Ледоход

Безмолвный страж План Глеба был одновременно прост, гуманен и до смешного абсурден. Он попросил Бережных увести Аллу в чум, выпить с ней чаю и чего-нибудь перекусить, пока Глеб и старшина покурят у срубов и хорошенько обдумают, что делать дальше. Бережных был и близко не так хорош во лжи, как Глеб или Мара. Он потел и переживал, бегал глазами из стороны в сторону, чтобы не сталкиваться с Аллой взглядом, и единственное взаимодействие с ней, на которое он был способен – это кивнуть и угукнуть. Ему было так страшно и стыдно, что, едва они вернулись в малый чум, уставшие и провонявшие гарью от пожара, он сам бросился заваривать чай. – Сколько вам… кхм… тебе сахару? Пол ушёл из-под ног. А он сам, наверное, побледнел – лицу вдруг стало холодно. – Пять ложек. Не скупись, я пью сироп. Какой ты сегодня джентльмен, Тимофей, – Алла улыбнулась. Бережных пожал плечами. Дар речи покинул его. Почему именно сейчас ты обратилась ко мне по имени? Почему именно тогда, когда я собираюсь тебя предать, ты говоришь что-то, что может запросто свести меня с ума? – Ты чего-то от меня хочешь? Бережных помотал головой. – Люди обычно не делают ничего хорошего без причины, – Алла поджала губы, но быстро вернула на лицо улыбку, забрав из его рук свою чашку. И коснулась своими пальцами его руки. Бережных с трудом подавил порыв дёрнуться от прикосновения, как от огня. – С тобой всё хорошо? Я умираю. Я сейчас умру, пожалуйста, прочитай красивую речь на моих похоронах. И похорони меня как можно дальше от костромской деревни Дьяконка. Ведь немецкие шпионы же не изверги? Они же не оставят окочурившегося от стыда бывшего товарища? А может ли еврейка договориться об отпевании с православным батюшкой? Ведь для этого же нужно прийти в церковь… Бережных молча кивнул на вопрос Аллы. – Ты не выглядишь как человек, с которым всё хорошо, – Алла намазывала на хлеб масло. – Я голодный. Можно ли умереть дважды? – Ты ел пару часов назад, если мне не изменяет память, – после минутной паузы сказала она и насыпала на хлеб сахару. – Я хочу ещё. Он не умеет врать. Он не умеет врать. Совсем. Вообще. Глеб, спаси меня, Христом богом молю! Ну или… как там… именем вождя великой социалистической революции! – А-а, – протянула Алла не без подозрения и почти целиком закинула в рот свой бутерброд. – Я тоже, когда перенервничаю, сразу бегу есть. Люблю заедать свой невроз. – У тебя есть невроз? – И не один. Господи, почему она такая очаровательная? Почему она так хорошо шутит? Как она может быть предательницей? Это притворство или искренность? Господи, сущий на небесах… и как там дальше? Помоги, умоляю! Я не могу этого сделать! Я не могу причинить ей вред! Пусть она выдаёт наши секреты любой стране! Но пусть с ней всё будет в порядке. Надо было поговорить с ней. Надо было мягко – как лапка кошки – пригрозить ей, что если она посмеет использовать ту штуку в чемодане во зло, то он… то он… А что он мог сделать? Несмотря на его увесистый автомат – редкое и дорогое оружие, дефицитное в армии, но доступное солдатам ГУГБ, – он безоружен. Как он оказывался безоружен в детстве, отрочестве и юности, когда отец был пьян в доску. Как можно любить и бояться? Бережных показалось, что он разревётся, как малое дитя, поэтому он сделал своё самое строгое лицо и принялся жевать скромный бутерброд из мёрзлой строганины и хлеба. Алла сказала, невроз можно заесть. Ещё один бутерброд. И ещё. Насыщение не приходило. Хлопнуло чумовое покрытие. Сердце ушло в пятки. Нет. Он думал, у него будет больше времени. У них… будет больше времени. Вошли Глеб и старшина. Бережных закрыл глаза. Вдохнул и выдохнул. Так надо. Так надо! Не смей дёргаться. Не двигайся. – Эй, ты чего? Тимофей, тебе плохо? Может, тебе прилечь? – спросила Алла. – Товарищ Кауфман, мы хотели бы изучить содержимое вашего второго чемодана, – произнёс Глеб. Бережных беспомощно посмотрел на него. Глеб бросил на него сочувственный взгляд. Но, в отличие от него, Глеб не был безоружен. Даже если закон требовал арестовать его подругу, он был готов сделать