Ледоход

Блаженный пророк Когда на третий день надежда прорваться сквозь метель стала казаться наивной несбыточной мечтой, Едэй почувствовал, как ветер, дующий в лицо, слабеет, а поток снежинок в воздухе редеет. С каждым пройденным метром – олени устали и едва переставляли ноги, Едэй их больше не подгонял – воздух становился чуть более прозрачным. Снежная пелена рассеивалась. Едэй слез с нарты, взял головного оленя в упряжке под уздцы и повёл вперёд. Олени тащились не быстрее, чем он, несчастное двуногое создание, и вместе они поднялись на холм и стали спускаться в белую долину, с одной стороны укрытую грузными серыми горами. Едэю показалось, что он спит. Он три дня не видел ничего дальше своего носа, а теперь смотрел на горы и видел каждый камушек, каждый уступ и выступ, каждую трещину, каждый валун на склоне. Впереди, как и полагается, тянулся горизонт, где тёмное небо встречалось с белым полем, а не белый воздух – с белой землёй. Олени приободрились. Едэй присвистнул. – Вот мы и выжили, друзья мои. Олени поплелись дальше. Через полчаса они выдохлись и заупрямились. – Кто я такой, чтобы вам указывать? – пробормотал Едэй, распряг их и стал ставить палатку. – Я бы тоже на вашем месте был недоволен. Долина была хорошо известна всем хасава. Традиционное место встречи с вольными кочевниками. Иногда с ними встречались чуть севернее или чуть южнее, но место оставалось неизменным. У Едэя получилось. Он пришёл. Но придут ли вольные кочевники?.. Он вырыл в снегу яму, положил немного дров, развёл костёр – получился нехитрый очаг в центре маленькой палатки из шкур и брезента. Тепла очага не хватало, чтобы как следует согреться, но хватало, чтобы выжить. Вместо постели – нарта, вместо подушки – последние три тюльки дров, вместо одеяла – собственная малица. Вместо ужина – солёный кусок оленьего мяса, подогретый над огнём. Олени шуршали снегом снаружи, пыхтели и укладывались спать. Едэй не боялся, что они уйдут – за эти шесть дней они стали его друзьями, а он всегда доверял своим друзьям. Друзья его не бросят. Чтобы не заскучать в дороге, Едэй стал придумывать своим новым друзьям имена. Большой бурый олень – головной в упряжке – стал Крепышом. Двух сероватых Едэй, как ни старался, не мог различить, поэтому он пронумеровал их и нарёк Тягачом Первым и Тягачом Вторым. Ещё у одного было разодрано ухо, поэтому он, разумеется, назвал его Хвостиком, а у другого смешно дёргался хвост и Едэй решил, что обязан назвать его Копытце. – Потому что ваши несовершенства ничего не говорят о вас! И я не люблю говорящие имена, – сказал он им тогда, олени в ответ потрясли головами с короткими рожками. Едэй улёгся на нарту, поджав ноги – иначе они свешивались – и широко зевнул. Иногда он засыпал сидя на нартах и не мог уснуть, лёжа в палатке. Что за глупые шутки с ним играло его тело? Ведь и оно само, и его хозяин прекрасно знали, что они смертельно устали. – Раз, два, три, в твоём чуме две двери, – забормотал Едэй, прикрыв глаза. – Раз, два, три, одной нету, посмотри. Шепчет мягкий мох ногам, ты читаешь по слогам в старой книжке лес и мишки… Получалась какая-то идиётская детская считалочка, но Едэй был совсем не против – в детстве он любил считалочки. – Шишки прячут шишкинят, оленихи – оленят, кто останется снаружи, тот помрёт от зимней стужи, – Едэй улыбнулся собственной чепухе. На пятый день пути он перестал чувствовать усталость и голод так, как чувствовал раньше. Спать, конечно, по прежнему хотелось круглые сутки, но в руках, ногах и голове появилась удивительная лёгкость. Пока он сидел на нарте или толкал её сзади, чтобы оленям было легче тащить тяжёлую поклажу, он не ощущал усталости, а когда много часов спустя ложился спать, неожиданно обнаруживал, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Отправляясь в дорогу, он был пленником своего страха, но, не пройдя и полпути, неожиданно привык к постоянному холоду и постоянному движению и напрочь забыл о медведях. – Да-а, – протянул он, ёжась на нарте. – Теперь я настоящий кочевник. А найдёт ли его вольное стадо или нет, не имеет значения. У него были три последние тюльки дров. За следующий день они с оленями пересекут долину, а дальше у них останется дров на один ночлег и еды на два приёма. Если вольные кочевники не окажутся здесь каким-то чудом, Едэю будет суждено замёрзнуть насмерть или превратиться в ужин для диких зверей. Но ничего страшного. Ничего нет страшного в том, чтобы плутать по тихой снежной бесконечности, пока не ступишь в мир по ту сторону и не сольёшься с тысячеликим духом. Или пока тысячеликий дух в облике зверя сам не придёт к тебе, чтобы забрать твою душу силой. – Это путь человека, – Едэй кивнул сам себе. – Я могу сломаться здесь, тогда я буду целым там. Кто останется снаружи, тот помрёт от зимней стужи. Он опять улыбнулся. На язык стали проситься новые рифмы, и он послушно бормотал их, застряв на границе сна и яви: – Стужа, словно мать родная, запоёт тебе, качая: славно, маленький, пожил, в нарте ездил, лёд долбил, но совсем в конце пути света будет не найти. С неба упадёт яйцо, пламя обагрит лицо, ступишь на чужой корабль, чёрный дым и черна даль. Прутья клетки рёбра жмут, как огромный серый спрут. Волны плещутся об борт, да начнётся ледоход… Едэй снова зевнул и благополучно забыл считалочку. Её запомнили только красные угли в очаге, снег на полу палатки и слабый ветер, гладивший её полог снаружи. «Вот бы сейчас уснуть навсегда», – подумал он и с этой мыслью погрузился в глубокий сон. Снаружи усиливался ветер. Должно быть, начиналась новая снежная буря.

