Ледоход

Снежная охотница Варук остановилась у чума Набтине и Сармы. Какой он обычный и какой особенный – и это ещё мягко сказано. Он грозно смотрел на неё в темноте и вызывал в памяти воспоминания о её последних крупных провалах. «Да-да, Варук, – говорил он, – ты не только убила собственную мать. Неужели ты забыла? Ты ещё переспала здесь с врагом, изменив своему любимому жениху, а ещё здесь ты собрала ребят перед позорным «доморощенным» бунтом. Здесь ты в последний раз видела Едэя, перед тем как заставила его поехать к чёрту на куличики через страшную бурю к твоему – теперь рогатому, – жениху». Мама, наверное, сказала бы, что жизнь вынуждает нас поступать по-разному, а без ошибок далеко не уедешь. Она бы… Варук разрыдалась и заставила себя похлопать по чумовому покрытию. – Набтине? Сарма? Это Варук. Никто не ответил. Неужели она застала их за чем-то личным? Варук смущённо сжала губы, мокрые и солёные от слёз. Она заявила Коке, что не нужна своим друзьям. Вот и доказательство глупых слов, сказанных сгоряча. Только маме она была нужна просто так, с мозгами или без, красивой или страхолюдиной, праведницей или убийцей. Хотелось реветь в три ручья и скулить, как последняя псина. В конце концов, винить во всём этом уже некого. Винить можно только саму себя. – Набтине? – громко всхлипнув, повторила Варук и ещё раз похлопала по чумовому покрытию. – Кто там? – раздался глухой голос Сармы. – Мам, это ты? Он откинул полог чума и вгляделся в лицо Варук, прикрытое темнотой, как траурной вуалью. – Нет. Это я. – Варук? – Угу. – Ты чего? Что-то случилось? Разве у нас нет ещё двух дней? – Есть. – Это Варук? – спросила сонная Набтине из глубины чума. – Да, это я. Можно, пожалуйста, у вас переночевать? – Можно, а что такое? Отец выгнал тебя из дома? – Даже это звучит правдоподобнее, чем то, что случилось на самом деле. Сарма смутился и оглянулся на свою жену. Набтине то ли пожала плечами, то ли ничего не ответила, и он впустил Варук внутрь, чтобы не вымораживать чум. Она осталась топтаться на пороге. Сарма пошёл искать для неё одеяло. Набтине встала с постели, накинула на плечи ягушку, сунула ноги в пимы и подошла к Варук. – Ты чего? – в своей типичной манере спросила она. Варук пожала плечами и шмыгнула носом. Набтине поняла, что что-то не так. – Тебя… э-э… обнять? – Нет, спасибо. Всё хорошо. – Было б хорошо, ты бы не пришла. – Я только на ночь, честное слово. Потом пойду к кому-нибудь ещё, чтобы вас не стеснять. – Ты что теперь, бездомная что ли? Варук опять пожала плечами, не в силах выдавить из себя ни слова. И разревелась – в три ручья и скуля, как последняя псина. Набтине сконфуженно обняла её, пока Сарма достал одеяло и перерывал вещи в поисках чего-то, напоминающего подушку. Набтине не умела утешать людей, и в этом-то и был её главный плюс. Она только неловко гладила Варук по спине и молчала. То, что нужно. Они с Сармой уложили её спать, запеленали в одеяло почти так же хорошо, как Серавати пеленала Малышку, и переглянулись. – Что делать? – А я-то откуда знаю! – Ты хочешь поговорить, Варук? – жалостливо спросил Сарма. – Или, может, поесть? – Нет, спасибо, – ответила она, всхлипывая. – Попить? – Нет, не надо. – Давай утром, – сказала Набтине Сарме. Он кивнул. Все улеглись спать, но ещё пару часов никто не мог уснуть: Набтине и Сарма ворочались и о чём-то встревоженно шептались – почти наверняка о ней. Варук уже было совершенно наплевать. Она лежала и смотрела в черноту прямо перед собой, глаза болели и закрывались, но душа болела сильнее, и эта боль не давала спать. Когда Сарма захрапел, а Набтине перестала тыкать его за это в бок и сама стала похрапывать, Варук вытащила из-за пазухи две шляпки тудако в мешочке, не раздумывая, сунула в рот и стала жевать. Тудако стали мягко вплетаться в её горе. В темноте перед глазами поплыли прозрачные червячки. Все поверхности в чуме зажили своей жизнью, и по ним, как по воде, побежала рябь. В голове крутился один и тот же день. День, когда она, возомнив себя чёрт знает кем, встала ночью и поехала к одной из нефтедобывающих станций. Как она отошла подальше от оленей, запряжённых в нарту, как стала читать молитву, как почувствовала воздушные потоки в небе, как призвала их себе на службу. Ей нет оправдания. И никогда не будет. Варук не могла думать ни о чём другом. Вот циклон отделяется от неё, вставая и расправляя плечи, как могучий великан. Вот Нанако соглашается помочь ей поддерживать его, пока все на станции не окажутся погребены под снегом в сорокаградусный мороз без дров. Пока они не уснут холодным мёртвым сном в своих кроватях. Вот она камлает с Нанако, Юнси и Сармой. Снова и снова. Камлает, потом идёт спать. Просыпается и снова идёт камлать. Циклон встречает её руки, как кошка встречает ласковую ладонь хозяина. Циклон трётся о них, мурлыча и извиваясь от удовольствия. Вот они пробираются на лыжах к бараку. Вот Варук смотрит в воспалённые глаза последнего выжившего нефтяника. После этого она снова и снова представляла, как мама, шатаясь, идёт в белую даль. Как ей становится холодно, как замерзают сначала пальцы на руках и на ногах. Как холод ползёт по стопам и ладоням, как горит нос, когда мама пытается его согреть. Как холод пробирается за шиворот. Как она падает от усталости в сугроб и обещает себе, что сейчас чуть-чуть отдохнёт, встанет и снова пойдёт. Как она думает о них с Кокой, о том, что она должна выжить ради них. И ради отца, потому что он так сильно её любил. Она встаёт и снова идёт. Бурчит голодный живот, во рту сухо. Она упорно не ест снег, чтобы не замёрзнуть ещё сильнее. Она пытается найти дорогу домой и идёт