Ледоход

Снежная охотница Вошла Алла, единственная из чужаков, действительно походившая на учёную. Дежурный солдат закрыл за ней дверь и, судя по звуку снаружи, чисто символически подпёр её стулом. Что за глупости? Если Варук решит бежать, она не побежит через уже существующую дверь, она сделает себе новую. Варук обязательно сообщила бы об этом дежурному, если бы у неё во рту не было кляпа. – Какое счастье, – Алла улыбнулась; Варук потрясённо уставилась на неё. – У меня будет сокамерница. Терпеть не могу одиночество. Варук приподняла голову и насупилась. Делать ей было нечего, поэтому до неожиданного появления Аллы она лежала на железной кровати с тонким матрасом и молча обозревала комнату. Вставать и ходить не хотелось. Вообще, честно говоря, хотелось спать. – Тебя давно тут держат? – Алла остановилась посреди комнаты и огляделась. – А твой брат там тебя искал… а тебя схватила Мара… Варук фыркнула, намекая на некоторую проблему, мешавшую ей вести беседу, – импровизированный кляп из варежки, который оставался во рту, потому что был примотан к голове верёвкой. – Ой, извини. Тебе помочь? – Алла была уже готова ринуться на помощь: её-то руки не были скованы наручниками. Варук мотнула головой. Не нужна ей никакая помощь! Особенно от подозрительных личностей, посланных ГУГБ. Добрые и вежливые люди всегда опаснее, чем всякие Мары. Если бы эта милая вежливая девушка со странными пушистыми волосами не расспрашивала семьи хасава о чём попало и не складывала в уме два и два, от Мары было бы не больше толку, чем от Глеба. – Тебе, кажется, не очень удобно. Ты уверена, что тебе не нужна помощь? Варук молча пялилась в стену. Алла поёжилась. – Тут прохладно. Он там что, печь топить не умеет? Ирод! Алла без стеснения забарабанила кулаками в дверь. – Слышал, ирод? Растопи печь! Сначала никакого ответа не последовало. Затем заскрипел стул, кто-то потоптался на месте и распахнул дверь. В проёме возник настороженный дежурный. – Печь топить не умеешь? – прямо спросила Алла. – Никак нет. – Я тоже. Но холод же собачий стоит! – Я в шинели сижу. – Тебе тоже холодно, давай объединим усилия. Мы не будем мёрзнуть – да, это, конечно, плохо, но если при этом не будешь мёрзнуть ты, сотрудничество у нас получится взаимовыгодное. Солдат вздохнул. – Ладно. – Извини за ирода. – Да ничего. Они долго смотрели друг на друга, как два идиёта, пытающиеся выяснить, кто из них главный идиёт. – Ты тоже городской и печь в глаза не видал, да? – Угу. – Давай попробуем вместе. Авось не спалим весь дом, – Алла пожала плечами. – Я не очень хорошо с огнём… Варук рассмеялась бы, если бы не кляп. Впрочем, избавиться от него было совсем не сложно. Она резко села на кровати – Алла и солдат вздрогнули и повернулись к ней, – стащила с головы верёвку, та больно проехалась по носу и щекам, но Варук не издала ни звука и достала изо рта заляпанную слюнями варежку. – А я с огнём в отличных отношениях. Болели щёки, губы едва шевелились, во рту было непривычно сухо. Мгновение свободы от варежки было лучшим мгновением за последние дни. Тяжёлая выдалась неделя. Она встала с кровати и прошла мимо Аллы и солдата на кухню. Они испуганно наблюдали за ней, не смея ей помешать. Варук напихала в печку дров, оглянулась и поняла, что газет для растопки не осталось. – Только не дёргайтесь. И никому ни слова. Алла и солдат переглянулись. – Да мы могила! Две могилы, – Алла нервно рассмеялась. Варук не знала, как долго будет гореть пламя, зажжённое с той стороны, поэтому взяла коробок спичек, чиркнула одной и прошептала зов к духам, поднеся спичку к дровам настолько близко, насколько это было возможно с наручниками на запястьях. Варук дунула на огонёк. Он послушно перескочил с конца спички на поленья и запрыгал по ним, пробуя их на вкус. – Дело́в-то. Она посмотрела на Аллу и солдата. Солдат сглотнул, и на его шее подпрыгнул кадык. Губы Аллы, смеявшейся ещё мгновение назад, не могли изобразить и тени улыбки. Вряд ли она доверяла Варук. Скорее, уже думала о том, какую совершила ошибку. Да-да, бойся, нервничай, кусай губы, дёргай ногой и отводи взгляд, лишь бы не видеть то, что вы, учёные, объяснить не в силах. – Что, страшно? – Варук усмехнулась. – Я и не такой жути могу навести. Могу сжечь весь дом и вас вместе с ним. Вкус чужого страха горчил на языке, но когда это страх твоих врагов – послевкусие всё равно сладкое. Вот что, должно быть, чувствовала Мара, приказывая стрелять по Варук. Тр-тр-тр. Всего лишь тр-тр-тр, и жизнь мгновенно делится надвое. – Но ты же не станешь этого делать, правда? Здесь живут твои соплеменники, здесь остались все их вещи, – Алла фальшиво улыбнулась. Варук передёрнула плечами. – Они здесь жили, пока вы их не выгнали. Она ушла в спальню и хлопнула за собой дверью. Легла на кровать и принялась ждать, что будет дальше. «Тр-тр-тр», – отдавалась в ушах автоматная очередь. Тр-тр-тр. По спине побежали мурашки. Варук показалось, что они бежали в такт с тр-тр-тр. Она поёрзала и закрыла глаза. Шорох шкур и покрывала был оглушительным. Варук захотелось больше никогда ничего не слышать. Сон не приходил, несмотря на усталость. Конечно. Прямо сейчас, если бедняга Едэй