*

Снежная охотница – Девочки, честно, я скучал по вашим безумным планам, – Сарма усмехнулся. – Но я буду постоянно молиться, чтобы никто не умер. Я за любое безумие в пределах разумного, так что будьте поосторожнее, хорошо? – Я не девочка, – пробормотал Нухуд. – Это не значит, что мои слова к тебе не относятся, молодой человек. Набтине улыбнулась. – Конечно, папа-медведь. Поцелуй жену на удачу, – она потянулась к нему, и Сарма коротко поцеловал её. Варук отвернулась. Сарма заменял голос разума в отсутствие Нанако, а думать о Нанако сейчас – всё равно, что ковырять старую рану прямо рядом с новой. Это уже слишком. Если она будет пытаться одновременно винить себя во всех своих грехах – она не сможет даже вставать по утрам. Один грех за раз. До поры до времени посыпаем голову пеплом, думая о маме – потом как-нибудь разберёмся. Выбора нет, нужно одновременно ненавидеть себя и идти дальше. Она – воин и шаманка, уж как-нибудь справится. Нельзя быть слабой духом, когда ты уже слаба телом. Нельзя. Нельзя. Варук шмыгнула носом. Как бы она себя ни уговаривала, она хорошо знала, почему отвернулась от Набтине и Сармы. Если бы она увидела ещё хоть мгновение чужой нежности, она бы разрыдалась и никуда не пошла. Она была на грани. Все силы уходили на то, чтобы уговаривать себя не плакать, а продолжать стоять прямо и морально готовиться к тому, что произойдёт этой ночью. Тем временем Ялька прищурилась, глядя на Нухуда. – Не щёлкайте клювами. Не кидайтесь под пули, – наставляла она. – И только попробуйте вернуть мне брата хоть с одной царапиной. Чтоб ни один волосок с его головы не упал. – Я в капюшоне, – буркнул всё ещё недовольный Нухуд. – Если что с меня и упадёт, то это будет вся моя голова. – Не заставляй меня волноваться. Последствия будут ужасными, – грозно сказала Ялька. – Ладно. Ялька похлопала Нухуда по плечу. – Мне следовало бы ещё добавить: «Слушайся Варук» или «Слушайся Набтине», но я им обеим не доверяю, так что слушай свой инстинкт самосохранения, это понятно? – Да, понятно. – Представляешь, она нам не доверяет! – фыркнула Набтине. Сарма, обнимавший её за талию, засмеялся: – Я вам тоже не доверяю. Я видел, какой шабаш вы можете устроить вдвоём. – Пора, – оборвала его Варук. – Быстрее начнём, быстрее закончим. Все замолчали. – Скажешь нам какую-нибудь духоподъёмную речь, Варук? Так, на дорожку? – в полной тишине предложил Сарма. Нету во мне никакого духа, и вряд ли я смогу поднять ваш. – Не считайте ворон. Держитесь подальше от огня. Прячьтесь, если увидите ту ведьму. Не болтайте. Не отступайте от плана. И всё. Проще не бывает. Варук отвернулась от друзей, вышла из чума и глубоко вздохнула. Над стойбищем стояла ночь. В голове мешался безумный коктейль из чувств: полное отчуждение от всего, кроме горя и вины, безразличие к собственной судьбе и парализующий страх. В животе что-то неустанно дрожало. Когда же её глупое слабое тело покорится бесконечной тревоге и настанет болезненное спокойствие? Она устала совершать ошибки и не могла позволить себе ещё один промах. Что если Кока прав? Люди будут гибнуть независимо от её действий. Зачем она пытается что-то изменить и кого-то спасти? Какой в этом смысл? В голове царила пугающая тишина, она стояла так долго, что Варук начал мерещиться звон. Потому что они уже знают, что у нас есть одарённые дети. Об этом знает эта проклятая ведьма. Если выпустить её из стойбища живой, она откроет на хасава охоту. Эта страна истребит нас, как диких зверей, и ни одна живая душа во всей Федерации не узнает о нашей судьбе. Никто даже слезинки не уронит. В конце концов, начала давить червей – будь добра, доведи дело до конца! Варук похрустела шеей, размяла руки, пощёлкала суставами пальцев, похлопала себя по щекам, постучала по коленям. Попробуйте поймать хоть одного из нас, и от вас даже пепла не останется. Черви будут гореть как растопка для печи. Из чума вышли Сарма и Ялька. Лица у них были уже невесёлые. Кажется, Варук ужасно поддерживала людей. Не под силу ей вкладывать веру в других, когда в ней самой нет ни капли веры. Даже самый сильный шаман не способен создать что-то из ничего. – Ну… за дело. – За дело, – бодро кивнул Сарма. – Ага, – отозвалась Ялька. Варук повела их в заранее условленное место, далеко от изрезанной полозьями саней дороги, убегавшей в поле, куда каждый день мужчины уезжали присматривать за стадами. Ночью стойбище было безлюдным, и был слышен каждый шорох, каждое неловкое движение, каждый громкий вздох и скрипучий шаг. На окраине, между озером и чумами, из снега высовывался старый чёрный сруб – идеальная мишень для шаманки, ещё не научившейся контролировать свои способности. Неподалёку от сруба слышался скрип шагов часового, который удалялся прочь от озера. Варук, Сарма и Ялька, выжидая, присели на корточки за самым крайним чумом. Часовой дошёл до конца своей территории, скрипнул снегом, разворачиваясь, и его шаги стали приближаться. Варук затаила дыхание. Сарма и Ялька настороженно вглядывались во тьму. Часовой громко чихнул в темноте. Ялька едва слышно фыркнула от смеха. Варук бросила на неё гневный взгляд. Сарма недовольно потряс головой, бросив гневный взгляд на Варук. Никаких перепалок. Их базовое правило со времён первой вылазки на нефтедобывающую станцию. Варук закатила глаза. Разумеется, она не собиралась его нарушать! Часовой шагал дальше. Скрип. Скрип. Скрип. Варук захотелось его поджечь, чтобы развеять скуку. Она сжала руки в замок. Кока был прав. Ни одна из смертей не заполнила пустоту внутри после смерти Хают. И никакая смерть не заполнит бездонную яму отчаяния, появившуюся после смерти мамы. После её убийства. Варук на секунду зажмурилась. Шаги часового удалялись вправо. Ещё чуть-чуть. Ещё. Ещё. Послышался долгий скрип. Часовой, едва заметный во тьме, развернулся и зашагал обратно. Каждый его шаг был мучительно медленным. Варук начало потряхивать от напряжения. Когда ты дойдёшь до конца?! Скрипы шагов медленно прошли мимо их укрытия и стали удаляться. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Сарма оглянулся и махнул рукой в темноту. Залаяли собаки. Набтине и Нухуд дали им команду. Варук рванула от одного чума к другому, пока лай заглушал её шаги. Собаки быстро притихли. Сарма и Ялька вглядывались вдаль. Сарма снова махнул рукой. Варук встала с корточек, натянула на голову капюшон, чтобы Сарма и Ялька случайно не посмотрели ей в глаза, выставила вперёд руки, растопырив пальцы, и произнесла: – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Она потянулась к той стороне всем своим существом, нащупала тепло и сжала пальцы в замок, притягивая его на эту сторону. Тепло бежало к ней, как Нюдяко и его компания бежали на завтрак и ужин. Между сырыми чёрными брёвнами старого сруба проклюнулись языки пламени. Пламя было до ужаса похоже на голодного пса. Варук опустила руки и дала ему волю. Собаки не должны сидеть на цепи. В срубе что-то зашипело и затрещало. Жёлтый огонь вспыхнул, подскочив к самому небу. Варук махнула рукой друзьям. Ялька завизжала и выбежала из-за чума прямо к часовому. – Пожар! Товарищ солдат, пожар! – Стой, кто идёт?! – солдат схватился за автомат. – Пожар, господи, горит! – Сарма выскочил вслед за Ялькой, готовый, в случае чего, загородить её от пули. – Вы видите?! Старый сруб горит! Часовой подбежал к срубу и жёлтое пламя осветило его молодое испуганное лицо. Ялька причитала, Сарма подбежал к горящему срубу и стал закидывать его снегом. – Чего вы стоите?! Зовите ваших! Зовите всех! – закричал он растерянному часовому. Его крик эхом отдавался в ушах. Зовите всех. Зовите всех. Зовите всех! Варук скрылась в тени чумов и бросилась через всё стойбище к дороге, которая уходила в поле. Пока всё шло замечательно. Но и год назад у Калининского порта всё началось по плану. И доморощенный бунт начался ровно так, как следовало, пока в него не вмешалась Мара. У дороги за чумами уже ждали Набтине и Нухуд, такие же запыхавшиеся, как она. Варук замедлила шаг, чтобы не скрипеть снегом слишком громко. Кивнула им, вместо того чтобы задать вопрос вслух. Набтине потрясла головой и указала большим пальцем себе за спину. Здесь часовой всё ещё стоял на своём посту. Варук прислушалась. Скрип его шагов доносился издалека. Он шагал размеренно и спокойно, хотя с того конца стойбища уже слышались крики. За чумами клубился дым. Тёмную ночь осветило рыжее марево. Часовой не уходил. Вот оно. То, что пойдёт не по плану в этот раз. Варук сжала зубы. Как обычно, она ошибается. Как обычно, она предусмотрела не всё. Как обычно, из-за неё пострадают люди! – Савинцев! – закричали слева, в паре чумов от них. Варук, Набтине и Нухуд отошли вправо, обогнув круглое основание чума против часовой стрелки, чтобы остаться незамеченными. – Савинцев, покинуть пост! Пожар у озера! Приказ дежурного офицера! Савинцев сорвался с места. Его сапоги проскрипели по снегу мимо чумов. Шаги стремительно удалялись. Варук, Набтине и Нухуд молча обогнули чум и побежали по дороге, топча человеческими следами ровные следы от саней. Набтине и Нухуд изо всех сил спешили вперёд. Варук замедлила шаг и отстала, чтобы проверить, нет ли за ними хвоста. В боку кололо. Дыхание сбилось. Ноги были слишком напряжены. Хвоста не было. Варук нахмурилась, окидывая взглядом стойбище, казавшееся фиолетовым на фоне яркого огня. Много дней назад она рассказывала деду Кыту о том, что ей снилось, будто стойбище горит. Неужели это оно? Неужели глупый сон мог стать вещим? Варук на мгновение прикрыла глаза, протянула руки к далёкому огню и прислушалась к нему. Пламя бесновалось, медленно пожирая сруб, как Нюдяко – свою кашу с костями и потрохами. Костру гореть не больше часа. Времени мало. Варук побежала за Набтине и Нухудом, игнорируя боль в боку и непослушные слабые ноги. Стадо было встревожено. Олени учуяли запах дыма. Нухуд подошёл к одному из них и почесал ему за ухом, затем побрёл вперёд сквозь стадо. Набтине шла за ним. Варук остановилась, упёрла руки в колени и пыталась отдышаться. Сердце билось в унисон с треском костра. Он был далеко, но она чувствовала его, как часть себя. Вот это было что-то новенькое. Набтине потрепала Нухуда по плечу и отступила. Теперь дело было за мальчишкой. Варук стала нервно кусать губу. Тяжело полагаться на кого-то, кто совсем недавно выдал их секрет Маре и компании. Только не глупи, Нухуд. Умоляю, не глупи. Он опустился на колени, стащил варежки и сунул руки в снег. Варук видела только его спину, как его голова опустилась, как он сам прижался к земле, словно стремясь стать с ней единым целым. Не меньше минуты совершенно ничего не происходило. Варук зажмурилась. Не подведи, малец, ну же! Набтине стояла позади него, не двигаясь и не говоря ни слова. Она была похожа на вырезанную из дерева монолитную фигурку: Варук не видела ни её рук, ни лица, ни пояса её ягушки, ни её косы. А Нухуд превратился в крошечный куль, приникший к земле, словно для молитвы. Но это длилось всего одну минуту. Варук вздрогнула, почувствовав дуновение ветра, прилетевшего с той стороны на зов. Но ветер был не осязаемым. Ни пояс её малицы, ни волосы, выбившиеся из-под платка, ни бахрома на платке не шелохнулись. Это был не ветер. Это было нечто другое. Снег зашуршал, поднимаясь в одних местах и проваливаясь в других. Он стал сыпучим, как мука, и пошёл рябью, как вода. Олени удивлёно топтались и смотрели себе под ноги: под их копытами шевелился снег, и они имели полное право удивляться этому. Некоторые заревели и стали скакать и брыкаться, словно боялись, что неведомая трясучка земли, как болезнь, перекинется и на них. Они лягали снег, трясли головами с пушистыми ушами, хрипели и растерянно оглядывались на сородичей в поисках ответов. Но ни один сородич не мог объяснить им, что происходит. Сначала снег трепыхался и подпрыгивал только вокруг Нухуда, в радиусе двух-трёх метров. Затем он замер. Затрясся снег впереди Нухуда. И волна побежала вперёд. Варук подошла поближе. Дорога двигалась к горизонту. Снег шевелился широкой полосой, насколько его можно было разглядеть невооружённым взглядом. А малыш-то… не подвёл. Варук следовало сомневаться не в нём, а в себе. – Ты видишь, как далеко ушла дорога? – спросила она у Набтине. – Километра три. Но отсюда фиг разглядишь. А насколько длинная дорога тебе нужна? Она бросила на Варук жёсткий взгляд. Варук вздохнула. Это была вполне заслуженная словесная оплеуха. – Сколько сможет. Смотри за ним. Вырви его из камлания, прежде чем станет слишком поздно. – Как милосердно с твоей стороны. Варук ничего не ответила. А что она могла сказать? Извиниться? Набтине