сначала по несколько часов, отдыхает, затем по полчаса, отдыхает, затем по несколько минут и отдыхает каждые пятьсот метров. Ветер швыряет её из стороны в сторону. Снежинки из лёгких спутниц, стукающихся о её ягушку, превращаются в пули, сбивающие её с пути. Она садится отдохнуть в последний раз и теряет сознание от усталости. Снег обнимает её. Возможно, она провела на ногах день, а может – два или три. Она молила тысячеликого духа о спасении, но он был непреклонен, потому что её дочь в те двадцать дней обрекла на смерть сорок два человека. Это была плата. За всё в этой жизни нужно платить. Варук сжалась в комочек под одеялом. Мама закрыла глаза, мечтая о тепле. Она не чувствовала рук и ног, её трясло, но вскоре прошла и эта дрожь. Она видела сны, холодные, как её тело. А может, она думала о них с Кокой и отцом. А может, она уже не могла думать. Ветер унёс её последний вздох. Её сердце остановилось. Её тело запорошил снег. Может быть, её нашли медведи. Может быть, волки. Может быть, лисы. Может быть, её медленно ели и медведи, и волки, и лисы. По очереди. А летом до её раздувшегося оттаявшего тела добрались черви, жуки и мошкара. Даже за короткое лето они успели обглодать всё, что от мамы осталось. Варук не знала, спала ли она той ночью. Но даже если она спала, то её сны были неотличимы от реальности. В каждом сне она по-прежнему помнила, что из-за неё умерла мама. В каждом сне события прокручивались по новой, как пластинка граммофона. Они никогда не останавливались, и боль ни на секунду не отступала. Кажется, Варук даже видела безжизненные глаза Хают из своих воспоминаний. Кажется, иногда они моргали. Кажется, иногда она путала их с глазами матери и с глазами мёртвых детей Коки и Салейко. А под утро ей показалось, что мама пришла к ней. Это было скорее видение, чем сон, потому что разум был слишком бодрым, чтобы видеть сны. – Я вернулась. Ты ни в чём не виновата, – мягко говорила она. – Иди ко мне, солнышко. Но у неё больше не было глаз, её зубы уже были чёрными, из её рта выползали глянцевые чёрные жуки, вокруг её шеи и рук вились мухи. Её лицо посерело, её щёки кто-то обкусал. Волосы у мамы спутались, свалялись и превратились в вонючий серый колтун. Между ними бегало что-то чёрное и шевелилось что-то длинное. Её ягушка, штаны, платье и пимы тоже почернели, на них едва можно было разглядеть красную и белую вышивку. На боку её ягушки и платья зияла дыра, которая начиналась от груди и разделяла подол надвое. Да и боком-то это было тяжело назвать, скорее, у неё не было никакого бока: ни бока ягушки, ни бока… тела. Там, где должна бы быть плоть и внутренности, не было ни плоти, ни внутренностей. На серо-коричневых рёбрах ещё висели остатки мяса, такие же серо-коричневые. Не было ни кишечника, ни желудка, ни, разумеется, кожи. И таза у неё больше не было, только широкая кость с остатками гнилой плоти. С этой кости каким-то чудом не сваливались штаны. Всюду кто-то ползал и доедал то, что на маминых костях ещё можно было съесть. Варук дёрнулась во сне, но вдруг осознала, что эта чудовищная картина её вовсе не пугает и даже не вызывает отвращения. Это же её мама. Какой бы она теперь ни была. Ведь, будем честны, Варук была так похожа на неё! У неё разлагалось не тело, а душа, и она, без сомнений, выглядела именно так. Под утро сквозь сон до Варук начали доноситься разговоры. – А она что? – Спит. Давай будем заниматься потише. Ты готов? – Я повторял твоё упражнение ночью, когда все спали. Я всё ещё ничего не слышу, когда камлаю, но могу выйти из камлания сам. – Прекрасно. Сегодня будем учить теорию. – Чево? – Ты знаешь, почему духи дают нам связь? – Не особо. Они добрые? – Едва ли. Духи позволяют нам почувствовать что-то в этом мире. Не всё, конечно. Но многое. Твой старший брат мог чувствовать человеческие тела и людей как… духов. Вроде того. Он был целителем. – Ну да, я знаю. – Целители – больше, чем просто люди, которые могут тебя вылечить. Они могут видеть сквозь одежду. – И что… они видят нас всех голыми?! – Тш-ш. Варук спит. – Прости. – Не видят. Они скорее чувствуют всё твоё тело. А твоё тело – это не одни твои причиндалы. – Набтине! Чему ты учишь детей! – А как ты предлагаешь их называть? – Ну… бубенцы, стручок… Раздался мальчишечий смех. – Не сильно лучше причиндалов. Кыш. Не мешай нам. Так вот, твоё тело – это кровь, которая бежит в жилах, сердце, которое её гоняет, лёгкие, мышцы, суставы. Твой мозг, который соображает. Наверное. Он ведь соображает, надеюсь? Сосредоточившись, целитель почувствует тебя лучше, чем самого себя. Так он узнаёт чуть больше о жизни человека. И так же он чувствует животных. Потеряв связь, он запомнит, как ценна жизнь. – Угу. – Ладно, я вижу, ты исправилась. – Не мешай воспитательной работе. Иди давай. Тебя олени на поле ждут. – Удачи, малец! – Спасибо вам. – Сосредоточься. – Я сосредоточен, мудрейшая учительница. Клянусь. – Слышу слишком много сарказма в твоём голосе. Теперь воины. Те, кого слушает небо. Они чувствуют ветер, как целители чувствуют кровь. Чувствуют облака, как лёгкие. Чувствуют тепло и холод, снег и дождь до того, как их принесёт к нам циклон. Чувствуют воду в реках и озёрах, чувствуют её даже когда она превращается в лёд. Они ощущают наш мир по-своему, но в чём-то схоже с целителями и добытчиками. – А мне-то зачем это знать? – Все это знают, и ты должен знать. Цыц. Я только разошлась, а ты меня сбил! Они ощущают мир как единое целое и знают, как он велик и как мы малы по сравнению с ним. – Теперь про добытчиков! – Мы, добытчики, чувствуем жизнь в её первобытной форме. Чувствуем растения и их корни. Можем найти жизнь