это, переступив через собственную слабость. – Моего чемодана? Вы хотите обыскать чемодан дамы? Вам не стыдно? Взрослые детины… – заговорила Алла. Каждое слово больно било куда-то в грудь. Может, в область сердца. А может, в область желудка, чёрт его разберёт. – Товарищ Кауфман, у нас есть основания подозревать вас в шпионаже на Германский рейх. Покажите ваш чемодан по-хорошему или мы проведём старый добрый обыск, – отозвался старшина. – Алла, не сопротивляйся, – грустно вторил ему Глеб. – А лучше объясни нам, что происходит. Бережных снова закрыл глаза. Он не мог смотреть на Аллу. – Тимофей? – спросила она. – Ты знал об этом? Бережных заставил себя открыть глаза. Алла заслуживает посмотреть в его глаза. Их взгляды встретились. У неё были такие красивые тёмно-синие глаза, которые было легко не заметить при беглом взгляде, потому что её пышные кудри, веснушки и большие бледно-розовые губы отвлекали всё внимание на себя. Но в тот момент он не видел ничего, кроме её глаз. – Я знал, – произнёс он во всеобщей тишине. – Прости меня. Синие глаза Аллы наполнились слезами. – Какая пошлость. Вы сговорились, чтобы сначала накормить меня, а потом арестовать? Это что, новый вид снисходительности к арестантам? Чтобы мне было не голодно сидеть там, где вы меня запрёте, а ваша совесть была чиста? Какое благородство, господа! Она была права. План был ужасен. Но разве они могли отправить её в один из срубов голодной? – Алла Францевна, давайте не устраивать сцен. Вы прекрасно знаете, что наши обвинения не беспочвенны. Алле явно было больно видеть, как Глеб, с которым она всю экспедицию ссорилась, как с родным братом, и строила планы, изучая карту, холодно говорит с ней на «вы». А Глеб, казалось, слишком успешно подавлял ту часть своей души, которая отвечала за человечность. – Уже вскрывали его? Занятная вещь, правда? – флегматично произнесла Алла. – Не скажу, правда, где выпустили. Думается, в Штутгарте. Но никаких опознавательных знаков нет. – Ты пытаешься втереться к нам в доверие? – надавил старшина. – Нет, – ответила Алла. – Я больше ничего не скажу. – Ты готова молчать и терпеть пытки ради иностранного государства? Ради страны, в которой евреев как только не притесняют? Я читал про Хрустальную ночь. Работа у меня такая, потому что мы Германии нефть поставляем. Чего тебе стоит предать тех, кто тебя ненавидит? Бережных мечтал, чтобы Алла согласилась дать показания. Мечтал, чтобы она не противилась. Расскажи им всё. Мне плевать. Я не разочаруюсь в тебе. Я больше ни слова тебе не скажу. Если ты сдашь их, я буду любить тебя сильнее чего угодно в этом проклятом грешном мире! – Я ничего не скажу. Все молчали. Все знали, что будет дальше. Алла достала чемодан, щёлкнула замками, открыла его и убрала платки с устройства, которое было в нём спрятано. – Вы не будете меня пытать. Я единственная знаю немецкий. Вы не можете меня обвинять, не прочитав улики и не умея пользоваться этим устройством. – Ты молчишь, Алла, – с горечью сказал Глеб. – Этого достаточно. А мы передадим тебя в отделение ГУГБ в райцентре. Они сделают грязную работу за нас. – Буря ещё не окончилась. – Мара над этим работает. – Значит, буря не кончится никогда. – Когда Мара хочет, она сворачивает горы. Как бы я её ни презирал, она сделает свою работу. Не сегодня, так завтра мы сможем вернуться. Это устройство для ближней или дальней связи? – Не скажу. – Но оно немецкое? – Без понятия. Вы видите какие-нибудь гравировки или значки? Я тоже нет. – Тебе передали чемодан в Германии? – Я нашла его на дороге, он лежал бедный, несчастный, бесхозный… – И смотрел на тебя такими жалостливыми глазками? – Откуда ты знаешь? Тоже там был? Уже тогда следил за мной? – Алла, хватит. Это радиоприёмник или радиопередатчик? – Зачем спрашивать, если ты заранее знаешь мой ответ? – Он как-то связан с эсминцем «Рейнхард Заммер»? Я, может, и не свяжу пару слов по-немецки, но по отдельности их разберу. И даже прочитаю правильно, если повезёт. Reinhard Sammer, – повторил он, вполне сносно, на взгляд Бережных, сымитировав