подняла бы её на смех. – Дети так быстро растут! – вдруг произнесла Набтине, утирая с щеки воображаемую слезу. – Может, вы с Сармой заведёте своих детей, а не будете красть чужих? – предложила Варук. – Заткнись. Это теперь мой мальчик, он такой молодец. Я не верила, что он сможет накамлать ровную дорожку. А он смог! Варук бросила на неё подозрительный взгляд. – Разве ты не назвала Сарму «папа-медведь»? – Это я не подумала, – отмахнулась Набтине. – Да ладно? – Я не готова быть матерью. – Раньше ты такого не говорила. – Я хорошо подумала и всё о себе поняла. – Это из-за того, что сказала Есяконе? – Нет, я объективно буду ужасной матерью. – Ну, ты не святая матрона, это правда. Но разве мать должна быть святой? – Она должна как минимум не бегать по полям со своей подругой-шаманкой, чтобы противостоять противнику, который намного сильнее их и при одном неверном движении может уничтожить и их, и всё, что им дорого. Варук хлестнула новая волна чувства вины. – Это всё из-за меня. Если бы не я, она бы не наговорила вам всего этого. Она использовала наши страхи против нас. Я никогда не прощу её, если из-за этих пустых слов вы с Сармой откажетесь от семьи, о которой всегда мечтали. – Не всё в этом мире вертится вокруг тебя! – огрызнулась Набтине. – Мы сами принимаем решения. Мы сами решили, что нужно что-то сделать. У тебя просто бездарные духоподъёмные речи, так с чего ты взяла, что это всё твоя вина? Набтине пихнула её в бок. Варук выдохнула. Кажется, Набтине… только что поддержала её? В своей типичной манере, но всё-таки! Это было самое странное чувство на свете. Не ласковые слова Нанако или Салейко, не объятия, не бабушкины причитания, не отцовское многозначительное молчание, а вот это «с чего ты взяла, что это твоя вина?» отрезвило её. Варук опустила голову. Уголки её губ приподнялись в жалком подобии улыбки. – Ты не можешь толкнуть нас на что-то, чего мы не хотим делать. Мы чувствуем то же самое. – Это очень мило, спасибо. – Я не сказала ничего милого! Варук кивнула, чтобы поддержать хрупкую самооценку Набтине, которая терпеть не могла излишние нежности. Олени тем временем отошли от первоначального шока и стали потихоньку подбираться к шевелящемуся снегу и нюхать его большими мягкими носами. Носы, не найдя никакой опасности в снегу, а наоборот, почувствовав в нём запах чего-то вкусного и знакомого, дали команду копытам: рыть. Копыта заскребли снег, а под его покровом обнаружился обыкновенный ягель вперемешку со случайной травой и замёрзшими фиолетовыми цветами. Набтине приблизилась к полянке, окружавшей Нухуда, и раскопала рукой в варежке один из цветков. Рядом с ним на стебельках дрожали холодные красные ягоды. – А ты не изменяешь своему стилю, малец, – сказала она Нухуду. Впрочем, вряд ли он её слышал. Может быть, это были его любимые цветы и ягоды, а может – фирменный почерк. Варук знала от Сармы, что у самой Набтине не было любимого цветка, ей гораздо больше нравилось в короткие летние месяцы при помощи камлания возводить и разрушать замки из песка на берегу моря. Или кидаться грязью в друзей – это Варук помнила хорошо, ей попадало чуть ли не чаще всех. Чаще от синяков и грязи страдал только Сарма. Набтине весьма специфично выражала свою любовь. – Давай попробуем увести его дальше? Прямо по дороге, – предложила Варук, наблюдая, как воодушевлённые олени начинают жевать траву и мох – ещё бы, ведь посреди зимы у них вдруг появился свежий корм! Набтине кивнула. Они подошли к неподвижному Нухуду, схватились за его плечи и потянули вверх. Нухуд подчинился и встал в полный рост, словно послушная кукла. Набтине взяла его за руки и повела за собой, двигаясь спиной вперёд, а Варук положила руки ему на плечи и стала подталкивать со спины. Нухуд двигался, но заторможенно. Не просто послушная кукла, а кукла-марионетка, управляемая рукой престарелого кукловода, который с трудом мог дёргать за ниточки. Дорога мха и трав текла впереди, как полноводная река. Варук слышала шум её течения и плыла по ней, забыв обо всём на свете.

*

Рыцарь зелёной луны Мара смотрела на горящий сруб как лошадь в цирке – на горящее кольцо, через которое ей предстоит прыгнуть. Огонь завораживал и пугал. К нему не хотелось подходить, о нём не хотелось думать: пускай солдаты тушат его как хотят. К чертям! Но в голове рядом с испуганной лошадью скакал рассерженный дрессировщик, бил её хлыстом и требовал сделать смертельный прыжок. Нужно что-то решать. Нужно что-то делать. Нужно быть ответственной. Нужно быть лейтенантом госбезопасности. Или нет? Кто такой лейтенант госбезопасности? Он отвечает за пожары или только за подавление протестов, пытки и расстрелы? – Жилой? – донёсся откуда-то со стороны голос Глеба. – Конечно, чёрт подери, нет! – услышала Мара собственный озлобленный крик. – Он давно заброшен. Я помню его. Ты совсем беспамятный? – Значит, без пострадавших, – Глеб поджал губы, но не стал пререкаться с ней – наверное, у него не было на это сил. Мара отошла в сторонку. Нужно держаться подальше от огня. Больная рука напомнила о себе ноющей болью, сидевшей где-то под защитной коркой, которой покрылись все участки кожи, где лопнули жёлтые пузыри. Огонь тоже был жёлтым. В его свете все солдаты, старшина, Алла, Глеб, рядовой Бережных и многочисленные зеваки имели болезненный жёлто-зелёный цвет кожи. Перед глазами вспыхнули мертвецы на нефтедобывающей станции. Над ними светила зелёная луна. Мара потёрла пальцами ноющие виски. – Где часовой, который стоял здесь на посту?! – крикнула она всем и никому. Солдаты бросали на неё встревоженные взгляды, продолжая передавать по цепочке вёдра со снегом и бросать его в огонь. Старшина крикнул кому-то, и из толпы вытолкнули несчастного часового. Тот держался молодцом, но явно побаивался её. Мара не могла понять, нравится ей это или нет. – Рассказывай. – Всё произошло очень быстро. Я прошёл мимо и ничего не увидел. Было темно, гарью не пахло! – с отчаянием докладывал часовой, словно ждал, что его вот-вот обвинят во лжи. – Потом слышу крики, оборачиваюсь, а оно уже горит! Клянусь, товарищ лейтенант! Так и было! Спросите тех, кто мне кричал… они… они… – Кто кричал? – бесстрастно спросила Мара. – Из хасава кто-то. Мужчина и женщина. Он был в… в… – глаза часового нервно бегали вверх и вниз. – А она