в крошечных семенах. Вырастить её и продлить жизнь другим существам. Мы чувствуем то, что почувствовать сложнее всего. У цветка нет сердцебиения, как у человека, и он не ветер, который сдувает тебя с ног, правильно? – Я могу пощупать цветок. – Но если ты не добытчик, ты не почувствуешь, как нетороплива и прекрасна его жизнь. Как по-особенному он существует в этом мире. Как он питается тем, чем не можем питаться мы – светом. – Я понял. Добытчики лучшие. – Я тебя не к этому выводу подвожу. Мы чувствуем разные части одного мира. Мы разные люди, в конце концов. – И? – Не ика́й. Мы устанавливаем связь с духами – хотя, возможно, это они устанавливают связь с нами, – в отрочестве, когда пытаемся найти своё место в жизни. Когда мы ещё недостаточно зарылись в своих проблемах. Когда нам что-то ещё интересно, когда мы что-то ищем. Ищем самих себя. – Я не терялся. – Это в переносном смысле. Образно. Ты пытаешься понять, кто ты. – Я это я. – Не спорь. Ты думаешь, какой ты человек. Что тебе нравится. Кто тебе нравится. Почему. Зачем. И так далее. Понятнее? – Немного. – Ты тянешься ко всему новому. – Если оно меня не пытается съесть. – Справедливо. Потом ты вырастешь, и у тебя появятся другие цели и желания. А пока ты можешь познать наш мир. – И отдубасить кого-нибудь! – Не без этого. Это всегда большой плюс. – Ты странная. – Я твоя мудрая наставница. Не смей мне такое говорить. – Ну, мама считает, что дубасить людей плохо. А ты – нет. – Я считаю, что это весело. Не буду же я тебе врать. Маме своей не говори. Так вот… со временем ты вырастешь и погрузишься в проблемы. Но у тебя останется вот это знание о мире. Взрослые, когда вырастают, отращивают толстую кожу. Что-то в них… в нас часто ломается. Почему-то мы перестаём быть детьми. Говорят, что шаман – это тот, кто не грубеет до конца. Шаманы и шаманки внутри остаются немного детьми. – Ялька говорила, что духи просто любят детей больше, чем взрослых. – Возможно. Но мне нравится моя теория. Ты, конечно, можешь выбрать теорию Яльки, но потом не жалуйся. – На что? – На то, что кожа у тебя как у моржа. Варук разлепила веки и уставилась в покрытие чума и балку, подпирающую его. – Моржи противные. – Был бы ты целителем, ты бы так не говорил. – Сомневаюсь. Варук перевернулась на спину. Разговор прервался. Она чувствовала на себе взгляды Набтине и Нухуда, который, очевидно, пришёл к ней на утренний урок. Варук зажмурилась. Сейчас ей неизбежно придётся говорить. – Эй, доброе утро, – Набтине присвистнула. – Ого! Научи меня свистеть! – всполошился впечатлённый Нухуд. – Попозже. Варук? Ты не померла? – Нет. – Как хорошо. Ты нам нужна живая. А ещё я не хочу разбираться с твоим отцом. – Тебе не придётся, – Варук отвернулась обратно к шкурам и балкам. – Ворчи и молчи сколько хочешь. Иди только поешь чего-нибудь. Сегодня ночью важный день. – Да ладно? – флегматично отозвалась Варук. – Мы идём на поле. На одно, потом на другое, если успеем. – Я выращу там ягель для оленей! – объявил довольный Нухуд. Варук ударило осознание. – Нет, не вырастишь. – Почему-у? – разочарованно протянул он. – То есть как это?! – вскрикнула Набтине. – Нам нужно не поле. Нам нужна дорога. Иначе олени не пойдут, а останутся пережидать бурю здесь. Два дня, Набтине. Считая сегодняшний. – Два дня на что? – спросил Нухуд. – Ни на что. Иди погуляй немного снаружи, и за послушание я научу тебя выращивать грибы в форме членов. – Ты сказала члены?! – он широко распахнул глаза. – А ещё их можно есть. – Это что за грибы такие? – Варук насторожилась и села на своей постели. – Не важно. Ученик мой! Внемли! Шагом марш отсюда, взрослым надо поговорить. Нухуд нехотя натянул капюшон малицы и вышел. – Дорога? Какая? – переспросила Набтине, едва за ним хлопнуло чумовое покрытие. – Дорога из ягеля, чтобы олени шли за ним, как собаки за куском мяса. Понимаешь? У меня совсем… совсем всё вылетело из головы. Извини, что не предупредила раньше. Я сама поняла только сейчас. – Не знаю, насколько ровную дорогу Нухуд сможет вырастить. Скорее всего, мы по ней будем петлять кругами. – Постарайся. Прошу. Чтобы мы смогли пройти через коридор. Набтине вздохнула. – Пацан накамлал мне вчера три кривые кочки, ты думаешь, он создаст многокилометровую дорогу? Варук пожала плечами. Набтине вздохнула ещё раз. – Может, тогда прибережём его? Он по пути через бурю наловчится. Хоть чуть-чуть. Нельзя камлать дни напролёт, можно сгореть, а ещё спать и есть хочется! – Пастбища опустели. Олени же не воздухом питаются. Нухуд сможет создавать хотя бы небольшие полянки ягеля по дороге? – Пока он не попробует, мы не узнаем. – Хорошо. Повисла тишина. Набтине смотрела на Варук, неловко ковыряя свои ногти. Варук знала, что сейчас она задаст какой-нибудь вопрос. Она, конечно, имела на это право, но лучше бы она этим правом не воспользовалась. – Я уйду к… не знаю, к деду Кыту, наверное. Он меня не прогонит, – пообещала Варук. – Там тебя в первую очередь будут искать. – А здесь разве ещё не искали? – Салейко с бабушкой Нене приходили ещё до рассвета. Мы тебя накрыли одеялом и соврали, что тебя здесь нет. Не знаю, правдоподобно ли мы врём, но они не стали обыскивать чум. – Спасибо. – Пожалуйста. А теперь скажи, что происходит. Это что, часть плана, о которой мы не знали? Варук покачала головой, упала на тюк, что прошлой ночью служил ей подушкой, и с головой накрылась одеялом. – Я ещё посплю. Набтине явно не собиралась настаивать на продолжении разговора и требовать от неё ответов. – Иди сначала поешь. – Не могу, меня тошнит. – Ты беременна или наелась тудако? – Тудако собирают только летом, а Глеба я просила не… – Ясно. Не продолжай, избавь меня от подробностей. Лежи, я принесу тебе чаю с сахаром.