ещё жив, он, скорее всего, уже недалеко от стойбища вольных кочевников, а может, уже нашёл их. Прямо сейчас они могут решать, убивать шпионов из Федерации или нет. Прямо сейчас согласно её идеальному плану всё большое стойбище хасава должно собираться в путь и двигаться строго на север по дороге из ягеля, созданной Нухудом. Иначе выбраться из кольца бури, стремительно сжимающегося вокруг них, будет невозможно. Она должна что-то делать. Нельзя спать, когда всё висит на волоске! Тр-тр-тр. Надо. Варук не полная дура. От невыспавшегося полководца ещё меньше толку, чем от Глеба. Она закрыла глаза. Сон набегал на неё волнами, как вода на холодный мокрый песок около Калининского порта, пенистые язычки волн гладили разум, похожий на ржавый металлолом, обречённый медленно гнить в солёной воде. Прямо как мама была обречена медленно гнить в тундре. Чей-то тихий смех вырвал Варук из дрёмы. Она вздрогнула. В комнате было темно – кто-то погасил лампу, Аллы не было, с кухни доносился тихий разговор. Варук нехотя сползла с кровати, подошла к двери, бесшумно ступая в пимах по полу, и прислушалась. Алла с солдатом переговаривались, но беззлобно и вежливо. Варук приоткрыла дверь – та поддалась, её больше не подпирал стул. Алла с солдатом сидели за столом и играли в шашки. – Это вы, значит, дамкой решили сходить, товарищ? Как нехорошо получилось. Потому что моя дамка тоже не дремлет… – Эх! А я вот так срублю. – Умно, умно. И как же мне теперь быть? – Алла подпёрла щёку кулачком. Это всё какой-то бред. Варук закрыла дверь. Аллу привели сюда не просто так. Она тоже арестована. Как у неё получается делать вид, что ничего не произошло? Всю ночь они пролежали на соседних кроватях – в этом срубе их было две, – не сказав друг другу ни слова, а под утро заснули. Алла – под свист ветра, задувавшего в щели, а Варук – под храп Аллы. Ранним утром пришлось делить один тазик для умывания и один горшок и вместе есть пресный суп, который им принёс новый дежурный. – С тобой не так уж тяжело хлебать баланду, – Алла улыбнулась. – Приятного аппетита! Варук кивнула и ничего не сказала. – Мне кажется, твои способности потрясающие, – продолжала Алла, несмотря на отсутствие реакции. – Они работают вне тундры? Если ты окажешься, к примеру, в Москве? – Так я тебе и сказала. – Зато ты со мной заговорила. Варук нахмурилась, но не стала отказываться от игры, которую ей предлагала чужачка. Это ведь не Мара, в конце концов. Варук ещё ни разу не отвергала вызов от чужака: ни от Глеба, ни от Мары, ни, тем более, от милой девушки с пушистыми волосами, которая, должно быть, скрывала больше, чем они оба вместе взятые. – Вчера к тебе приходили гости, пока ты спала. Ты популярна, – продолжала Алла. – Я не спала. – Как скажешь. Есяконе лично интересовалась твоим состоянием. И твоя семья была. Дежурному приказали никого к тебе не пускать, так что сама понимаешь... Она подкупает её информацией? – Спасибо. – Не за что. – А за что ты здесь? Алла улыбнулась и загадочно пожала плечами. Варук нахмурилась. – Арест одной из своих – признак слабости, – сказала она, уныло мешая ложкой остатки супа. – Буквально приглашение уничтожить вас, пока тёпленькие. – Может быть. Но я не рассказала ничего им и не расскажу ничего тебе. – По рукам. Я тоже тебе ничего не расскажу. – Как приятно найти с кем-то общий язык! – Ты и камень заболтать можешь. – Запросто. Дежурный солдат, сидевший на табурете у печки, неодобрительно покачал головой. В дверь постучали. Их странная идиллия была прервана: вошла Мара и стала отряхивать сапоги от снега. Дежурный взглядом указал ей на веник, она взяла его, слегка обмахнула носки и бросила его у порога. Варук и Алла замерли. Дежурный неловко прятал взгляд. Мара посмотрела на каждого из них по очереди и произнесла сдержанно и жёстко: – Есть разговор к Варук Яр. Наедине. Варук ответила ей презрительным взглядом. – А со мной ты говорить не хочешь? – возмущённо сказала Алла, подавшись вперёд. Мара ошарашенно молчала – наконец-то кто-то поставил её на место! В стане врага смута, а Варук даже не пришлось ничего делать. – Не стыдно тебе было врать, что мы подруги? – Я узнала последней, – тихо сказала Мара и снова обратилась к Варук. – Вставай, дело не ждёт. Да. Дело не ждёт. Мара не стала зажигать лампу в спальне, в которую едва проникал свет из маленького окошка. Наверное, она боялась, что открытый огонь неподалёку от Варук – оплошность, которая может стоить ей жизни. – Это долгожданный допрос? – Вроде того. – Я ничего тебе не скажу. – А я и не буду задавать тебе вопросы, – Мара выглянула в кухню; послышался скрип входной двери, несколько секунд кто-то тщательно смахивал веником снег со своей обуви. – Он будет. В комнату вошёл Кока. Мара махнула им рукой и вышла, сказав напоследок: – Говорите на каком угодно языке. Мне без разницы. Это ваше первое и последнее свидание. Снова скрипнула входная дверь. Мара ушла на улицу, лишь бы не находиться в одном помещении с Аллой. Варук заставила себя посмотреть на Коку. Тр-тр-тр. Она поёжилась. – Давай не будем тратить наше общее время. Нет – на любое твоё предложение. – Тебе обязательно так себя вести? – вспыхнул