была одета в… Он замер. – Не помню, товарищ лейтенант. Обычная ихняя одежда! Ничего особенного! Мара сделала вдох и выдох, набираясь терпения. – Ты видишь их здесь? – она указала на шумную толпу хасава, прогуливавшихся как на утреннем променаде. Пожар не пугал их, а развлекал, как выступление акробата на трапеции. Или как прыжок измученной лошади через горящее кольцо. Часовой оглянулся и слегка успокоился. Его взгляд гулял по людям, их лицам и одежде. Людей было немало. Он прошёлся по толпе слева направо, затем справа налево, потом ещё раз туда и ещё раз обратно. Его спокойствие быстро потонуло в новом приступе паники. Мара уже знала, каким будет его ответ. – Не вижу. Я не помню, как они выглядели. Бедняга. Боится огня, прямо как я. Или меня прямо как огня? – Вольно, – Мара кивнула ему, и солдат с облегчением ретировался. Глеб тёр замёрзшие ладони в варежках и провожал взглядом каждый язык пламени, взвивавшийся с чёрных брёвен. – Знаешь, кого я здесь не вижу? – спросила Мара. Глеб встретился с ней взглядом и покачал головой. Мара стала размышлять вслух: – Ловкость рук и никакого керосина. На мокрые брёвна керосина не напасёшься, – сказала она. – Особенно когда ты две недели его экономишь и не можешь в любой момент купить его в городе. Будешь её отмазывать? Тоже будешь врать, что Варенька святая простота? – Её мы здесь не видели. – Да. Не видели. В прошлый раз, когда она нас отвлекла, из стойбища пропал старший сын Хэно. Может быть, в этот раз пропасть собирается она сама? Её и без того не видели уже сутки. Родные в отчаянии, друзья молчат. Мара смотрела на Глеба в упор. Его взгляд на секунду перебежал на Николая Яра, стоявшего далеко в толпе вместе с отцом и бабушкой. Мара не выдержала, сорвалась с места и стала пробираться к ним, обходя одних зевак и бесцеремонно расталкивая других. – Где ваша дочь? – она остановилась напротив Ирико и заглянула ему в глаза, уставшие глаза уставшего старика. – Не знаю, – ответил Ирико. Спрашивать бабушку Нене было совестно, хотя та уже рассерженно смотрела на неё, готовая сказать пару ласковых в ответ. – А ты знаешь? – Мара обратила свой гнев на Коку. – Ты её так и не нашёл? – Не нашёл, товарищ лейтенант, – Кока одарил её холодным взглядом. Врут. Не может такого быть, чтобы в этом стойбище что-то загорелось без помощи этой девчонки. Они это прекрасно знают. Время уходит. Ещё час-другой, и Варук уже след простынет. Мара протиснулась сквозь толпу назад, к Глебу, стоявшему в первых рядах. – Я возьму пару солдат и обыщу стойбище. – У нас есть другие проблемы. – Ой, и какие же, интересно знать? – вспыхнула Мара. – Алла. – Что Алла? В отличие от всех остальных она хоть что-то делает! – Бережных видел, как она вела дневник на немецком. В котором есть карта северного побережья на немецком, где отмечено прибытие какого-то парохода. С ней отдельно разговаривали представители города. И, если ты ещё помнишь, она подозрительно хорошо с первого раза разобрала и собрала автомат. Вот теперь Мара знала, что такое настоящее бешенство. Обвинять Аллу в… ведении дневника и тайных разговорах – всё равно, что рубить сук, на котором сидишь! Нет, она отказывалась в это верить. Ещё не хватало сейчас, в самый ответственный момент, терять самого ответственного члена экспедиции! Делить своих на верных и предателей! Ведь это же… Алла! Она… Алла! – От Бережных я такого не ожидала. Что за глупые обвинения? Я вот могу писать по-английски, прерываясь на плохой французский, и что, я теперь тоже враг народа? – Ты когда-нибудь видела содержимое второго чемодана Аллы? – Нет, но и вы содержимое моих чемоданов не проверяли. Иди к чёрту, Гайденко. Хочешь пересчитать мои трусы и лифчики? Так ведь я дам тебе их пересчитать, только попроси! – Нам не нужно проверять твои вещи. – Уже проверили? Давай, скажи мне, как тебе красная кружевная комбинация? Она контрабандная, из-за границы. – В чемодане Аллы переносной радиоприёмник. – А у меня – бриллиантовые подвески! – Ты не веришь нам? Мара замолчала. Это всё неправильно. Глеб не шутил, не издевался, не высмеивал её предложение поговорить о нижнем белье, а в его глазах пряталась боль. Он сам не хотел, чтобы то, что он говорил, было правдой. – Это какая-то ошибка, – тихо сказала Мара. – Настоящий радиоприёмник? Вам приснилось. Или привиделось. – Нет, – Глеб покачал головой. – Мы бодрствовали и трогали его своими руками. – Что если она, она… работает на нашу разведку? Ведь если с ней говорили те толстячки, значит, они были в курсе. Может, они давали ей указания? – Может быть. Но поправь меня, если я, презренное ничтожество, не прав: разведка обычно работает за границей, а не в глубоком тылу. Откуда у Аллы такой чемодан? Я таких ни разу не видел. В стране таких технологий нет. Бережных она сказала, что жила в Германии. Вот откуда он мог у неё появиться! – В Германии ненавидят евреев! – невпопад запротестовала Мара. – А она… она… – И её отец не вернулся в ФСР. Хороший рычаг давления на беззащитную девушку? Я думаю – безотказный. – Чемодан… чемодан уже был с ней, когда она села в поезд, – Мара прикрыла глаза и покачала головой. – Этого не может быть. Это неправда! – Бобров сказал, что убийцей могла быть женщина, – произнёс Глеб. Мару словно ударили в солнечное сплетение. – Нет, – прошептала она. – Это не могла быть Алла! – голос подскочил с шёпота до крика. – Потише, – Глеб положил руку ей на плечо, и Маре на удивление даже не было противно. – Я понимаю. Она наша подруга. Она казалась лучшей из нас. И мы можем верить в то, что она хороший человек и действует во благо. Но что если нет? Что если она – умелая шпионка и преступница? – Тогда она действительно самая умная из нас, – горько усмехнулась Мара. – Потому что она последняя, кого я бы заподозрила в предательстве родины. – Я тоже. Я знаю, – Глеб кивнул и бросил короткий взгляд в сторону; Алла что-то говорила рядовому Бережных и не обращала на них внимания. – Но мы должны ставить под сомнение действия сомнительных людей. Это наша с тобой работа. Не Бережных и не следователей. Мы здесь – партия. Мы здесь – управление госбезопасности. Если мы не будем замечать опасность, её не заметит никто. – А Варук что – больше не опасность? – ядовито вставила Мара. Глеб убрал руку с её плеча. – У нас две опасности. Предлагаю каждому