*

Безмолвный страж У ефрейтора Анфилатова была книжечка повестей и рассказов Куприна, и, на свою беду, рядовой Бережных обнаружил её на кухне в срубе среди вещей, при помощи которых караульные и дежурные коротали время, когда не спали, как убитые. Чего туда только не натащили: три колоды карт, коробку шашек, нарды, малюсенькую коробочку с малюсенькими шахматами, пять игральных костей, бочонки и карточки для лото, картонку с дорожками для игры в скачки, фишки домино, бирюльки, свистульку, губную гармошку! А также сигареты, спички, папиросную бумагу, портсигар. На подоконнике уже неделю пылились «Братья Карамазовы», «На дне» и тот самый Куприн. Бережных взял «На дне», потому что про Максима Горького слышал больше, чем про остальных. Взгляд гулял по страницам, пока не наткнулся на слово «батюшка». Что-то помешало читать дальше, и Бережных даже знал, что именно, но не хотел об этом думать. Бабушка сказала бы, что им бес овладел – она редко объясняла жизненные неурядицы иначе. Бес попутал. Бес с тобой. Бес тебя знает. Бес дёрнул. Иди к бесу. Какого беса! Реплики диалогов скакали перед глазами. Книга была отложена. Затем он потянулся к «Братьям Карамазовым». Скрипнула дверь в комнатку Боброва. Бережных замер и поднял глаза на Аллу, прикрывающую за собой дверь. – Какой интересный выбор, – негромко сказала она и села за стол напротив него, – для того, чтобы впасть в меланхолию. Бережных виновато отдёрнул руку от «Братьев Карамазовых». – Почему? – Достоевский вообще чтиво невесёлое. Если хочешь отдохнуть, а не устать – лучше не надо, – она улыбнулась, положила на стол тетрадь, которую держала подмышкой, и раскрыла на странице, которая была заложена карандашом. Бережных скрестил руки на груди и откинулся на бревенчатую стену у себя за спиной. Прикрыл глаза и попытался задремать. Делать больше нечего. Не предлагать же Алле перекинуться в картишки! Для азарта нужно играть на деньги, а играть на деньги с такой образованной и культурной девушкой – форменное бесстыдство. Дремота не приходила. Бережных открыл глаза и упёрся взглядом в стол. Раз за разом, день за днём он убеждался в том, что не способен сохранять спокойствие рядом с Аллой. – Хочешь… – он прочистил горло и сделал паузу, – поиграть в шашки? Бережных осторожно поднял глаза и пересёкся взглядом с Аллой. – У меня тут небольшое дело, нужно разобраться с ним, и тогда обязательно сыграем. Алла уткнулась в тетрадь. Она писала, крепко сжимая в руке карандаш и низко наклоняясь над тетрадью. Создавалось впечатление, что она писала не карандашом, а своим носом. Бережных нервно вздохнул. – Можно спросить? И я больше… э-э… не буду тебя отвлекать. – М-м? – Алла не подняла носа от тетради. – Что из этого мне почитать, что не тоскливое? Алла незамедлительно оторвалась от листа и посмотрела на книги на подоконнике. Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы сделать вывод. – «На дне» или Куприна? Куприн. – Правда? – Да. Полистай, там есть очень интересные вещи. Я навскидку только «Олесю», «Гранатовый браслет» и «Куст сирени» помню. Последний – умора. А «Гранатовый браслет» очень понравился моей маме. – Там сложно? – Нет, я бы не сказала. Он реалист, а не пессимист. Бережных кивнул и с облегчением потянулся за Куприным. Наконец-то можно брать книгу без опасения, что не сможешь её понять. Он нашёл в оглавлении страницу, пролистал до «Гранатового браслета» и принялся читать. Взгляд перестал праздно гулять по буквам и останавливаться на случайных словах, которые вызывали давно похороненную в душе боль. Алла посидела над своей тетрадкой с полчаса, потом встала и ушла в комнату Боброва – в тот день она была дежурной. Она вскоре вернулась, чтобы налить Боброву чая с сахаром и принести немного супа. Бережных читал, положив книгу перед собой и не двигался, пока не приходило время перевернуть страницу. Он страшно боялся, что излишние телодвижения выдадут проницательной Алле все его мысли. А он думал о том, что она в соседней комнате кормит с ложечки этого «симпатичного бессознательного овоща» или, ещё хуже, перевязывает его, любуясь его мышцами. Вот у него, у Бережных, мышц гораздо больше и что? Кто-нибудь обращает на него внимание? Нисколько! Как будто его тут и нет! «Теперь во мне осталось только благоговение, вечное преклонение и рабская преданность. Я умею теперь только желать ежеминутно Вам счастья и радоваться, если Вы счастливы», – писал княгине Вере некто Г.С.Ж. Бережных качнул головой. Он бы никогда не стал, как герой повести, писать навязчивых писем и дарить Алле браслеты – денег у него едва хватало на собственные скромные нужды и на какую-никакую помощь родителям, – но товарища Г.С.Ж. ему было по-человечески жаль. И ещё ему было жаль самого себя. Он положил раскрытую книгу на стол корешком вверх, чтобы не потерять страницу, встал и заглянул в комнату Боброва. Бобров не спал, а улыбался, Алла что-то негромко ему рассказывала, расставляя на табуретке чай и суп. От этой картины захотелось убежать как можно дальше. Глупый дурак. Глупый! Умных дураков не делают! Бережных закрыл за собой дверь, прежде чем его заметили, вернулся на свою скамейку и стал читать с ещё большим усердием. Каждая новая страница выводила его из себя: герои, сплошь дворяне-чистоплюи, рассказывали разные истории любви. Какая ерунда эти лоботрясы с их глупыми сказками и «бивуачными приключениями»! Однако девать стыд, унижение и ярость было некуда, а Бережных был хорош только в одной науке – в науке всё держать в себе. Нельзя точить лясы. Потом люди будут точить лясы