немецкое произношение. – Я не знаю. Алла безмятежно смотрела на него в ответ. Глеб, видимо, ещё надеялся расколоть её, поразив своими познаниями, но Аллу трудно было удивить умением читать по-немецки. – Всё ты знаешь. И ты можешь рассказать нам. Клянусь. Рано или поздно… никогда не будет поздно для правды. Мы вытащим тебя. – Спасибо. Я, пожалуй, откажусь от твоих услуг, – Алла покачала головой. – Но я правда благодарна тебе. Ты добрый человек, Глеб. И ты, Тимофей. Она помедлила и добавила: – А я не преступница. – Я не это хочу от тебя услышать. Скажи, что ты не шпионка, и объяснись. Тогда мы вместе придумаем, что делать. Мы выгородим тебя. Мы все вместе, вчетвером, сочиним такую историю, которой поверят и в отделении, и в городской управе, и в кабинетах на Лубянке, и в Кремле. – Не получится, – Алла с блаженной улыбкой покачала головой. «Почему ты делаешь это с собой? Почему ты губишь себя?!» – так и тянуло закричать Бережных. Ему впервые так сильно захотелось коснуться её руки. Раньше это была лишь мечта, но мечта в одно мгновение превратилась в потребность. – Они не верят таким, как я. Никто не верит таким, как я. – Да я тебя умоляю! Москва полна евреев! – Я не об этом, – сухо возразила Алла. – Никто не верит тем, кого уже подозревают. Нас не прощают. – Алла. – Было приятно с вами работать. Остальные вещи обыскивайте сами, – Алла на мгновение опустила голову, а когда подняла, её взгляд был полон решимости пойти на плаху вместе со своими секретами. Бережных никогда её не понять. Она так и останется звездой с неба, прекрасной, сияющей и недоступной. И он никогда не сможет до неё дотянуться.

*

Рыцарь зелёной луны Мара вернулась слишком поздно, чтобы застать арест Аллы. Она лишь краем глаза видела на улице, как её вели Глеб, старшина и пара солдат. Алла не сопротивлялась. Она явно не нуждалась в специальном конвое. В самом деле, на кой чёрт Алле конвой? Она что, буйная? Представляет опасность для общества? Может кого-то покусать своими крошечными зубками? Она что, Варук в конце концов? В чуме без неё царил мрак. Ещё бы. Такое бывает, когда заходит солнце. Бережных, Глеб и Мара не стали есть или пить чай. Не обменялись взглядами. Никто ни над кем не издевался, никто не шутил, никто не спорил и никто не ворчал. Жизнь замерла. А может, она и вовсе ушла из их холодного жилища, которое теперь даже отдалённо не напоминало дом. – Что, Алла рьяно сопротивлялась аресту? – в полной тишине спросила Мара, когда все улеглись и Глеб погасил лампу. – Иначе на кой чёрт ей понадобились аж четыре конвоира? Её вопрос прозвучал надломлено, а не обиженно и зло. Он хрипел в темноте, чем-то напоминая скрежет зубов старой карги. Вот она, старость. Устала, как псина, болит спина, скрипят колени, голова полна одних только сожалений и у неё совершенно не осталось друзей. Не осталось даже Гузель. – Для порядка, – ответил Глеб спустя тысячу лет молчания. – О да, ведь Алла такая беспорядочная! Ведь это не только на ней держалось наше мирное сосуществование! – А ты контролируй свой отвратительный характер и, может, всем станет легче жить! – Мне бы не пришлось этим заниматься, если бы ты не арестовал самого дипломатичного человека в этом чуме! – Говорит та, которая арестовывала людей раньше, чем я! Я исполняю свой долг. Да, иногда он тяжёлый. Иногда он противоречит тому, что хочет сердце. Но это долг. – Я тоже исполняла долг и потеряла своё сердце. – Я как раз споткнулся об одно, валялось рядом с твоим спальным мешком. Всё в пыли извалялось. Очень походило на камень. И покрылось льдом! – Какой ты умник, Глебушек-хлебушек. Даже Алле мог бы дать фору. А следующим твоим аргументом будет: «Кто обзывается, тот так и называется»? Глеб решил игнорировать её. Он молчал, словно ничего не слышал. Молчал рядовой Бережных. Замолчала и Мара. И лишь тогда она поняла, что только что сказала. Я тоже исполняла долг. И потеряла своё сердце. Такими и бывают все рыцари могилы и зелёной луны. Такими и бывают люди, отводящие взгляд от страдающих глаз невиновных во время