Кока. – Ты раскрыла себя. Ты раскрыла всех нас. Тебя арестовали, – он замолчал, чтобы перевести дух и пригладить свои волосы, которые и без того лежали ровно; похоже, он не чувствовал себя в безопасности даже разговаривая на родном языке. – Ты не представляешь, какой это удар для бабушки и для отца! – Может, представляю, откуда тебе знать? – Если бы представляла, то думала бы не только о себе! – Я думаю не только о себе. – Неправильно думаешь! – Кока всплеснул руками. – Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось по твоей же вине. Почему ты этого не понимаешь?! Его глаза лихорадочно блестели. В глубине души Варук понимала, о чём он говорит. – Некоторые люди не хотят, чтобы их спасали. Может, они даже не заслуживают прощения, – произнесла она. – Ты ведь не простишь меня. Ни за маму, ни за… остальное. Ни за станции. – За людей на станциях, – рассерженно поправил Кока. – За караульных, по которым нам пришлось стрелять, которых Набтине пришлось хоронить заживо! За то, что Нанако… – Так это он тебе всё рассказал? Я думала, это Набтине. Варук и не собиралась его винить. Нанако всегда хотел как лучше и всегда слушал свою совесть. И кто она такая, чтобы его в чём-то обвинять? Он делал для неё всё, что считал нужным. Она делала всё, что считала нужным для хасава. Даже если это включало в себя ночь с Глебом, её самое глупое решение, от которого вреда было больше, чем пользы. – Нанако любит тебя достаточно, чтобы понимать, что тебе нужна помощь. – Стукач. – О, а ты-то чем лучше?! – Ничем, – глухо согласилась Варук. – Нам нужно уходить. Семь дней. Время истекает сегодня. Пожалуйста. Выполни мою последнюю просьбу. Заставь Есяконе и старейшин увести людей. Хоть вместе с чёртовыми солдатами. Хоть с самой Марой. Хоть без меня, если хочешь. – И что потом? – Я не знаю. Мой план снова терпит крах. Я даже не удивлена. Она опустила голову. Слёз не было. Кока сжимал и разжимал руки, сцепленные в замок. Кажется, он даже не мог посмотреть Варук в глаза. И не удивительно. Она, может, тоже не смогла бы смотреть в глаза убийце своего ребёнка. И убийце своей матери. – Есяконе уже делает твою работу за тебя. Поздравляю, сестра, – его голос стал очень тихим. – Ты смогла заставить её плясать под твою дудку. Мало кому это удаётся. Ну, людям из военкомата удалось, военным на границе с Финляндией удалось, тр-тр-тр удалось. Я всего лишь вредная девчонка, которая загнала её в тупик, со всем остальным Федерация справилась без меня. Кока вздохнул. Что-то явно тянуло его уйти прочь немедленно. Варук не смела его задерживать. – Мне жаль, что я сказал тебе… то, что сказал, – вдруг выдал он. – Я не хочу, чтобы ты думала, что я десять лет виню тебя в этом. Я понял, только когда Нанако пришёл с повинной. – Значит, не десять лет, а только один год? – произнесла Варук. – Ты поэтому со мной не разговаривал?.. Ты не мог со мной разговаривать? Кока по-прежнему не смотрел ей в глаза. Понятно. – Ты убивала невинных людей. Десятки людей. Безнаказанно. К этой мысли надо ещё привыкнуть! – Сотни людей, – поправила Варук, у Коки от ужаса расширились глаза. – Думаешь, я их не считала? Считала. Всегда. Нанако не считал. А я считала. – Сколько? – Уверен, что хочешь знать? В комнату заглянул дежурный. – Слишком долго болтаем. Заканчиваем. Кока ничего не сказал, никак не отреагировал, просто развернулся и ушёл. «Тр-тр-тр», – гремело у Варук в голове. Воображаемые пули вспарывали воздух и летели прямо в её грудь.

*

Безмолвный страж От нервов Бережных выкурил три сигареты за утро, не считая двух посреди ночи. Конечно, это был не предел. Туман в голове так и не рассеялся, но на душе стало немного спокойнее. До тех пор, пока утром к ним не явилась Есяконе Салиндер. У неё на голове не было красивой повязки с побрякушками, а на шее – ожерелья из монет, но у неё был тяжёлый взгляд, а под её глазами залегли тёмные круги. Все её морщины, совсем незаметные в минуты силы, в минуту слабости становились выразительнее, словно на эту несокрушимую женщину, как и на простых смертных, действовала сила притяжения Земли. Сначала она в сопровождении пары старейшин побывала в большом чуме Яров. Бережных видел, как родители Хэно шли за ними внутрь, а когда вышли, мать Хэно, Акуне, стала раздавать указания детям. Есяконе вышла вместе с Ирико, сказала ему что-то, должно быть, слова поддержки, и направилась к ним, в малый чум, уже одна. Бережных откинул для неё полог чума и пропустил вперёд, Глеб сразу же предложил ей сесть, но она отказалась. – Мы уходим. Надвигается сильная метель. С вашими вооружёнными мо́лодцами или без, мы соберёмся и пойдём на север, – она бросила взгляд на Мару. – Советую собираться с нами, если у вас в планах нет бесславной кончины посреди ледяной пустыни. – Неужели ваши нарты могут поиграть в догонялки с ветром? Облака движутся быстрее, – немедленно отозвался Глеб. – Нет. Не могут. Но буря окружила нас кольцом. Она как удавка у нас на шее. Нужно успеть вытащить из неё голову, – холодно пояснила Есяконе. – Отзывайте ваш караул, Мария Григорьевна. – Вы приказываете мне? – Мара вскинула бровь. – Я всего лишь передаю волю погоды. Это она приказывает нам. Можно