о тебе, любителе поточить лясы! «Любовь должна быть трагедией!» – заявил дедушка княгини Веры, размышляя о браке. Бережных аж передёрнуло от возмущения. Что за вздор! Трагедия – это последнее, чего ему хотелось. Наоборот, он мечтал только о спокойном, счастливом конце и о словах автора в конце: «Жили они долго и счастливо и умерли в один день». Бережных встал, походил из стороны в сторону, накинул шинель, вышел на улицу, обошёл кругом дом, вернулся за стол и снова уткнулся в книгу. Бережных так погрузился в чтение, что впервые за день не заметил, как Алла вышла из комнаты и поставила на стол наполовину полную тарелку с супом и пустую чашку из-под чая. – Что, Тимофей Гаврилыч, понравилась вам книжка? Бережных от неожиданности едва не упал со скамейки. – Да. Алла рассмеялась. Она смеялась скромно и изящно. У Бережных ёкнуло сердце. Боже милостивый! Чем она не княгиня, товарищ Куприн? – Тогда не буду отвлекать. Но не мог бы ты посидеть в комнате? – Конечно, – сказал Бережных; внутри у него что-то дрожало, как будто он промёрз до костей. – Только не фыркай слишком громко, – Алла улыбнулась. – Разбудишь человека. Бережных тупо моргал, глядя на неё. – У тебя очень недовольное лицо. И ты фыркаешь, когда кто-то упоминает Толю. – Это… неправда. Значит, он – Толя, а я – Тимофей Гаврилыч?! Бережных показалось, что его кто-то ударил по лицу. Может, он, как телеграфист Желтков, просто обуза, несчастный страдалец и посмешище? Может, ему всю жизнь суждено восхищаться кем-то и никогда не прикоснуться к этой девушке, потому что она гораздо выше и прекраснее, и умнее его, а он своими большими лапами только всё портит? Может, ему тоже покончить с собой, а в предсмертной записке соврать, что это из-за долгов? Бережных отвёл взгляд и ретировался в комнату первого в своей жизни злейшего врага. Бобров, он же злейший враг, приоткрыл один глаз, проследил за сменой «караула» и вернулся ко сну. Бережных сел на табурет у него в ногах и уткнулся в книгу. Вот княгиня Вера пришла проститься с телом Желткова, вот поцеловала его в лоб, вот вернулась домой, и пианистка стала играть ей что-то, что заставило её вспомнить о несчастном телеграфисте, который, на удивление, научился быть счастливым в своём несчастье. Вот Вера сидит в саду и повторяет: «Да светится имя Твоё». Именем Аллы тоже было бы очень легко молиться. Оно такое плавное и нежное, и когда его произносишь, оно словно гладит твой язык. Хотя это именно Аллу, солнечное творение с веснушками на лице, хочется гладить. Её макушку, щёки, шею и плечи, и, ну… Бережных представил себя мертвецом, которого Алла, как княгиня Вера – Желткова, целует в лоб, и шмыгнул носом. Из его глаз сбежали две слезинки, которые он не смог себе подчинить. Они отрезвили его. Он сел прямо, вытер рукавом щёки, часто поморгал и закрыл книгу, будь она трижды проклята! И всё же, сидеть без дела было скучно. Бережных открыл оглавление и вздохнул. Есть ли в книжке хоть один рассказ, хоть одна повесть, которая скажет ему, как завоевать Аллу? Хоть один практический совет, отличный от совета бедного телеграфиста – застрелиться! Почему он должен застрелиться? Ему хочется сделать что-то полезное, а не кончать с собой! Но о таком, должно быть, книжки не пишут. Должно быть, все и так всё знают, одному только Бережных невдомёк, как поступать, когда смотришь на очаровательную Аллу и хочешь упасть к её ногам, желательно так, чтобы её не напугать. Через три часа бездумного чтения случайных рассказов – Бережных больше не решался эмоционально вкладываться в чужие переживания, – Алла снова погрела Боброву суп, и совместными усилиями двух нянек больной был накормлен и напоен. Алла снова вернулась за стол. Бережных сел напротив неё, достал шашки и проиграл сам себе. Спустя целую вечность Алла расправилась с тем, что писала в своей тетрадке, и посмотрела на него. – Я умею гадать на любовь! – радостно заявила она. Бережных ничего не сказал. – Эй, Тимофей Гаврилыч, я с тобой разговариваю. Хочешь, погадаю? – Да чего там гадать, – он попытался улыбнуться так же легко и непринуждённо, как она, но потерпел поражение. – Как это чего? Чтобы делать что угодно, но не спать на посту. А это дело обычно вызывает бурю эмоций. Мы с соседками по общежитию этим занимались. Ухохотались. – Не надо. Энтузиазм Аллы угас. – Ладно. А я-то надеялась выведать, кто на уме у грозного рядового Бережных. – Я не грозный. – Правда? Бережных качнул головой. – Как тебе «Гранатовый браслет»? – Кончать с собой – это трусость. Алла вскинула брови. Его реакция её определённо впечатлила. – А как бы ты поступил? – Вообще не так. – Как? Не точи лясы. Не точи лясы. Не точи грёбаные лясы! – Разве это не дело чести? – Алла снова попыталась чего-нибудь от него добиться. – У мертвеца никакой чести не останется. – Ты прав, – неожиданно признала Алла, сложила руки на столе и опустила на них голову. Её весёлая маска треснула. Как он не подумал, что у неё тоже могут быть свои скелеты в шкафу? Эгоист. Дурак. Нельзя думать только о себе. – Всё хорошо? – спросил Бережных и сразу же почувствовал себя лучше. Ему и вправду хотелось услышать, что с ней не так. Вспоминает ли она Германию, мысль о которой почему-то так сильно её ранила? Или что-то ещё? Мысленно Бережных уже рвался помочь ей, только бы она позволила себе помочь! – Всё плохо. – Почему? – Вот возьму и не отвечу, почему. Ты же на мои вопросы не отвечаешь. – Может, тебе нужна помощь? – Может, и тебе нужна помощь? – Не знаю. – Я не думала, что мы застрянем здесь так надолго. Я надеялась, что смогу… сделать кое-что ещё, пока я здесь, на полуострове. – Что? – Не важно. Я могу тебе