ареста. Мара с ужасом поняла, что случайно вылетевшая фраза была чистой правдой. Она исполняла долг, и потеряла Гузель. Потеряла спокойный сон. Потеряла чувство безопасности. Потеряла радость. Потеряла себя. Потеряла контроль над монстром, выращенным внутри неё годами страха, тревоги и паранойи – детскими годами. Мара положила ладонь под щёку. Что если нет никакой единой Сциллы? Что если есть много Сцилл, которые живут в людях? Что если это все те люди, отдающие приказы? Что если она стала одной из них? И она сама теперь тоже Сцилла? Вскоре Глеб засопел, а рядовой Бережных, как и всегда, почти не издавал звуков. Мара ворочалась. Врастать в матрас… врастать… Бережных вдруг встал, порылся в своих вещах, натянул шинель и валенки и вышел на улицу. Нетрудно было представить себе, как ему тяжело. Мара вздохнула, глядя в слепую темноту над собой. Кем нужно быть, чтобы не заметить, как он ловил взглядом каждое слово и каждое движение Аллы? Пропал мальчонка. Как Мара когда-то пропала, когда спросила у своей соседки в общежитии, что за странную книгу она читает. А соседка подняла на неё умный взгляд, заправила за уши короткие тёмные волосы – шоколадные, а не чёрные, как у Мары, и смущённо ответила: – Это автобиография героической женщины, которая служила кавалеристом в начале девятнадцатого века. Она участвовала в войне третьей антинаполеоновской коалиции, в Отечественной войне и в заграничных походах русской армии. Ей покровительствовал сам Александр I, а её творчеством восхищался сам Пушкин. И она была почти моей землячкой! – Ого… – В армии никто не мог узнать в ней женщину. И она сама считала себя мужчиной. – Да… ладно? – Император дал ей имя Александр Александров, и этим именем она подписывалась в документах до самой смерти. Так что, даже если она и была женщиной по рождению, её следует называть так, как она хотела. Ну, как он хотел… ты понимаешь. – Чтобы не тревожить дух? – Именно. Сложно не сказать правильные слова, а понять, что они правильные. Мой дедушка до сих пор зовёт Александрова Дуровой. Я думаю, сам Александров недоволен таким положением дел на том свете. Чудаковатая соседка смотрела на Мару с трепетом и ожиданием. Мара видела, как она боялась, что сейчас её засмеют. Может быть, над ней уже смеялись другие? Но как можно смеяться над добротой и чуткостью к другим? – Я её понимаю, – на этих словах Мары соседка сморщилась, видимо, услышав местоимение «её». – Его. Я понимаю его. Я бы тоже хотела, чтобы ко мне обращались по-другому, – быстро добавила Мара. – А тебя зовут..? Они ещё и имён-то друг друга не знали, только заселились, только разобрали вещи и только прилегли отдохнуть. За окном стрекотали сверчки и курили курсанты-третьекурсники, казавшиеся тогда матёрыми, знающими все правила игры, которую Мара выбрала методом научного тыка, даже не задумываясь. Игры под названием «Служба государству». – Маша, – автоматически выдала она, протянув соседке руку через проход. – Ты хочешь, чтобы я обращалась к тебе именно так? – вежливо уточнила та, протягивая руку в ответ. Мара впала в ступор. Впервые кто-то предложил ей выбор, который, в сущности, был у неё всегда. – Нет, если честно. Я как твоя… – соседка нахмурилась, Мара быстро поняла свою ошибку и исправилась. – …твой Александров. Я хочу быть кем-то другим. Наверное, потому что я и есть кто-то другой. Соседка кивнула. Произнести это в первый раз было сложнее всего. Новое имя казалось инородным, а впереди маячила перспектива навсегда остаться посмешищем в строгом курсантском сообществе. – Я Мара. – Очень красиво, – соседка счастливо потрясла её ладонь. – А меня зовут Гузель. Мне нравится моё имя. Но это нормально, что тебе не нравится твоё, Мара. Сердце ёкнуло и наполнилось теплом. Мара сжалась в комочек, замотавшись в спальный мешок, покрывало и шкуру одновременно. Рядовой Бережных всё не возвращался. Если бы Алла была здесь, она бы пошла с ним поговорить. Она бы нашла для него слова, пусть даже и не понимала, почему у него разбито сердце. Что ж, Мара никогда не будет такой же понимающей