бежать, можно остаться и умереть. Все молчали, даже у Глеба не нашлось лишних слов. У Аллы они бы обязательно нашлись, и не были бы лишними. Она сказала бы что-то хорошее, что-то тёплое, что-то, что смогло бы растопить лёд, в который они втроём вмёрзли по самые шеи. – Что вы собираетесь делать с Варук Яр? – спросила Есяконе, теперь её голос в твёрдости не уступал стали. – Хотите сказать, что с ней собирается делать следствие? – уточнила Мара. – Я не могу решить, что с ней делать. Я могу только увезти её и сдать тем, кто разберётся, что она за существо. Шаманка. Или враг народа. – Вы не сможете её никуда увезти, не выбравшись из метели. Вы даже держать её в узде не сможете. Никто не остановит шаманку, если она что-то вобьёт себе в голову. А помочь вам выбраться и остаться в живых можем только мы. – Это угроза, Есяконе? – вступил Глеб, наигранно озабоченно сдвинув брови над переносицей. – Как прикажете это понимать? – Это предложение. Сделка. – В ФСР не бывает сделок между государством и народом. Народ служит государству, – продолжал Глеб. – Имей совесть, щенок! Глеб цокнул языком. – А это оскорбление представителя избранной самим народом власти. На которое, я, конечно же, могу закрыть глаза. Я человек не злопамятный, – Глеб улыбнулся; и Бережных стало не по себе. – Если другие не держат на меня зла, я сам не держу зла. Это справедливо. Справедливость вообще главная опора власти. – Спасибо, что пояснили. Из нашего захолустья справедливость не разглядишь. – Справедливое расследование. Справедливый суд. Справедливый приговор, – произнёс Глеб, упорно давя на слово «справедливый». – Вот что ждёт Варук Яр и её сообщников. Если таковые найдутся, разумеется. – Что-то мне подсказывает, их немало, – Мара скрестила руки на груди. Бережных казалось, что он сидит в вагоне поезда, который со всей дури несётся с холма к обрыву. Через обрыв на другую сторону был перекинут мост с рельсами, но посередине, над самой глубокой точкой пропасти, рельсы обрывались, и с ними обрывалась жизнь всех пассажиров безумного экспресса. – Варук не опасна. – Повторите то же самое моей руке! – не выдержала Мара. – И моим солдатам, которых она чуть не поджарила! – Хорошо. Мы вернёмся к этому позже. Сейчас у нас нет времени перетягивать бедную девочку, как канат, – Есяконе спокойно пошла на попятную, сохраняя присутствие духа. – Моё единственное требование: уходите с нами. – Мы видели, что бывает, когда люди остаются наедине со стихией, – согласился Глеб. – Нас не нужно просить дважды. – Одно условие! – вставила Мара. Глеб и Есяконе бросили на неё взгляды. Бережных нервно наблюдал за происходящим. – Как только мы покинем метель, мы отправим Анатолия Ивановича в райцентр. Бережных выдохнул. Это было разумное условие. Пусть этот смазливый Бобров выздоравливает где-нибудь далеко отсюда, нежась в лучшей палате госпиталя, какую только может предоставить маленький северный городок. С глаз долой, из сердца вон. – И Аллу Францевну вместе с ним. Нет. Нет! – Не мне указывать вам, куда отправлять ваших людей, – Есяконе развела руками. – С ними поступайте так, как считаете нужным. – Благодарю за понимание, – ответила Мара. – Не за что. Мне пора. Извините. Много дел. Собирайтесь. Яры и Хэно о вас позаботятся. Солдат распределим по разным семьям, они найдут им места на нартах. – Федерация благодарна вам за заботу о её сыновьях и дочерях, – Мара усмехнулась. – А как я-то ей благодарна. Есяконе ушла. Глеб и Мара переглянулись. – Тебе так нужна Варук? – спросил Глеб, пытаясь спрятать беспокойство. – А что? Влюбился? Переживаешь за её судьбу? – Я всего лишь не хочу, чтобы пострадал невинный человек. Я переживаю за неё так же, как ты переживаешь за Аллу. – Да уж, ведь Варенька сама невинность… – Чего нельзя сказать об Алле! – Подумаешь, переносной радиоприёмник, которые не производят в ФСР! – Ты за неё переживаешь, и только за это готова простить ей шпионаж на врага! – Я не переживаю! Я беспокоюсь о твоей ненаглядной справедливости! – Будем врать не только всем вокруг, но и друг другу? – Глеб смотрел на неё в упор. – Так мы долго не продержимся. – Отлично! Да, мне нужна эта девчонка. Твоя ненаглядная Варук – настоящее золотое дно. Золотая жила. Ты знаешь, как всё это работает. Один хороший отчёт. Одно хорошее дело, и я получаю повышение. – Варук – хорошее дело? – О, ты представить себе не можешь, насколько хорошее. Золотая жила. Настоящая золотая жила, – Мара покачала головой. – И не стыдно тебе? – Глеб потёр переносицу, прикрыв глаза. – Не будь лицемерным ублюдком! Ты точно так же готов продать Аллу. – Алла – настоящая угроза. Варук и близко к ней не стояла. – Что ты знаешь о ней, чтобы заступаться за неё? Глеб молчал. Мара продолжала, явно чувствуя превосходство над ним: – Её глаза светятся жёлтым, как у шаманов. Она создаёт огонь из ничего. Я видела трёх шаманов: ни дед Кыт, ни Серавати, ни даже Пэко, чёрт бы её побрал, не заставляли гореть снег! Никому огонь не подчиняется, как верная собачка! Может, только демонам из преисподней. Она могла убить тебя уже тогда, когда ты легкомысленно закинул свою маленькую удочку не в ту прорубь! Глеб молчал, хотя опыт