доверять, Тимофей Гаврилыч? Я могу рассказать тебе то, о чём ты вообще никому не имеешь права говорить? Бережных заторможенно кивнул. Его чутьё могло его подводить, но ему казалось, что Алла… доверяет ему? Только бы она не сказала сейчас: «У меня есть тайные чувства к симпатичному бессознательному овощу». Он готов был сделать для неё что угодно за исключением выслушивания тирады о любви к другому. Пожалуйста, не говори, что ты любишь кого-то другого! – Мой папа где-то в немецких застенках, а я не могу ему помочь. Не этого Бережных ожидал, когда Алла спросила, может ли ему доверять. Кажется, это в сотни раз хуже, чем любовная тирада. – Гу-Гэ-Бэ следит за моей мамой и не сегодня, так завтра обязательно арестует. Бережных в ужасе раскрыл рот. – Одна моя родина не видит во мне человека, а другая моя родина считает, что, раз я жила за рубежом, то я угроза для светлого коммунистического будущего. У него была куча вопросов, на которые он хотел бы получить ответы, но какие вопросы вообще уместны, когда слышишь такое откровение? Ведь он и сам солдат ГУГБ. Разве он мог на что-то повлиять? – Что случилось с твоим отцом? – Не выпустили из страны. Нас с мамой выпустили, а его нет. – И где он, говоришь, находится? – Не знаю. Скорее всего, в концлагере. – Где? – Ну… – Алла впервые на памяти Бережных не знала, как что-то кому-то объяснить. – Лагерь. У нас туда ссылают за проступки. Кажется. Там – за то, что ты еврей. – А, – только и смог выдать Бережных. – Я слышал. Кажется, слышал. Или читал. Они там ненавидят вас. – Ну, нас и здесь-то не любят, – Алла горько усмехнулась. – Но там всё гораздо хуже. Там мы не люди, а грязь. Я даже вспоминать не могу. – Я понимаю. Прости. Алла закрыла глаза. – А когда вы приехали? – Три года назад. Я успела аспирантуру… почти закончить. – Я могила, – невпопад вставил Бережных. Алла слабо улыбнулась и кивнула. – Спасибо. Я никому не говорила. Три года… – она покачала головой, её улыбка погасла. – Я просто хочу перестать скрываться. Я люблю эту страну. Люблю Москву, люблю Ленинград, люблю каждый маленький и большой город, в который приезжаю, люблю деревни, даже те, в которые можно только прилететь на самолёте или приплыть на лодке. Она на мгновение сжала губы и покачалась из стороны в сторону. Её руки лежали на скамейке, и она зачем-то положила их под бёдра и прижала ладони к сиденью. Наверное, тоже пыталась справиться с нервными жестами, чтобы казаться спокойной. Ещё она точь-в-точь как Бережных вдруг стала бояться посмотреть в глаза собеседнику. – Я никогда не думала, что скажу такое. Слишком много пафоса. Я же не Пушкин, в конце концов. И я здесь жила лишь время от времени, по году или по два, когда у папы была здесь работа, – Алла вздохнула. – Я не провела здесь всю жизнь. Я не полюбила это место просто потому, что у меня не было выбора. Бережных стало немного обидно. Может, он тоже любит свою родину, по-странному, с кучей оговорок – из понятия родина он непреклонно исключал своего отца и приевшуюся взгляду родную деревню под Костромой, – но ведь он любил её не потому, что не знал ничего другого! Он любил свою страну вовсе не из-за того, что был обречён прожить в ней всю жизнь, как цепной пёс – у конуры во дворе! Его страна – великая и прекрасная, самая большая в мире, самая правильная и справедливая, свергнувшая царя-деспота и уничтожившая тех, кто веками владел людьми как рабами. Людьми вроде Бережных, его родителей, его братьев, его односельчан и сослуживцев. В этой стране было чем гордиться, и он отказывался верить в то, что «любовь без выбора» была хуже, чем любовь тех, кому удалось пожить заграницей. – Я думаю, любовь не даёт нам выбора. Если ты выбираешь, кого любить, это не любовь, – произнёс Бережных. Алла задумалась. – Знаешь, ты прав. – Что? Второй раз за разговор! Такого не может быть. – Я сказала всё неправильно. – Нет, я не это имел в виду… – Нет, ты прав. Я хотела сказать, что видела более красивые страны, более известные города, более вежливых людей и прочее, но всё равно хотела вернуться сюда. Просто потому что любовь не выбирают. – Моя мама сказала бы: «Любовь зла, полюбишь и козла». Алла рассмеялась. – Действительно. Любой хозяин козла хочет, чтобы у него был лучший козёл на свете. И если у него есть такая возможность, он делает всё, чтобы козёл был счастлив. Но иногда козёл его за это ненавидит и бодает. – Чокнутый козёл. – Скорее чокнутое государство. Бережных нахмурился. – Как ты можешь так говорить? – Ты прав насчёт любви к стране. Но, любя страну, любить государство не обязательно. – Это одно и то же! – возмутился Бережных. – Нет. К сожалению или к счастью, это не так. Бережных был возмущён до глубины души. – Я не понимаю. – Страна – это города, деревни, леса и поля. И, что самое главное, люди. Государство – все, кто ими управляет. Государство – это машина с шестерёнками, которая нас сортирует, как детали на фабрике. Поверь, я испытала это на своей шкуре. Я была бракованной деталью. – Это в Германии, может быть, так, а здесь – нет! – Помнишь, о чём ты спорил с Есяконе? Он помнил. Может, он был дураком по сравнению с Аллой или железной женщиной, но у него была прекрасная память! – Паспорта. Кто-то их достоин, кто-то – нет. Партийная верхушка летает на самолётах, а крестьяне не могут уехать из колхоза. И, наверное, много чего ещё. Тебя и Мару отсортировали в ГУГБ. Меня – в университет. Глеба почти по рождению определили в партию. А кого-то другого, вроде моей матери, отсортируют в лагерь. Я знаю. У меня двадцать однокурсников пропали за эти три года. Хорошо думаешь? Ты враг. Не родился скроенным по лекалу «истинного