и доброй, как Алла, и явно никогда даже близко не будет стоять к Гузель. Но Глеб спит, игнорируя чужую боль, как настоящий мужчина, и у рядового Бережных, кажется, нет выбора. Мара создала достаточно шума, пока искала в темноте левый сапог, улетевший, должно быть, на поиски лучшей жизни, так что Бережных не мог не догадаться, что она тоже хочет постоять на морозе и прочистить мысли. Он не вздрогнул и не посмотрел на неё, когда она вышла из чума и встала рядом на уважительном расстоянии в один метр. Рядовой Бережных курил, глядя на горизонт. Значит, он уже успел стрельнуть у караульных сигарету или у него осталась одна про запас. Его лицо было таким же, как и всегда, но что-то в нём всё равно было не так. Могло ли каменное, пустое лицо стать ещё более каменным и ещё более пустым? Должно быть, могло. Для рядового Бережных не было ничего невозможного. Он не надел шапку, не взял варежки, не застегнул шинель, не накинул на шею шарф. Он стоял в шинели нараспашку и едва заметно подрагивал от холода. Пытался отвлечься от того, что было на душе, заставив страдать своё тело. Мара тоже любила так делать. – Не предлагайте мне больше пить, Мара Григорьевна, – тихо сказал Бережных. Мара кивнула. Бережных молчал. – Я понимаю, – сказала она. – То, что… – она пожала плечами и не стала завершать предложение. – Никогда не пойму до конца, потому что у меня всё было по-другому, но… В общем… одна подруга сказала мне, что не справиться – нормально. Или чувствовать, что не справляешься, когда делаешь ровно то, что тебе говорят. У нас ужасная работа. Бережных не издавал ни звука. Мара слышала только, как он делает долгие выдохи, выпуская в чистый холодный воздух горячий табачный дым. – Бобров говорит, это у всех так. Все пьют и все всё понимают. Потому и пьют, что понимают. Он думает, выбора нет. Есть только долг, который убивает сердце. Может, он и прав. Мара зевнула и села на одну из нарт семьи Яр. Закинула ногу на ногу и обняла себя за плечи. Рядовой Бережных курил, не смотря на неё. Она молча сидела в сторонке. До рассвета было ещё далеко, и тьма поглощала всё вокруг.

*

Блаженный пророк Палатку тряхнуло – кто-то стукнул по ней чем-то большим и тяжёлым, как медвежья лапа. Едэя вырвало из сна, словно кто-то тряхнул его самого. За ночь палатку завалило снегом, и в звенящей тишине Едэй слышал, как он шуршал, сползая со сводов. Сердце ушло в пятки. Нет, наверное, он пока не готов уходить на ту сторону и растворять свою душу в тысячеликом духе. Погорячился. Едэй лежал, не шевелясь. Нечто ударило по палатке вновь, снег посыпался через дымовое отверстие. Едэй вздрогнул. Ещё один удар. Едэй приподнялся на нарте. Ударов больше не было, снаружи послышались тяжёлые шаги нескольких пар ног. Нет, это конец, вот сейчас точно конец. Шаги скрипели не спеша, вповалку, как будто на палатку надвигается медведь. Как раз о медведях Едэй благополучно забыл. Замечательно! Теперь они его благополучно съедят! – Дорогие медведи, простите, что ненавидел вас, – прошептал Едэй на всякий случай. Перед глазами пронеслась злая Ялька: «Лучше стреляй, и только потом разбирайся, в кого стрелял!» – Я идиётский оболтус, – вслух признал Едэй, как будто сестра могла его услышать и в ответ одобрительно покачать головой. Он засуетился, вытащил из мешка около нарты ружьё, выудил из мешочка поменьше три патрона, отвёл затвор назад, закинул патрон, дослал его в патронник. По очереди сунул два патрона в магазин, примыкающий к стволу ружья снизу. Шаги шуршали всё ближе к палатке. Пальцы подрагивали. Едэй вскинул ружьё на плечо и отполз как можно дальше от входа. Направил дуло ровно туда, где должен был показаться злосчастный медведь. За палаткой кто-то медлил. Шаги остановились. Никакого громкого звериного дыхания, никакого рычания? Плевать, стрелять придётся быстро. А сколько вообще нужно патронов, чтобы убить медведя? Едэй запаниковал, схватил весь мешочек с патронами и снова забился в конец палатки. Ожидание было хуже всего. Он никогда не думал, что момент тишины перед сражением, затишье