подсказывал Бережных, что он скорее стал бы до последнего защищать свою «удочку», красноречиво описывая её размеры. Но всё было не так. Много чего за последние две недели пошло не так. – Ты не видел, какая она, когда выходит из себя. – Так не надо было её никуда выводить, чёрт подери! – закричал Глеб. – Неудавшаяся убийца Боброва может до сих пор быть на свободе. Мы понятия не имеем, кто она. И если это она, то более подходящей подозреваемой, чем Варук Яр, просто нет. – А Алла? – он с вызовом поднял взгляд. Глеб уже не в первый раз задавался этим вопросом в присутствии Бережных, но самому Бережных легче от этого не становилось. Алла не была способна на убийство. На шпионаж – конечно, возможно, это совсем другое дело, да и чёрт с ним, если честно… Но убить?.. Алла не могла убить. Алла не убийца. – Это не Алла, – вдруг выпалил Бережных вслух. – Мы не можем знать наверняка, – мягко, словно успокаивал ребёнка, ответил ему Глеб. – Нет, можем! – не выдержал Бережных. – Алла не могла этого сделать. Не смей так о ней говорить. – Предложи свою кандидатуру на роль потенциальной преступницы. – Алла не могла этого сделать. Он осёкся. Он вдруг вспомнил ту ночь. Его часто мучила бессонница, и временами он засыпал далеко за полночь, а до того на протяжении двух-трёх часов лежал с закрытыми глазами и пытался обыграть собственный разум, притворяясь спящим. Наутро эти часы страданий исчезали из памяти, как и все мысли, приходившие в голову перед сном. В эти часы он и не спал, и не бодрствовал. Он мог слышать, как кто-то куда-то идёт, встаёт, шуршит шкурами, ищет сапоги и шинель. И он слышал. Бережных вспомнил, как ночью после позднего возвращения Глеба и Мары они легли спать. Он не спал. Он слышал, как встал и ушёл Глеб. Он слышал, как затем вскоре встала то ли Мара, то ли Алла. Он не видел, кто из них это был, и тем более не мог определить по шагам – это были обычные осторожные шаги человека, пытающегося никого не разбудить. Бережных и представить себе не мог, что будет кропотливо восстанавливать в памяти воспоминания той ночи, совершенно случайной, совершенно обыкновенной. Это и вправду была самая обыкновенная ночь. Где-то долго лаяла собака. Да, точно. Одна из девушек вышла из чума, но вскоре вернулась. Подробностей он не помнил. Чёрт подери! Но ещё он помнил… сопение. Алла всегда сопела во сне, и этот звук успокаивал Бережных. Когда беспричинная тревога издевалась над разумом, мешая спать, сопение Аллы возвращало ощущение реальности, заменяя ему спасительное тиканье часов. Алла сопела той ночью. Глеб был с Варук – об этом только глухой не слышал, – поэтому он вернулся позже, тогда все наконец улеглись, и по ощущениям это случилось в третьем часу ночи. Алла сопела – значит, она спала. Если она и вставала, то это было после того, как Глеб вернулся, а Бережных заснул. Значит, из чума могла выйти только Мара. Бережных застыл. – Что ты знаешь об Алле? – раздался в полной тишине голос Глеба. Что она сопит во сне. Она сопит во сне, товарищ политрук, и это гарантирует её невиновность. – А что ты знаешь о хасава? – вместо этого спросил Бережных. – Теперь уже не важно. У Аллы своё преступление. У Варук – своё. Давайте собираться, – Мара оборвала их спор. Бережных украдкой бросил взгляд на её лицо. Белая кожа, острый нос, острый взгляд, волосы выбились из неаккуратной косы и обрамляли лицо, делая её смутно похожей на лохматую собаку. Губы без помады, вытянутые узкой линией, бледные, сухие и искусанные. Мара нахмурилась, заметив, что её рассматривают. Бережных хорошо знал, что губы кусают люди, которые сильно нервничают. Он жевал свои губы так же усердно, как коровы на поле жуют траву, когда по ночам лежал на кровати с младшими, с его братом и сестрой, обнимал их и старательно делал для них вид, что он смелый и сильный. Когда мама сидела со свечой у окна и вязала носок, варежку или детскую жилетку, постоянно поглядывая в мутное окошко, за которым шёл холодный дождь со снегом. Её спицы тонко звенели в тишине. На столе в старом горшке стоял давно остывший ужин. Дождь тарабанил по крыше. Дрожало пламя свечи. Брат и сестра быстро засыпали и перебирались спать к стене, стащив с Тимофея одеяло. А он лежал на самом краю и ждал, слушая грохот дождя по шиферной крыше. Он мог запросто заглушить шаги по скрипучим доскам, устилавшим дорожку во дворе. Каждый удар мог принести с собой хлопок двери, бормотание матери, помогавшей отцу раздеться, сдавленную ругань отца, которая могла в любой момент превратиться в крик, звук бьющейся посуды, звук падающей лавки. Звук удара. Всхлип, с которым мама отлетает к столу. Звук, с которым она ударяется об него спиной. Её слёзы и мольбы не шуметь, потому что дети спят. Удар. Скрип кровати. Всхлипы. А в худшем случае, если Тимофей не будет лежать тихо и неподвижно, как мертвец, он услышит звук собственного имени, произнесённого хриплым голосом отца, и тогда… Бережных хорошо знал, что так, как Мара, кусают губы только те, кого поджидает опасность. «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придёт серенький волчок и укусит за бочок», – пропел в голове голос мамы. Бобров точно лёг на край. Вот его