арийца» или «истинного коммуниста»? Враг. Мыслишь не так, как все? Враг. Хочешь что-то поменять? Враг. Любишь ли ты свою родину? Любишь? Целуй ноги власть имущим. – Никто никому не целует ноги! – Любишь родину? Будешь любить её и в лагерях. На голодном пайке. В минус тридцать. Копая очередной канал, строя дорогу, добывая руду бесплатно годами. В глуши, откуда ты можешь никогда не вернуться к семье. Я слышала эти истории. Я читала письма тех, кто туда попал. И это ещё те, кому повезло, потому что их не расстреляли. – Хватит. – Я бы тоже хотела, чтобы всё это прекратилось. И в Германии, и в ФСР. Людей нельзя делить на правильных и неправильных. – Есть преступники, они должны быть изолированы. Ты что, защищаешь преступников? – Слова – не преступление, если это не клевета. – Слова против своей страны – тоже клевета. – Если я скажу тебе, что у тебя шнурок развязался, я что, по-твоему, клеветой занимаюсь? Я просто хочу, чтобы ты не упал! – У меня нет шнурков. Я в валенках. – Ты меня понял! – Если честно, я ничего не понял. Алла снова опустила голову на свои руки. – Я просто хочу, чтобы жизнь перестала быть такой. – Какой? – За слова нельзя наказывать. За то, что ты жила заграницей, нельзя наказывать. Моя семья служила этой стране тридцать лет. А теперь мою семью разорвали на части и разбросали по свету. Это несправедливо. Такого быть не должно. – Издержки высокого статуса, – пробормотал Бережных. – Спасибо, – язвительно ответила Алла. – За что? – За то, что в очередной раз доказал, что я между молотом и наковальней. Бережных не знал, что на это ответить. Всё внутри восставало против жестоких слов Аллы. Ему хотелось сказать, что люди должны во что бы то ни стало продолжать служить своей стране, что иначе всё развалится, что партия знает, что делает, а ГУГБ всего лишь ищет предателей и шпионов. Но он не чувствовал в себе прежней уверенности. – Это просто жизнь, – всё, что пришло ему в голову. – Жизнь несправедлива. Алла вздохнула. – Если Бобров слышал, что ты говоришь… – начал Бережных. – Мне надоело бояться. – Если часто говорить то, что ты говоришь мне… – он на пару секунд замолчал, ища верные слова, – …можно быстро оказаться там, где оказались твои однокурсники. – Я знаю. Но я как кошка. У меня девять жизней. – У тебя нет хвоста и шерсти. – Не беда, я умею мурлыкать и вылизываться. Бережных улыбнулся. – Пойду проведаю больного. Алла встала, он проводил её взглядом, нервно кусая губу. Теперь Алла пугала его ещё больше. Про таких, как она, на инструктажах говорили: «Слишком много знает». Хотя ни он, ни его сослуживцы никогда до конца не понимали, что это значит. Знает слишком много, значит, обязательно расскажет всё врагу? Знает слишком много, значит, расскажет всё простым гражданам? Будет кем-то манипулировать, кого-то саботировать? Бережных прислушался. За стенкой Алла беззаботно трещала с Бобровым. Бережных выглянул в окно – вдалеке виднелись случайные прохожие, хасава занимались своими делами, в поле зрения ни караульных, ни Анфилатова, ни старшины. Бережных, чувствуя себя одновременно героем и предателем, подтащил к себе Аллину тетрадь и пролистал волнистые исписанные страницы. Алла писала по-немецки. Бережных не знал немецкий, но знал, что в нём была одна странная буква, похожая на букву «В» с хвостиком, уехавшим далеко вниз. По этой букве он и опознал язык, на котором Алла делала записи. А зачем патриотке писать на чужом языке? Алла достаточно хорошо владеет русским, у неё нет ни капли акцента! И он не раз видел, как другие записи она вела по-русски. Бережных проверил первую и последнюю страницы тетради. Между первой страницей и обложкой он обнаружил сложенный вчетверо листок. Бережных развернул его, и листок оказался топографической картой побережья Карского моря с кучей заметок и цифр, напоминающих координаты. Это зрелище мгновенно отрезвило его, внутри будто проснулся ответственный и исполнительный солдат, точно знающий, когда следует бить тревогу. Сейчас. Дрожащей рукой Бережных пролистал чистые тетрадные страницы. Между ними прятались линованные листочки, слова на которых были отпечатаны на машинке. Тоже по-немецки. Телеграммы. Даты получения – с января по первые числа марта тридцать девятого года. Какого беса… Скрипнул стул в соседней комнате. Алла сказала Боброву: – Да-да, конечно, сейчас! Бережных закрыл тетрадь и оттолкнул к краю стола, где она и лежала. Поправил карандаш, покатившийся к подоконнику. – Карандаш чуть не упал, – сказал он вошедшей Алле. Она кивнула и пошла ставить чайник. – Будешь чай? – Алла открыла дверцу буржуйки, подкинула дров в огонь и закрыла её, затем зачерпнула ковшиком воды из ведра у двери и налила в чайник. – Сначала покурю. Каждое её действие, лёгкое, обыденное, вызывало мурашки. Теперь за каждым движением и словом Аллы Бережных видел подлость и предательство. Ему было больно. Очень больно. Он не знал, откуда исходит боль, и был уверен, что по-прежнему находится в идеальной физической форме, но простая задача встать со скамейки превратилась в титанический труд. Бережных вышел на улицу и глубоко вдохнул морозный воздух, чтобы остыть и прочистить голову. Потоптался на крыльце и вошёл обратно. – Я добегу до Яров. Забыл спички, – бросил он Алле. – К чаю вернусь, – добавил он и хлопнул дверью. Только по дороге к малому чуму он понял, что сказал глупость. Спички лежали на подоконнике в срубе и ещё три коробка стояли друг на друге около буржуйки. Бережных подавил желание стукнуть себя по лбу. Алла пыталась подорвать его доверие к партии, к ГУГБ и к своей стране! В этом не было никаких сомнений. Она давила на жалость, рассказывая