перед бурей, напугает его до чёртиков. Один на один с медведем, это не спонтанная вылазка к крошечному порту с друзьями и знакомыми. Никто не прикроет тебе спину. Ну же, давай уже! Рви палатку, рычи, реви, чтобы я тоже мог заорать и стрелять в тебя, поганый зверь, пока от тебя одни дырочки не останутся! А у меня не кончатся патроны. Чего ты медлишь? Ты голодный, я – сейчас штаны себе испорчу, почему бы не разделаться со всем этим прямо сейчас? – Стрелять в голову. Стрелять в голову. И в шею. Да. Но лучше в голову, – шептал себе Едэй. Изо рта вылетали облачка пара. Палатка промёрзла за ночь. Очаг остыл. Даже не метнёшь в медведя парочку углей. Метнуть, конечно, ещё можно, – кто тебе запретит? – но от холодных углей пользы будет мало. Хватит. Едэй устал ждать и осторожно поднял полог палатки у себя за спиной. За спиной и палаткой был высокий сугроб. Едэй выполз из-под палатки и вляпался в него спиной. Снег набился ему за шиворот. Он сжал губы и передёрнул плечами. Какая… досадная неприятность! Едэй покрепче перехватил ружьё, встал в полный рост и вышел из-за палатки, выставив дуло вперёд. С самой жестокой и уверенной гримасой, какую только мог скорчить. Да, чтобы победить медведя, надо выглядеть угрожающе, орать и рычать. Авось, подумает, что я больше и сильнее него… На Едэя смотрели трое подростков в малицах и с капюшонами на головах. Двое держали в руках ружья. Один мальчик и одна девочка. Позади них стояла ещё одна девочка. Едэй резко опустил ружьё и вгляделся в их испуганные лица. Затем так же резко щёлкнул предохранителем. Пронесло. О, тысячеликий дух, как же его пронесло! – Мы твоих оленей нашли, – сказал потрясённый мальчик ещё не сломавшимся высоким голосом. Мальчик был совершенно безвредным, в отличие от медведя, с которым его было очень легко спутать. Едэй выдохнул. – Вы били по моей палатке? – вдруг строго спросил он. Ещё бы! Едэй чуть не обмарал единственные штаны, которые у него были с собой! Где посреди тундры прикажете искать другие штаны на такие длинные ноги? – Ма́йне решила, что палатка пустая… – А я решил, что вы – медведь и собираетесь меня загрызть! Спрашивать сначала надо! Кто вам мешал крикнуть: «Есть кто в палатке?» Дети виновато тупили взгляд. Едэй отдышался и начал потихоньку приходить в себя. Позади их красных круглых мордашек в пушистых капюшонах он увидел десятки чумов, из верхушек которых поднимался дым. Чумы заполнили добрую половину долины в самой низине, на берегах трёх озёр, покрытых снегом. И различить эти озёра можно было только благодаря прорубям и человечкам, топчущимся около них. Неужели Едэй не увидел стойбище ночью, когда вышел из бури? Неужели он действительно оболтус и идиёт? – Медведей у вас точно нет? Дети затрясли головами. – Но мы видели лису. – И отогнали волков! – Час от часу не легче, – Едэй тяжело вздохнул. – Эй, кто там? Кого нашли? – крикнул чей-то голос. По холму поднимались четверо старших парней и девушек. Едэй замер на месте. Как жаль, что он не надел свою красивую выходную малицу… Навстречу ему и юным нарушителям спокойствия шёл Юнси. Он щурился – белый снег слепил ему глаза. Едэй только теперь понял, что по эту сторону бури, в долине, давно царила настоящая весна. Снег был мокрым и вязким, воздух – тёплым, или, во всяком случае, не обжигающе холодным, и с неба между пушистых облаков светило солнце. – Да вы шутите… Юнси замер. Остальные не сразу узнали Едэя. Он, впрочем, тоже долго вспоминал имена и фамилии каждого – они были младше него на три-четыре года, а в своё время, живя на воле, он не замечал всякую мелочь пузатую. – Ты что, с неба свалился? Юнси часто заморгал и сделал сначала один шаг к нему, затем другой и остановился. – Я не один его вижу? – Нет, – ответили ему ошарашенные дети. – А он на нас с ружьём полез! – А они притворялись медведем! – Неправда! – Я старше вас! Юнси обогнул негодующих детей и посмотрел Едэю в глаза. Затем несмело улыбнулся. С улыбкой его лицо стало в тысячу раз прекраснее. У Едэя невольно защемило сердце, но он продолжал, как идиётский