и покусали. Может, это и не Мара. Может, это действительно кто-то из хасава. Или кто-то из солдат – но уж их-то точно никто не заподозрит. Так какая теперь разница?.. Они собрали свои чемоданы быстро и без разговоров – у Бережных, конечно, был вещмешок, а не гражданский чемодан, – унесли их на улицу, где Кока уложил их на нарту и привязал к ней тонкой верёвкой. От большого чума уже остался лишь голый каркас да буржуйка, Салейко и бабушка Нене убирали жерди-опоры, одну за другой складывая их на особую нарту. Бережных вернулся в чум. Мара и Глеб растерянно смотрели на чемоданы Аллы. Под их пристальными взглядами Бережных подошёл к тому чемодану, который никогда не закрывался, и стал доставать из него все вещи, расправляя и складывая ровными стопочками. Мара уже открыла было рот, чтобы возразить, но, так ничего и не сказав, ушла на улицу. Глеб прокашлялся, наблюдая, как Бережных методично укладывает в чемодан стопочку за стопочкой, как спокойно прячет нижнее бельё и тряпки под остальные вещи, как засовывает сухофрукты в самую середину, чтобы по дороге они не застыли ещё сильнее, и укладывает тетради между двумя толстыми книжками, чтобы они не помялись. – Ты… справишься? Бережных кивнул, мысленно повторяя себе: «Главное – красиво сложить платки». – Ладно, – Глеб взял чемодан с загадочным устройством и унёс его на улицу. Бережных закрыл второй Аллин чемодан, его замки защёлкнулись легко и непринуждённо. Даже не пришлось садиться на него сверху – чудеса. Алле бы понравилось. Бережных помолчал с полминуты, заворожённо глядя на плоды своих трудов, зачем-то положил руку на чемодан и погладил шероховатую кожу, которой он был обит, но вдруг услышал недовольный крик Ирико с улицы, опомнился, встал, взял чемодан и унёс его к остальным вещам. Чтобы отвлечься, Бережных даже вызвался помочь Салейко и бабушке Нене разбирать малый чум. Яры и Хэно после вчерашнего почти не говорили с чужаками – в основном отворачивались от них, давали указания в пустоту или отвечали отрывистыми жестами, но, в конце концов, благодаря общим усилиям, от чумов не осталось и следа. Нарты были заполнены поклажей. Кока, Ирико и Харюти втроём ловили арканами оленей и запрягали в сани. А раньше они делали это вшестером – с Варук, Нухудом и Едэем. Кто-то смеялся, Едэй промахивался арканом мимо оленей, Варук и Нухуд время от времени ругались и злились, что олени не слушаются, а руки болят. Но Варук арестовали. Едэй исчез неделю назад. Нухуд пропал прошлой ночью – наверное, прятался вместе с той подругой Варук, о которой упоминала Мара, иначе арестовали бы всю троицу. Бережных оглянулся и вдруг осознал, что от стойбища остались только три сруба. Мара со старшиной спорили, как и в какой части каравана везти арестанток. Глеб в срубе помогал солдатам одеть Боброва, а потом – перенести его на нарту и привязать к ней, чтобы не упал. Бобров щурился и озирался по сторонам – непривычно было, наверное, покинуть комнату, в которой он был заперт больше недели. Первые нарты уже давно трогались, отправляясь строго на север, по дороге, которая раньше вела в поле. Караван всё увеличивался, прирастая новыми нартами, а самые первые, головные, сани и олени удалялись, превращаясь в едва заметных муравьёв. Вскоре разглядеть их стало вовсе невозможно, на фоне ослепительно-белого снега их силуэты двоились и скакали перед глазами. Бережных присел на дорожку на запряжённую оленями нарту и опасливо взглянул на них, чтобы проверить, не собираются ли они прямо сейчас рвануть в морозную даль. Олени никуда не собирались бежать без приказа, только махали ушами, глазели по сторонам и переступали с ноги на ногу. Стойбище исчезло. Бережных посмотрел на истоптанный снег, на сухую траву, высовывающуюся из него, на бесконечные следы, человеческие и оленьи, на проталины, оставшиеся на месте чумов там, где стояли раскалённые печи-буржуйки, и попытался мысленно попрощаться с этим странным местом. Будет ли он скучать по нему? Будет ли вспоминать о нём? Да, это странное и мрачное место. Зачем его вспоминать? И, что ещё важнее, как его забыть? Хасава выглядели так, словно ничего не случилось. Должно быть, они не придавали никакого значения месту, где стоит их чум. Наверное, в этом странном краю они везде чувствовали себя дома. Ирико замахал руками. Надо было ехать, олени начинали волноваться. Глеб отправил Боброва со старшиной вперёд и вернулся к нартам Яров. Мара распорядилась, чтобы Аллу везли ближе к голове каравана, недалеко от Боброва, а Варук – в самом хвосте, и назначила обеим конвой из четырёх человек. Бережных видел фигурки Варук и Аллы вдалеке, когда их сажали на разные нарты и увозили прочь. Кажется, Алла даже не посмотрела в его сторону. И поделом. Он этого не заслужил. Бережных выделили нарты, которые должны были следовать за нартами Коки, остальные расселись где-то позади – его мало волновало, кто, где и с кем сидел. Когда сани тронулись, он твёрдо решил не оглядываться. Он не видел, как отдалялось озеро и как исчезали чёрные на фоне снега срубы, а когда всё-таки оглянулся, вокруг уже было бесконечное белое поле, а впереди – бесконечная белая пелена. Метель. Удавка на их шее.

