоявшие рядом, попадали на лёд, а Мара утверждает, что почувствовала тепло, и вся боль пропала. Она смогла встать. – И с тех пор не жаловалась! – Мара всплеснула руками. Бобров сосредоточенно смотрел в потолок, словно на нём были написаны шпаргалки как отвечать людям в подобных ситуациях. Он сглотнул и перевёл взгляд на Глеба, Мару и Аллу. – Вы шутите, да? Это розыгрыш? – хрипло спросил он, призвав все свои силы, чтобы голосовые связки его не подвели. Его вопросы были встречены гробовым молчанием. – Это ведь розыгрыш, да? – с ноткой отчаяния в голосе переспросил он. – Я позову старшину, – Мара встала со своей табуретки и выглянула за дверь. – Товарищ старшина, можно вас попросить на минуту? Мара вернулась, за ней вошёл старшина. – Расскажите, что вы видели, – попросила она. – Цветы, товарищ старший лейтенант, – отчитался старшина. – Цветы, которые выросли с утра без капли солнечного света, без тёплой почвы и воды. Из-под снега, в трескучий мороз. И взобрались по сводам чума до самого дымового отверстия. Хотел бы я сказать, что это обычное дело… Но врать начальству я не буду. Бобров сморщился. – Это не розыгрыш. – Я шутить не приучен, товарищ лейтенант. – Да и мы не юмористы, – сухо заметил Глеб. – Но спина у тебя вся белая, Толя, – улыбнулась Алла. – Я отсюда вижу. – Спасибо, товарищ старшина, вы свободны, – сказала Мара; старшина покорно вышел вон. – А теперь, товарищи, нам нужен план действий. Буря не вечная. Надеюсь. Что делать, когда дорога к райцентру будет открыта? – Следственную группу ждать. Я с этим разбираться не хочу. Меня с потусторонним и мистикой работать не учили, – голос Боброва сорвался на шёпот. – Не хочу иметь с этим дела. И вам не советую. – Извини, а если не мы, то кто? У кого больше полномочий заниматься всякой чертовщиной, чем у ГУГБ? – взвилась Мара. – Я хочу докопаться до истины. Я не отступлю. – Тогда добро пожаловать в состав следственной группы, – флегматично отозвался Бобров. – Когда метель стихнет, нужно будет сразу же отправить его в райцентр, – сказала Алла. – Это сейчас больной трещит, как сорока, но я не знаю, как ведут себя ножевые ранения. Опасность никуда не делась. – Согласна, – кивнула Мара. – Согласен, – чтобы не отставать от неё, сказал Глеб. – Следственная группа и отослать Боброва, – размышляла вслух Мара. – Для начала очень даже неплохо. Алла права, ранение может быть опаснее, чем мы думаем. А пока, – она вздохнула, – не показывайся никому постороннему на глаза, товарищ лейтенант. Вдруг твой несостоявшийся убийца бродит где-то здесь? Я бы на его месте поспешила закончить начатое, если бы узнала, что что-то пошло не так. – Я ничего не помню, – слабо возразил Бобров. – Убийца этого не знает. И захочет перестраховаться. Бобров вместо кивка слегка качнул головой, задумчиво перебирая в слабых руках цветок. – Я думаю, это была женщина. Его признание прозвучало в тишине как гром среди ясного неба. Мара подавила желание схватиться за сердце. Что-то резко закололо в боку. Расслабилась. А не надо было расслабляться. – Ты что-то вспоминаешь? – спросила она. – Не знаю. Скажете, я дурак, но, – он сглотнул, перевёл дух, прочистил горло, – здесь была женщина. Ещё вчера. Она за мной присматривала. Она всегда молчала, но прошлой ночью она со мной заговорила. Низкий голос такой. Как у старухи. Пэко, чёрт бы тебя побрал! Мара присела на табуретку. Бобров дал себе минутную передышку. Все ждали, следя за ним, как стая стервятников за умирающей добычей. Ещё чуть-чуть, и можно будет есть свеженькую, тёпленькую мертвечину. Перед глазами Мары мигнули погибшие нефтяники и трупы на улицах кавказского городка. А гугэбешники разрывали их плоть руками, тащили в рот, жевали её, и к их зубам прилипали чёрные сгустки свернувшейся крови. Глаза у них были блестящие и чёрные, а на щеках и руках виднелись следы гнили. Они ели гниль, и эта гниль сама медленно пожирала их в ответ. – Я видел сон, что ко мне пришла смерть, – шёпотом продолжил Бобров. – И, наверное, говорил во сне. Проснулся от голоса этой женщины. Она спросила, кто пришёл? Я сказал: «Она». Офицеры Гу-Гэ-Бэ не опираются в своих показаниях на сны. Но я думаю, это была женщина. Не та, какая-то другая. И она пожалела меня. Другой ударил бы раза три. И хана. У неё второй раз рука не поднялась. – Извините, меня тошнит, – пробормотала Мара и выскочила из комнаты. Добежала до входной двери и, как была, в одной гимнастёрке, вышла на улицу, в кусачий мороз. Её вырвало смесью воды и желудочного сока на сугроб около дверей. С утра она ещё не успела позавтракать. И слава богу.