оболтус, стоять перед ним, сжимая в руках ружьё. – Так ты правда с неба свалился? – Да вроде того… Юнси протянул руку к его лицу и робко коснулся его волос, его уха, его щеки, словно от резкого движения Едэй рассыпался бы в пыль. Едэй не мог не улыбаться, когда улыбался Юнси. Он, не думая, пихнул ружьё в руки девчонке, одной из тех негодников, которые устроили атаку на палатку. Девочка ошарашенно смотрела на оружие в своих руках, пока кто-то из старших не забрал его у неё. Её энтузиазм мгновенно угас. Не дети, а форменные хулиганы! – Похоже, мне нужно податься в православие, – пробормотал Юнси, подавляя очаровательную ухмылку. – Зачем? – Едэй поражённо раскрыл рот. – Потому что ангелы, спускающиеся с небес – чистая правда. Юнси крепко-крепко обнял Едэя, и он мгновенно забыл о детях, медведях и сообщениях, которые должен был передать по поручению Варук. Никакой очаг не мог быть теплее объятий Юнси. Едэй чуть сгорбился и уткнулся носом ему в шею. Юнси был ниже него. Но больше, чем целый мир. – Да ну тебя с твоими ангелами, – улыбаясь, ответил Едэй. – Я скучал, – пробормотал Юнси, гладя его по спине. Едэй ничего не смог из себя выдавить. Он тоже безумно скучал и до этого самого момента даже представить не мог, насколько сильно. Старшие вежливо молчали и обменивались понимающими улыбками, а младшие были недовольны тем, что никто ничего им не объясняет. Юнси отстранился. Улыбка по-прежнему светилась на его лице. – Медведей у нас нет. Не бойся. – Да я уже понял, – Едэй зарделся. Какой же он дурак… Влюблённый дурак. Юнси поцеловал его, неловко притянув его к себе за капюшон. Дети заныли. – Опять сопли разводят! Бе! – Фу-у-у! – Взрослым кроме шур и мур вообще ничего не интересно? Старшие зашикали на них. – Так, не нравится, тогда все быстро собирать разбежавшихся оленей. Шесть оленей. Вон я одного уже там, наверху, вижу! – сказала какая-то из девушек. – Не-е-ет! – Вперёд и с песней! – грозно поддержал её какой-то парень. Дети побрели на вершину холма. Едэй мягко прервал поцелуй. – У меня было всего пять оленей, – шёпотом признался он. – Крепыш, Тягач Первый и Тягач Второй, Хвостик и… – Наплевать, пусть ищут шестого в наказание, – ответил Юнси и ещё раз поцеловал его. – Юнси, давайте вы в чуме продолжите. Едэй весь замёрз. – Да, я заметил, – ответил Юнси и посмотрел Едэю в глаза. – У тебя губы холодные, дорогой. У всех ангелов холодные губы? Едэй смущённо пожал плечами. До щекотки в животе приятные чувства, нахлынувшие на него при виде Юнси, отступили, когда ему налили тарелку супа и кружку чая, всучили чёрствый хлеб и немного рыбы. От сухомятки Едэй отказался. После долгого недоедания одного супа с чаем ему было более чем достаточно. Юнси ворковал вокруг него, с беспокойством вглядываясь ему в глаза. – Ты похудел. Все щёки ввалились! Едэй хлебал суп и тряс головой. – Это просто… – Ешь, не болтай! – Да я в порядке. – Ты не ел ничего горячего и жидкого шесть дней! – возмутился Юнси, и Едэй мысленно признал, что это был весомый аргумент. Хлопнуло чумовое покрытие. Кто-то вошёл. Шум и болтовня в чуме не стихли, но Юнси сразу же замолчал. Едэй поднял взгляд и подавился супом. Юнси заботливо похлопал его по спине. Перед ними стоял Нанако. Его маленькая бородка была на месте, всегда серьёзные, слишком ответственные глаза – тоже, как и плотно сжатые губы, хмурые брови, старенькая серая малица, старенькие посеревшие пимы и чувство безопасности, которое он всегда приносил с собой. Отправляясь в неизвестность на поиски вольных кочевников, Едэй как-то не подумал, что ему придётся смотреть в глаза жениху Варук Яр. Вот об этом Варук инструкций не давала. И Ялька об этом даже не упомянула. Шесть дней в тундре, семь, десять, месяц – никакое время не подготовит человека к такому испытанию. Они обе бросили его на произвол судьбы выбирать, что лучше: рассказать всю правду или врать, молчать и виновато потеть? – Вот кого мы точно не ждали! – Нанако улыбнулся, сел напротив и хлопнул Едэя по плечу. Взаимно, брат, взаимно. Я тебя тоже не ждал. Более того, ты