делать то, что у него получается лучше всего. Мара кивнула. Внутри ей хотелось рвать и метать. – Когда потушите пожар, возьмите рядового Бережных и кого-нибудь третьего себе в помощь, арестуйте и допросите нашего товарища Кауфман. Мягко. Ничего радикального и никаких наручников! – Мара сжала руки в кулаки. – Действуйте так, как подсказывает совесть. Я вам доверяю. – Так точно, – ответил Глеб. Его послушание не приносило ни капли удовлетворения. – Я не хочу, чтобы это было правдой. Я не чудовище, – Мара отвела взгляд в сторону, и её голос дрогнул. – Мы могли ругаться хоть тысячу раз. Но я её не ненавижу. Клянусь. Я никогда не смогу ненавидеть девушку, которая всерьёз нюхала бинты и заставила рядового Бережных рисовать. И заставила меня стать мягче. Ну, не надолго, конечно, но обстоятельства были… сверхъестественными. Кажется, все эти воспоминания вовсе не подняли Глебу настроение, а только заставили его ещё глубже уйти в себя. – И я клянусь. Действовать по совести. Мара протянула ему руку. Глеб не стал её жать и даже не взглянул на неё. Он сделал вид, что его кто-то позвал и молча отошёл к рядовому Бережных, который стоял рядом с Аллой и в противном свете странно-жёлтого огня больше всех походил на живого мертвеца. – Старшина! – старшина дёрнулся, услышав крик Мары. – Трёх бравых молодцев мне. С автоматами. Нам нужно найти поджигательницу. Мара очень хотела бы вернуть на посты часовых, чтобы иметь глаза по периметру стойбища, но не могла себе этого позволить: как можно оставить на произвол судьбы пожар, который начал огонь, загоревшийся по воле жуткой девчонки? Что если такой огонь может по снегу переползти на чумы? Мара была кем угодно, но не чудовищем. Она не собиралась оставлять людские жилища на откуп непредсказуемой стихии. Разделять трёх бравых молодцев, посланных ей на подмогу, тоже не казалось хорошей идеей. При виде огня у Мары проснулся страх за собственную жизнь. Она не хотела столкнуться с Варук один на один. Она всегда здраво оценивала свои возможности, и была уверена в том, что господь, даже если он был, не сделал её кожу огнеупорной – против девчонки, которая создаёт огонь из ничего, у неё нет ни единого шанса. Они цепочкой шли по узким снежным тропам, огибая стойбище против часовой стрелки. Первый солдат, Мара, второй солдат, третий солдат. Чумы сменялись один за другим. Среди них было тихо, и встречались лишь редкие прохожие, спешащие посмотреть на пожар. Мурашки бежали по спине от каждого звука. Мара то и дело резко оборачивалась, искала его источник и не находила, зато натыкалась на вопросительные взгляды солдат. Вот вас поджарят на адском огне, посмотрим, как вы будете в каждой тени искать чёрта! Мара не собиралась оправдываться. Пошли они все… к тому самому чёрту! По крайней мере теперь они, должно быть, увидели, что за девушка из кожи вон лезет, чтобы командовать ими. Слабая, перепуганная до чёртиков, нервная истеричка. Вот так люди и теряют даже тот призрак авторитета, который был им худо-бедно подвластен. Они на мгновение остановились, отдалившись от озера и пожара на приличное расстояние. – Ничего, – произнёс один из солдат. Мара озиралась по сторонам, как лань, ищущая в траве леопарда. – Ничего? – с нажимом переспросила она. Солдат уже не был так уверен. – Здесь начинается дорога. Вообще, если бы я хотела куда-то идти, возможно, я бы пошла по ней. – Да, товарищ лейтенант, – солдат вздохнул, оглядывая пустынный пейзаж. – Там олени и поле. Я вижу их. Совсем близко. Мара и сама видела стадо, топчущееся на месте, подозрительно активное для поздней ночи. Олени, хоть и были в десятки раз сильнее человека, ночью нуждались в отдыхе. Что-то здесь не так. – Почему они топчутся? – Не могу знать, товарищ лейтенант, – ответил солдат с ноткой иронии в голосе. – Едят? – Они обгрызли эту часть поля, – возразил другой столдат. – Молодец. Орёл, – согласилась Мара. – Так что они там роют, если уже всё съели? Взгляд скользнул по дороге, бегущей в поле. В темноте было трудно различить следы от полозьев саней. Среди них почему-то встречались глубокие овальные дыры. Мурашки с новой силой побежали по спине. Вот оно. – Человеческие следы. – Но они ездят в ту сторону только на нартах… – Чёрт возьми! – Согласна, – фыркнула Мара. – Лучше бы он их взял. Но на земле мы сами выполняем его функции. На пути тут и там стояли олени и провожали четверых чужаков ленивыми взглядами. Все они что-то жевали. Снег вокруг был не ровным, а холмистым и бугристым, словно среди этих сугробов дети остервенело играли в снежки. Но дети как правило не способны неравномерно раскидать снег на такой огромной площади. – Товарищ лейтенант, люди! Впереди, в сотне метров от них, мелькали чёрные фигуры. Мара подняла указательный палец, приказывая всем молчать. А затем махнула рукой, и они осторожно двинулись вперёд, пригибаясь, чтобы скрыться за широкими оленьими спинами. Они успели преодолеть не больше половины пути, когда снег под ногами вдруг начал шевелиться. Мара охнула от неожиданности, покачнулась и раскинула руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Первый солдат рядом с ней тоже смог устоять на ногах. Второй пискнул, полетел на землю, но на полпути ухватился за спину ближайшего оленя. Олень лениво повернул к нему голову с короткими бархатистыми рожками, окинул равнодушным взглядом, отвернулся и пошёл, оставив солдата без опоры. Тот покачнулся, но всё же не упал. Третий солдат хмуро смотрел на эту картину, скрестив руки на груди. – Что вы делаете?! – шёпотом спросил он. – Пытаемся не упасть! – Земля ходит ходуном, ты не чувствуешь?! – Что за еру… – он сделал три шага вперёд и оказался как раз там, где устоять было сложнее всего. Земля встряхнула его, он вскрикнул и резко опустился на корточки, упершись руками в снег. Бедняга тряс головой и смотрел, как сквозь снег между его пальцев пробиваются цветы, мох и густая зелёная трава. – Чур меня, чур! – громким шёпотом повторял он, а его глаза были полны ужаса. Солдат замер, понимая, что должен молчать, что не может выдать человеческим теням место их засады. Мара видела, как его руки начали исчезать в толще травы, прорвавшейся через снег, словно трава пыталась его сожрать. Она посмотрела себе под ноги и увидела мох, окружающий её валенки ровно по контуру. Мара