*

Дорога через метель была долгой, тихой и выматывающей. Когда рядовой Бережных оглядывался, он видел лишь несколько саней впереди, несколько – позади, и белый снег, который слепил глаза. Снежинки били в лицо сутки напролёт, и когда он на пару минут проваливался в дрёму, перед внутренним взором он по-прежнему видел снежинки, так и норовившие залепить ему веки, нос, рот, уши, влезть во все швы шинели и облепить пуговицы ледяной коркой. Двое суток останавливаться было нельзя, вокруг была сплошная метель и оленьи зады, перебирающие ногами. Время от времени приходилось слезать с саней и идти рядом с ними пешком, а то и вовсе толкать, чтобы взобраться на холм. Бережных толкал нарту вместе с одним из солдат, и в какой-то момент ему начало казаться, что он сам стал оленем. Бережных так и не смог подружиться ни с кем из взвода Боброва. Знал по имени или по фамилии почти всех солдат, при необходимости перекидывался с ними дежурными фразами, чтобы не казаться совсем невежливым, но никогда не заводил разговор первым. – А вам жалованье большое обещали за это всё? – пыхтя, спросил у него солдат. – Жалованье? – растерянно повторил Бережных. – Да вроде того. Я отвечаю за безопасность важного лица. – Это ведьмы что ли? – Не, за политрука отвечаю. – Ему пригодится. Слышал, ведьма начистила ему рыло, когда ездили в Тарасово. Прям не слезая с саней. – От кого это ты слышал? – Не боись, я тебя не сдам, что не спас его. Кучер разболтал Назарову, Назаров – Шубникову, Шубников – Туйнасу… Ну, а с Туйнасом всё понятно. Три секунды он молчит, а на четвёртую весь взвод знает всё в подробностях. Была бы рота, знала бы вся рота. Был бы полк, знал бы весь полк. – Спасибо. Учту. – Ещё приказ прошёл, сарафанное радио передаёт: как только проходим метель, сворачиваем у одной из старых станций на юго-запад. Потом нас разделят, и часть поедет на север, а часть вернётся в райцентр. – Чего? – Чего слышал. – Чей приказ? – Товарищей лейтенантов. Обоих. – Так мы ж нартами править не умеем. И олени не наши. – Много думаешь. Приказ есть приказ. Значит, оленей украдём. Всё равно они все государственные. Через несколько часов во время привала такой же приказ Бережных передал старшина. – Приготовьтесь, Тимофей Гаврилыч. Что-то начинается. – Шайсэ! – не выдержал Бережных. – Что начинается? – Это на каком языке ты материшься? – У хасава услышал. Что начинается? – Выйдем из метели и через какое-то время разделимся. Арестантов – в райцентр. Все остальные – на север обходным путём, чтобы скрыться от хасава. – Зачем?! – Затем, что такой приказ. Бережных давно не чувствовал, как от гнева, клокочущего внутри, разум застилает пелена. Надо что-то делать. Надо что-то делать. Если не сделаешь сейчас – никого уже не останется. Аллу будет уже не спасти. Алла исчезнет. Шпионы всегда исчезают. – Так точно. Приказ есть приказ, – он кивнул. – А где едет товарищ лейтенант? Лейтенант Кожевникова? – Вон там, сзади. – Спасибо. Бережных зашагал мимо загруженных поклажей нарт, щурясь от снега, летящего в лицо, и прикрывая глаза ладонью в варежке. Мара делила с парой солдат очередную фляжку. Они передавали её по кругу – благое дело, когда не можешь согреться больше суток, а руки и ноги превратились в палки, которыми ты едва можешь передвигать. Ни поспать, ни поесть чего-то горячего – только мёрзлое мясо и немного мёрзлой рыбы. – Будешь, Тимофей Гаврилыч? – предложила Мара, кивнув на фляжку. Солдат, который в этот момент делал свой глоток, – кажется, Соколов, – бросил на Бережных враждебный взгляд. Бережных отрицательно покачал головой. Враждебный взгляд солдата смягчился. – Как, тебе что, тепло? – удивлённо спросила Мара. – Я хочу поговорить с товарищем Кауфман, – строго отчеканил Бережных. Мара посмотрела на своих собутыльников, видимо, убедилась в том, что не может им доверять, и отвела его в сторону. – Не по правилам. Я не могу. – Тогда я сам схожу. Она далеко отсюда, в середине, – Бережных столкнулся с её злыми глазами, впрочем, трудно было сказать, была ли она зла на него, на Аллу или на саму себя. – Я не смогу жить с тем, что я сделал. Не смогу. А ты сможешь, Мара? Он не помнил, чтобы обращался к ней по имени. Может, хоть это заставит её задуматься? Может, есть в мире что-то, способное вызвать у неё сочувствие? Хоть кто-то..? – Ладно. Я вижу, к чему ты клонишь. – Я клоню к твоей совести, – ответил Бережных, уже не надеясь, что у Мары есть совесть. – Это госизмена. – Это не госизмена, если мы избавимся от улик. Закопаем чемодан в снег, выбросим её тетради, спрячем её саму! Она ничего никому не доложит, если останется посреди тундры. Она никуда не денется, пока мы не придумаем, куда её деть. Мы не подвергнем опасности ни страну, ни нашу подругу. – Она ничего нам не скажет. – Может, скажет! Может, если она сможет нам довериться… – Бережных развёл руками. Ему очень хотелось верить, что Алла им не враг. Ему очень хотелось верить, что у неё для всего есть объяснение: отец, взятый в заложники, или мать, взятая в заложники, или… Кто угодно! Что угодно! – Как ты предлагаешь её спрятать? – Мара сняла варежку с левой руки и устало потёрла красные глаза. Бессонная ночь давала о себе знать. Бережных был уверен, что выглядел не лучше, чем она, а то и хуже – в отличие от Мары, он не позволял себе пить. – Я предлагаю спрятать её так, что никто из солдат не обратит на неё внимания. – Что, в оленя превратить? – Лучше. Мара фыркнула, но на её лице