*

Мара всё хотела поговорить с Бобровым. Не о его воспоминаниях, разумеется, – чтобы не стимулировать их, – но желание было так сильно, что она осталась на первое дежурство, которое предложила ввести Алла. На кухне старшина заварил ей чаю и насыпал весьма щедрую порцию сахара, чтобы хоть чем-то подкормить её несчастный организм. Мара ушла в комнату Боброва вместе с чашкой. Тот уснул сразу же после общения с их безбашенной четвёркой. Маре не оставалось ничего, кроме как ждать. Она сидела то на одной табуретке, то на другой, затем достала из угла шкуру, на которой спала треклятая Пэко, и улеглась вздремнуть на полу. Тело так и просило: «Отключись и не доставай меня ближайшую вечность». Мара не хотела с ним спорить. Голова гудела, ноги подкашивались, желудок притих, но того и гляди запротестует вновь, и после этой акции протеста вновь окажется пустым. Мара спала как убитая до полудня и не видела ни одного сна. Она проснулась от нового приступа паники. Голова по-прежнему гудела. Мара проверила Боброва: тот спал, сопя во весь нос. Она сходила на кухню, ей налили новую кружку чая, глядя на неё с сочувствием и подозрением. Действительно, где это видано, чтобы начальство не ругалось, а мирно беседовало с караульными и жаловалось на головную боль? Такую Мару, безвольную и даже добрую, им, наверное, было совестно ненавидеть, но и доверять тоже не хотелось. – Может, вам смену подыскать? – предложил старшина. – Я ещё посижу. Тут у вас тихо и спокойно. – Так это потому, что вы здесь сидите, – усмехнулся старшина; караульные захихикали. – Тогда… вы молодцы, – ответила уставшая Мара, подняв кружку с чаем вверх как бокал для тоста. – Спасибо вам за это. – Велика задача. – А вот, велика, – сказала она и ушла в комнату продолжать следить за Бобровым. Мара бы с удовольствием напилась, если бы под боком не сидели подчинённые и если бы она не знала наверняка, что за этой слабостью последуют страшные последствия: вот сейчас голова болит из-за бесконечной нервотрёпки и недосыпа, а как она заболит с похмелья? Бобров проснулся спустя две чашки чая и один скудный обед – Маре кусок в горло не лез, но её уговорили поесть старшина и пара болтливых и очень доброжелательных рядовых. Кажется, это вовсе не Мара устроилась в срубе нянькой для Боброва, а вся эта братия превратилась в целый отряд нянек для неё самой. И Мара была бесконечно благодарна им, хотя и не была способна выразить свою благодарность в вербальной форме. – Что сидишь? – шёпотом спросил безголосый Бобров. – Тебя караулю, – пялясь в холодный чай с дрейфующими в нём чаинками, сообщила Мара. – Я пить хочу. Мара встала и принесла ему воды в кружечке. Во избежание несчастных случаев, она поила его при помощи чайной ложки. Бобров уже устроился на своей постели, чтобы продолжить спать, а Мара устроилась на полу, когда вдруг почувствовала в себе силы говорить. – Ты когда-нибудь вспоминал о том, что было прошлым летом? Она запрокинула голову, глядя в потолок. – Ну, как не вспоминать присягу и выпуск, – беззаботно отозвался Бобров. – Ты знаешь, о чём я спросила, – пристыдила его Мара. – О людях. О смертях. О том, кто мы теперь такие. Ты думал… кто мы? – Мы – строители коммунизма. – Сам-то себя слышишь? – Я думаю, озверевшая толпа на улице – это не люди, чтобы их жалеть. И мы такие же верные граждане своей страны, как были. – И всё? Я ожидала большего. – Чего ещё тебе надо? – Неужели ты ни на секунду не сомневался? Ты стрелял? – Стрелял, – помедлив, ответил Бобров. – Одна из заповедей гласит: «не убий». – А ты что, верующая что ли? – Я думаю, заповеди следовало бы соблюдать любому человеку, который хочет остаться человеком. И тем более построить коммунизм. А я их нарушила. Я не сужу тебя, но я вот не могу перестать об этом думать. – Иди напейся. – Чтобы потом мучиться и телом, и душой? – Чтобы потом не думать. Не будь эгоисткой, Маша. Ты не одна думаешь. Все думают. Но не ноют, а продолжают делать свою работу. – Исчерпывающий ответ. – Стараюсь. – Я пойду найду кого-нибудь заменить меня. – Удачи. Я буду спать. – Удачи. Надеюсь, тебе не будут мешать воспоминания о кровавой бойне. Упырь. – Сучка. – Взаимно.