сам не ждёшь того, что я должен тебе рассказать. Едэй сморщился и нервно заправил свои длинные волосы за уши. Горло сдавил ком. Ой, как неловко, как неловко! Раньше он даже не пытался давать моральную оценку роману Варук и шпиона из Федерации. Да он как-то и не задумывался о столь высоких материях! А теперь… Нанако, конечно, без конца над ним шутил, но это же было любя, правильно? Он не заслужил такого удара. Он был хорошим человеком и всегда заботился о вольных детях. – Неожиданность часть жизни, – сказал Едэй. – Иногда она радует, иногда убивает. Но главное, чтобы нас не убивало то, что нас радует. – Ага. Не то слово, – Нанако прочистил горло. – Согласен. Что бы ты ни имел в виду. Так что случилось? Разговоры в чуме резко утихли. Все повернулись к Едэю и стали изучать его любопытными взглядами. Едэй нервно сглотнул. Рядом Юнси сжал его ладонь в своей в знак поддержки. Главное ничего не забыть. Он вздохнул и заговорил: – Учёные, которых прислала Федерация – шпионы. И, кажется, они вообще не учёные. А потом к нам прислали следователей, и они были на станциях. Они на полпути, чтобы доказать, что мы – то есть, вы – незаконно вламывались на станции. Все ребята разом нахмурились, но никто не был удивлён. Нанако кивнул. – А прислала меня Варук. Нанако сосредоточенно смотрел куда-то Едэю между бровей. – И? Зачем..? – Она хочет их уничтожить. Она хочет, чтобы буря обрушилась на стойбище. Ровно через неделю. Ну, то есть… я должен был добраться за неделю. Неделя кончается завтра ночью. Ну, то есть, уже сегодня. Этой ночью. Едэй теребил нитки на кончике своего пояса, словно пытался его распустить. Юнси погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони. Это было безумно приятно. Но не очищало совесть Едэя. Так нельзя. Однажды Нанако узнает. Или не узнает. Или узнает? Едэй стал кусать свою губу. – На самом деле, всё очень плохо. А может, уже стало ещё хуже. Шпионы, они из ГУГБ. Из управления госбезопасности. Даже мне ясно, что Федерация теперь считает нас опасностью. Они опрашивали людей, притворяясь учёными, и уже много знают о нас. Варук считает, что они могут узнать и об одарённых детях. О вас. Едэй замолчал и кивнул, сообщая всем, что закончил рассказ. Юнси обнял его за талию. Едэй прижался к нему, думая о том, какой же он тёплый. Если бы ему не нужно было думать о чужих отношениях, если бы только совесть замолчала, он бы забыл обо всём на свете и спал в объятиях своего парня до тех пор, пока Варук и Нанако сами не решат все свои проблемы, пока хасава не станут свободными просто потому, что таков древний порядок вещей, а злые псы из Федерации не исчезнут, просто потому что здесь им совсем не место. Собравшиеся старшие ребята загалдели, обсуждая план Варук. Одни сомневались и ругались для приличия, но другие были готовы хоть сейчас выйти на улицу, произнести молитву и покончить с наглыми гадами как можно скорее. Впрочем, и третья партия не заставила себя ждать: они требовали не выполнять приказы Варук и не убивать гэбешников. – Это всё равно, что нарисовать мишень у нас на спине! – Мы с этой мишенью родились! А Федерация как раз разглядела её и уже целится! – Есяконе не допустит раскрытия наших секретов! Мы в безопасности, пока сидим здесь и никого не трогаем! – Мы всех уже перетрогали! – Вот именно! Кто из них целители, кто воины, кто добытчики? Едэй вдруг понял, что не узнаёт ни тех, ни других, ни третьих. Он больше не знал вольных детей, потому что сам давно перестал быть ребёнком. Он не мог понять, хорошо это или плохо, но точно знал одну вещь: это путь человека, такой, какой он есть. Едэй нехотя оторвался от Юнси, чмокнул его в губы и пообещал: – Я сейчас вернусь. А затем поманил рукой Нанако. – Мне надо тебе кое-что сказать. Наедине. Совсем наедине. – Только давай не слишком умничай. Как там вообще моя невеста? Кошмарит всех подряд, это понятно, – он улыбнулся. – Но как она? С ней всё в порядке? В прошлый раз она выглядела совсем плохо… Едэй не мог перестать думать о том, что уже через минуту улыбаться он больше не будет.