об отце и матери, когда никто больше, ни Мара, ни Глеб, не распространялись о своей семье. Один из начальников в райцентре о чём-то говорил с ней наедине. И Алла без труда собирала и разбирала автомат. С первого раза и без подготовки это ни у кого не получается – Бережных по себе знал. Значит, она владела оружием. У неё были загадочные немецкие телеграммы. Она вела отдельный дневник на немецком. Она была самой болтливой, но когда он впервые спросил её о Германии, она бросила что-то о парках и хлебе и подозрительно притихла. Бережных летел на своём гневе как на крыльях. В малом чуме был Глеб. У него на коленях лежала карта месторождений, но он отвлёкся от неё и бессовестно читал Жюля Верна, которого стащил с подоконника сруба, как Бережных – Куприна. – Тимофей Гаврилыч, ты должен быть на дежурстве. Или мне угрожает какая-то неведомая опасность и ты примчался меня спасать? – Где Мара? – Бережных прокашлялся. – Мара Григорьевна. – Там девчонка Яров пропала, Кока заходил, она пошла её искать, а потом, дай бог, пойдёт делать обход. Век бы её не видел. А что? – Ничего, – он отдышался и стащил с головы шапку. – У меня есть нехорошие подозрения. – Да ну? Я не отлыниваю, честное слово. Я тут… с картой… серьёзными вещами занимаюсь. Даже если на первый взгляд так не кажется. – Что? Нет. Другие подозрения. Разрешите без разрешения соответствующих органов обыскать вещи товарища Кауфман. – Товарки Кауфман, – полушутя поправил Глеб. – Зачем? – Надо. – Этого аргумента мне мало. – Я думаю, она немецкая шпионка. Глеб прыснул. – Нет. – Да. – Да нет. – Да! – С чего ты взял? – У неё немецкие телеграммы. В одной тетради она всё пишет по-немецки. И там у неё собственная карта с какими-то пометками. – Карта месторождений? А почему бы ей у неё не быть? – Нет, там нет месторождений, там пунктиры идут по морю. И подписи тоже на немецком. – Ты полагаешь, что наша разведка настолько… гм… неосмотрительна, что послала на секретное задание иностранную шпионку? – Время бежит. Она думает, я пошёл за спичками! Но в срубе есть спички! – Слушай, это серьёзное обвинение. – Поэтому нужно как можно скорее его подтвердить или опровергнуть. Глеб раздумывал над его безумной просьбой. – Я доверяю Алле. – Я тоже. Но не слишком ли она чиста и невинна? Глеб сморщился, отложил карту и книгу и внимательно посмотрел на Бережных. – Друг мой, – высокопарно начал он, – бывает так, что люди всячески отрицают свои чувства и пытаются их подавить, потому что они приносят только страдания… – Ты думаешь, я схожу с ума от каких-то там чувств?! – не выдержал Бережных. – Нет, я выдвигаю некоторые предположения, – деликатно поправил его Глеб. – Не бывает такого, чтоб люди относились хорошо к другим людям без причины! – Я бы возразил, но моя девушка превращается в ангела во плоти, когда ей что-то нужно – и кто я такой, чтобы это отрицать? Может быть, ты слишком жесток к себе? Может быть, у Аллы есть обычные человеческие причины хорошо относиться к другим людям? Эмпатия, дружба… чувства? Бережных гневно тряхнул головой, стащил с ног валенки и подошёл к чемоданам Аллы. Один из них вечно лежал открытым, потому что закрыть его было физически невозможно: вещей в него было навалено с горкой. Одежда, платки, тряпки, тетради, пучок карандашей, связанных лентой, пара серьёзных учёных книг, листочки, открытки, замотанное в бумагу мыло, кулёк замёрзших сухофруктов, которые она продолжала жевать каждый вечер, но всё никак не могла доесть. Голова гудела. Как так вышло, что Бережных знал всё о её вещах? Почему он помнил эти дурацкие сухофрукты? Потому что она однажды предложила ему ледяную курагу? – Тимофей Гаврилыч, хочешь мороженого? – она рассмеялась. – Распоряжайся зубами правильно, ломай их об это! А не об строганину. В первом чемодане трудно было что-то спрятать, он всегда стоял на виду. Бережных осторожно перерыл вещи, боясь наткнуться на нижнее бельё. Глеб ничего не говорил. Бережных открыл второй чемодан. В нём были аккуратно уложены два платка. Бережных убрал их в сторону. Под платками прятался совершенно футуристический механизм, словно похищенный из романа Жюля Верна. Лучше бы Бережных наткнулся на кучу нижнего белья и испытал жгучий стыд от того, что рылся в вещах девушки, которая ему нравится. Лучше бы он оказался параноиком. Лучше бы Алла обиделась на него, а Глеб покрутил пальцем у виска. Бережных тяжело вздохнул и опустился на колени. Глеб заметил его ступор, подошёл и заглянул в чемодан с высоты своего роста. – Похоже на радиоприёмник. – Уверен? – Ну, вон катушка, приёмник и вот эта штука, как её там… Правда, приёмников, которые можно носить с собой, я ещё ни разу не видел. – Я тоже. – Неужели они там, в ГУГБ, ничего не знали? Такие связи невозможно скрыть! Ведь досье было на каждого из нас. Я видел папки своими глазами и читал характеристики. Как..? Действительно, как Бережных мог хоть на секунду поверить, что хоть кто-то в этом мире может искренне проявить к нему интерес? – Знаешь, когда Бобров только очнулся, а ты обиделся, что Алла с ним нянчится, и ушёл… Бережных бросил на Глеба холодный взгляд. Хотя, честное слово, пусть думает, что хочет. Не хватало ещё поддерживать его глупые шутки. Хватит. С него, чёрт побери, хватит. – …Бобров сказал, ему кажется, что убийцей была женщина. Ну, неудавшейся убийцей. Если бы человек был уверен в своих действиях, ударил бы раза четыре. – От этого мне не легче. – Да. Но горькая правда, как правило, лучше сладкой лжи. Как правило, – Глеб подобрал Аллины платки, накрыл ими приёмник и закрыл чемодан. – Бери спички и возвращайся. Я подумаю, что с этим делать. И что делать с ней.