сделала два шага назад. На том месте, где она стояла секунду назад, остались следы, которые стремительно зарастали травой и цветами. В цветы, выросшие на поле посреди зимы, поверить было проще, чем в предательство Аллы. Почему реальность из цирка, каким она была ещё полчаса назад, стремительно превращалась в какую-то… сказку братьев Гримм? Земля постепенно успокаивалась. Цветы и трава поднимались из снега, а затем замирали, достигнув того размера, которого они и должны были быть. Мара смутно помнила с уроков в школе, что в тундре из-за ветра и вечной мерзлоты трава, кусты и даже деревья порой были ниже, чем грибы. И трава здесь не могла вырасти по пояс взрослому человеку. А значит, трава не помешает им идти дальше. Возможно. Мара снова сделала шаг в сторону: мох мгновенно заполнил её следы, будто влился в них, как вода из кувшина в чашку. Она переглянулась с солдатами и снова махнула рукой, призывая следовать за ней. Чем ближе они подбирались к трём фигурам людей, тем сильнее земля волновалась под ногами. Даже если оленей этот факт тревожил, они ничем не давали об этом понять. Их невозмутимости позавидовал бы даже слон. Они лениво жевали мох и, вместе с чужаками, шаг за шагом двигались вперёд. Наконец при свете луны Мара и солдаты смогли разглядеть, что происходит у них под самым носом. Две фигуры вели третью под руки, осторожно, словно слепого. Варук и ещё одна девчонка вели куда-то очередного мальчишку Хэно. Эти мальчики у них что, расходный материал?! Мара прищурилась. Мальчик не только не видел, куда шёл. Он, казалось, и не понимал, что идёт. Он часто спотыкался, его ноги путались, и если бы не поддержка с обеих сторон, он бы давно растянулся на снегу и даже не заметил бы этого. Его руки, если бы их не держали, упали бы вдоль туловища как две безвольные сосиски. Его пустые глаза смотрели в никуда. Ещё один шаман? Мара опустила взгляд, прежде чем поняла, что глаза у мальчика оставались тёмными, точно такими, какими они были всегда. Они не светились жёлтым. Не шаман. Но почему вокруг него земля вздрагивает и послушно покрывается ковром из растений? Почему он… Всё точно так, как дети Ларов рассказывали Алле и Бережных. Можно вырастить цветочек зимой. Куклы нгухуко. Дети от четырнадцати до двадцати, уезжающие на… «волю»? Уезжают ли они, чтобы не мешать взрослым? Чтобы не раскрывать свои странные способности? Неужели они все могут творить такое? Впрочем, ответ на этот вопрос она уже знала. Нет, не все. Некоторые, как Варук, поджигают снег, а некоторые, как Пэко, исцеляют раны, а некоторые, как дед Кыт и Серавати, делают непонятные предсказания, пока их глаза светятся золотым огнём. У детей глаза не светятся. У шаманов – ещё как. Боже милостивый, Мара должна была пойти работать дояркой сразу после штурма южного города, и никогда не возвращаться к этой проклятой работе! Мара вытащила из кобуры пистолет, загнала в рукоять магазин, щёлкнула предохранителем и выскочила из укрытия. Солдаты не успели и глазом моргнуть. – Я думаю, вам лучше остановиться, – холодно произнесла она. В тишине её голос прозвучал страшнее, чем она себе представляла. Варук и её подруга вздрогнули, на мгновение замерли и медленно обернулись, продолжая держать мальчишку Хэно под руки. – Отпустите шкета и поднимите руки. – Кого отпустить, товарищ лейтенант? – с усмешкой переспросила подруга Варук. Одной усмешки было достаточно, чтобы Мара почувствовала к ней острую неприязнь. Она говорила с акцентом и, похоже, специально ухудшала акцент, чтобы её было ещё сложнее понять. И усмешка… такую усмешку Мара уже видела. Она пугала её, потому что так же усмехалась девушка, о которой не хотелось ни думать, ни вспоминать. – Отпустите мальчишку. И верните его в сознание. Что с ним? – Ничего. Ходит во сне, – ответила Варук. Ложь на случай засады они явно не подготовили. – Отпустите. Я буду стрелять. В этом они, конечно, не сомневались. За спиной послышался хруст снега. Солдаты встали позади неё. Мара не могла оглянуться и посмотреть на них, но отчётливо слышала щелчки предохранителей. Пистолет – проблема. Пистолет и три автомата… – Чёрта с два! – огрызнулась подруга Варук, цепляясь за руку мальчишки. – Набтине, – не таким уверенным голосом окликнула её та. – Она будет. – О да. Я буду. Пусть он перестанет делать то… что он делает. Немедленно. Автоматы уговаривали даже самых упёртых. Набтине и Варук медленно усадили мальчишку на снег, смешавшийся с мохом и травой. – Он упадёт, если мы его отпустим, – сверкнув злым взглядом, пояснила Набтине. – Нухуд, – Варук потрясла его за плечо. Нухуд закрыл глаза и завалился набок, словно выключился. Набтине поймала его и легко похлопала по щекам. Нухуд открыл глаза, зажмурился, потёр руками лицо и громко зевнул. – Вот из-за чего ваши дети уезжают куда-то «на волю»? – тихо спросила Мара. Варук сверлила её яростным взглядом. – Вот почему уехала Илсу? – продолжала Мара. – Вот куда уехал Едэй? Ты создаёшь чёртову армию волшебных детишек? Варук молчала. Нухуд оглянулся, он выглядел так, словно уснул в середине дня и, проснувшись, полностью потерял ориентацию в пространстве. Казалось, он даже не слышал её голос. Но он довольно быстро заметил вооружённых людей. Набтине обняла его за плечи и указала куда-то кивком. Нухуд озирался, широко распахнув глаза. – Я не буду отвечать на твои вопросы, – отчеканила Варук. Мара переводила взгляд с неё на Нухуда и Набтине. Ты поклялась себе. Ты поклялась бессознательному Боброву, что такое не должно происходить – пусть он и последний упырь. Ты видела смерть протестующих. Ты видела… мёртвых нефтяников. Волшебные дети. Бури, двигающиеся непредсказуемо, но не задевающие стойбища хасава. Варук развела их всех, как малых детей. На плечо легла воображаемая ладонь Глеба, подталкивая принять решение, от которого будет зависеть жизнь людей. Решение, которое их спасёт. Мы должны ставить под сомнение действия сомнительных людей. Это наша с тобой работа. Мы – партия. Мы – управление госбезопасности. Никто не сделает этого за нас, девочки. По спине пробежал холодок. Мара поставила пистолет на предохранитель и сделала шаг в сторону, чтобы пропустить вперёд солдат. – Арестовать их. Солдаты двинулись вперёд. – Нет, – едва слышно произнесла Варук и вскочила на ноги, загораживая собой Набтине и Нухуда. – Тебе нужна я! Арестуй меня. Не трогай их. Солдаты остановились в трёх метрах от неё, держа Варук на мушке. Одно неверное движение, и огненная девчонка в мгновение ока превратится в дуршлаг. – Ты думаешь, я позволю мальчику, устраивающему такое, свободно гулять по стойбищу? Я что, со стороны кажусь настолько непроходимой дурой? – Он никому не причинит вреда. – Я уже вижу, как он душит людей при помощи этой травы. Моих людей! За жизнь которых я несу ответственность! И кто вас знает, вы устраиваете чёртовы бури из ничего. Разводите огонь без дров… – Это был керосин! – Вы с Пэко зажгли его без спичек! – Я могу сделать это снова, если ты арестуешь моих друзей. Изо рта Мары вырывались облачка пара. Они дрожали, исчезая в тёмном воздухе. Мара была уверена, что Варук пойдёт на всё. – Я не буду никого калечить. Никто не потеряет ногу, никто не будет расстрелян. Я не хочу быть убийцей. Но я не хочу позволять убийце оставаться на свободе. – Твоё слово ничего не стоит. – Тогда мне придётся доказать тебе, что это не так. – Что ты собираешься с нами делать? Провалиться Маре сквозь землю сию же секунду, если она знает, что собирается делать! – Когда закончится буря – а я надеюсь, теперь ты сделаешь всё, чтобы она закончилась, – я доставлю вас в райцентр. Дальше будет решать местное отделение ГУГБ. – Иди к чёрту. Варук опустила голову и протянула вперёд руки, сжатые в кулаки, словно сдавалась. Один из солдат выхватил из-за пазухи наручники. Варук едва слышно забормотала. Мара увидела, как на снег упали жёлтые блики. Глаза Варук блеснули в темноте страшным жёлтым светом. Мара зажмурилась. – Стой! – закричала Мара солдату. – Не смотрите ей в глаза! Все в стороны! На землю! Из снега вырвалось пламя и взвилось в небо, треща и резвясь. Огонь отделил Варук от солдат сплошной стеной. Языки костра скрыли её всю, до самой макушки, и припали к земле, мгновенно потухнув. На снегу остался полукруглый чёрный след, похожий на полумесяц, пытавшийся окружить солдат. Олени заревели и отскочили в стороны. Набтине и Нухуд бросились к ним. В воздухе висел тихий шёпот Варук. Снег загорелся в метре от Мары. Огонь подпрыгнул к ней, щёлкнув искрами у самого носа. Мара закрылась руками и попятилась назад. Она и солдаты замкнули кружок, встав спина к спине. Варук возникла прямо перед Марой и двинулась на неё, раскинув руки в стороны. Её кулаки были сжаты, словно она держала языки пламени на поводке, как свору собак на охоте. Огонь следовал за ней по пятам, шипя и дымясь не выше её пояса. Она не только создавала огонь. Она контролировала его. Он подчинялся ей лучше, чем её чёртовы собаки! Её глаза горели в темноте, как две звезды, сошедшие на землю. Это невозможно. Это невозможно! Мара пыталась не смотреть в её глаза, на взгляд, словно зачарованный, сам так и возвращался к ним. От этого взгляда подташнивало. Голова стала тяжёлой. Не смотри. Не смотри в её глаза. Варук дёрнула правой рукой, и дорожка огня, вырастая на каждом шагу, побежала вперёд, вильнула в сторону и окружила Мару и солдат новым горящим полумесяцем. Пришлось поверить. Это реальность. Это возможно. Всё возможно на этом богом забытом краю земли! Никто не сделает этого за меня. – Стреляй, – шепнула Мара одному из солдат. Воздух вспорола автоматная очередь. Варук упала на снег и потеряла контроль над пламенем. Огонь погас. На снегу дымились чёрные следы и тлели цветы и мох. Из огненно-красных они мгновенно превращались в чёрные. Серые. Белые. И рассыпались на холодном снегу, шипя и испуская дым. Олени заревели и испуганно бросились врассыпную. От топота копыт земля содрогалась как от того, что ещё минуту назад делал мальчишка Хэно. Мара и один из солдат подскочили к Варук. Она лежала на боку, закрыв голову руками и зажмурившись. Прежде чем она успела опомниться, её запястья завели за спину и сковали наручниками. – Кляп. Чтобы она не могла произносить заклинания. Кто-то сунул ей в рот варежку. Варук не брыкалась. Она своего добилась. Ещё один круг. Мара снова сделала круг. Всё снова повторялось. Убийца или тюремщица. Убийца. Тюремщица. Убийца. Тюремщица. Солдат схватил Варук за плечи, чтобы поднять на ноги. – Нет. Держи её, пусть лежит. Кто-нибудь, зажгите спичку! Второй солдат чиркнул спичкой. Её огонёк осветил озлобленное маленькое лицо Варук. Мара забрала спичку и пронесла её над малицей Варук. Бросила на снег, прежде чем спичка обожгла пальцы. Солдат зажёг ей вторую, затем третью и четвёртую. Следов от пуль не было. Мара беззастенчиво ощупала руки, живот, грудь и ноги Варук, пока сама не убедилась в том, что её не ранила шальная пуля. Убийца в прошлом. Обыкновенная тюремщица в настоящем. Ей и шмонать узников не надо учиться. – Не задело? – бросила Мара. Варук не отреагировала на её вопрос. Её злой взгляд отвечал вместо неразборчивого мычания или жестов: «Что, теперь тебе меня жалко, грёбаная ведьма?» Мара в ответ на её взгляд грубо ощупала её голову в толстом платке. Ничего. – Всё, живая. Можно брать. Ты, – она посмотрела на солдата со спичками. – Ищи мальчишку. Стреляй только в воздух. Не лезь на рожон. Варук выплюнула варежку. – И правда, не лезь на рожон! Вы не знаете, на что способен злой добытчик. Даже ребёнок может похоронить заживо взрослого человека! Один из солдат успел поймать варежку и вернуть её Варук в рот. Но её слова и остервенелый взгляд подействовали на каждого. Мара прикрыла глаза. По спине бежали мурашки. Варук была связана, но пока она находилась неподалёку, огонь мог выскочить из ниоткуда в любой момент. И теперь, несомненно, она не будет медлить. Она сожжёт своих врагов дотла. – Отбой, солдат, – с тяжёлым сердцем произнесла Мара. – Никакой погони. Нам бы эту доставить в стойбище без происшествий. Солдат кивнул. В темноте вдруг раздался хрип и рык, смешанный с мычанием. Мара дёрнулась, как припадочная. Один из солдат оглянулся, выставив вперёд автомат. Ревел олень. Нет. Два. Три! Они лежали на снегу, дёргались, тяжело дышали и звали на помощь. Двум пули попали в бок. Одному – в шею. Из их ран текли тонкие струйки крови. Особенно у того, который был ранен в шею. Он сипел и задыхался от крови. Кровь текла из его раны, из его пушистого серого носа и изо рта. Она дымилась на морозе. Мара, солдаты и Варук смотрели, как стекленеют блестящие глаза оленей.