мелькнуло облегчение. – Ты прав, – она отвела взгляд. – Я не смогу с этим жить. Кем бы она ни была, она не заслужила того, что делают с несогласными. – А ты знаешь, что с ними делают? – Нет. Но от этого не легче. Я схожу к Ярам и Хэно. Жди. – Думаешь, они захотят помогать? Мара улыбнулась и поправила ворот своей шинели. – А у них есть выбор? Бережных не нравилось, как она улыбалась, и всё же она была права. – Ты не врёшь мне? – спросил он, не ожидая правдивого ответа, но очень надеясь его получить. – Нет. Не вру. Несколько минут спустя Мара вернулась гораздо бодрее, чем раньше – должно быть, на неё повлияла та жидкость из фляжки, – и они вместе поплелись по сугробам вперёд, к середине каравана. Им встречались хасава, ходившие из стороны в сторону, щурившиеся, с капюшонами, закрывающими почти всё лицо от снежной бури. Мара покачивалась, её походка была нетвёрдой. Бережных не знал, была ли она просто пьяной или у неё тоже всё тело ныло от долгого сидения на деревянной нарте в холоде, без сна и отдыха? Солдаты курили. Алла под их присмотром встала, чтобы немного размяться и погладить одного из оленей, запряжённых в её нарту. На этот раз её руки были скованы наручниками. На Бережных накатила новая волна гнева. Он был зол на Глеба, на Мару и на самого себя. На жизнь. На Германию. На собственную страну. В каком гнилом мире он живёт, если Алла, этот… божий одуванчик, вынуждена делать то, что – он был уверен – никогда не стала бы делать по своей воле? Ради того, чтобы ничего не случилось с её родителями или ради собственной безопасности? На губах у Аллы играла слабая улыбка. Она чесала оленя за ухом, а тот довольно выгибал шею, и вместе они были похожи на рекламную картинку зоопарка: счастливая девочка и счастливый олень в счастливой столице счастливой страны. Не знай Бережных, что она арестована за шпионаж, а оленя, скорее всего, через год-другой пустят на мясо, он бы поверил, что живёт в идеальной картинке из газеты. Зарежут или нет, этот олень всё равно в тысячу раз счастливее, чем Тимофей Бережных. – Мы тут посовещались. Арестантам надо дать время на… справление физиологических нужд, – сказала Мара Аллиному конвою. Не знай Бережных, что она пьяна, принял бы её за счастливого человека. Солдаты почти одновременно затянулись папиросами и синхронно выдохнули табачный дым. Алла отвернулась от оленя и нахмурилась, переводя взгляд с Бережных на Мару и обратно. – Арестантка, вам надо справить какую-нибудь физиологическую нужду? – настойчиво спросила Мара. – Нет..? – У вас только один шанс. До темноты привалов уже не будет. Алла непонимающе посмотрела на Бережных. Как бы он хотел выражать все свои чувства одним взглядом, он бы столько всего сказал ей за долю секунды! Он бы убедил её, что всё будет хорошо, что он нашёл способ её спасти, и без слов сказал бы ей, как привязался к ней, сам того не заметив, и добавил бы, как сильно завидовал оленю, которого она чесала минуту назад. – Вам, правда, лучше сходить, – пробормотал Бережных. – Пока есть возможность. Алла прищурилась. Он смущённо отвёл взгляд. Он не мог сказать того, что хотел, даже словами, куда уж ему говорить глазами! – Как скажете. Арест арестом, а… физиология по расписанию, – нерешительно ответила Алла. – Можно только меня будет сопровождать девушка, а не вооружённый конвой? А, Мара? Теперь она прожигала взглядом Мару. – Конечно, – Мара смутилась. – Рядовой Бережных пойдёт с нами. – Нет! – выпалил рядовой Бережных. Алла теребила цепь наручников. – Он отвернётся, – заверила Мара и Аллу, и Бережных. – И отойдёт подальше. Я прослежу. Алла приподняла брови, глядя на неё в упор. – Честное пионерское. – Наверное, мне некуда деваться. Как скажете, товарищ лейтенант, – ядовито ответила она. Солдаты провожали их потрясёнными взглядами. Алла семенила впереди и беспокойно оглядывалась, Мара молчала, а Бережных сгорал со стыда. Вскоре они скрылись в белой пелене метели. – С чего вдруг такая забота о моих физиологических потребностях? – Так надо, – бесстрастно ответила Мара. Бережных не мог сказать ни слова на такую деликатную тему. Особенно после того как укладывал в чемодан все личные вещи Аллы, включая… наиболее личные из них. – Мне нужна лопатка, чтобы вырыть ямку и закопать, – вдруг заявила она. – Ты собираешься справлять большую нужду? – Мара на секунду остановилась. – Разумеется. Чтобы нагадить у тебя под носом. Бережных нервно сжал губы. Караван почти полностью скрылся из виду. Всё вокруг стало белым. – Какая буря, да? – усмехнулась Мара, левой, здоровой рукой, доставая пистолет из кобуры, спрятанной под шинелью. – Что ты делаешь? Алла замерла и обернулась на щелчок предохранителя. – Снимай тулуп, – приказала Мара. – Что? – голос Аллы потонул в метели. Вой ветра был единственным звуком на сотни метров вокруг. Бережных дёрнулся в сторону Мары. – Нет! Она направила дуло пистолета ему в лицо и, не сводя с него взгляд, приказала Алле: – Снимай тулуп. И платок. – Что происходит? Зачем ты привела меня сюда? – Делай, что я говорю. Алла испуганно переглянулась с Бережных. – Мара, пожалуйста, не стреляй. Мы же… мы… – Не смей стрелять. Только попробуй и… – прошептал ей Бережных. Он сглотнул. Дуло пистолета не способствовало конструктивному разговору и мирному выяснению отношений. Он знал, если Мара по какой-то причине решила расправиться с ними, она не станет церемониться, и они оба превратятся в хладные трупы прежде, чем им великодушно сообщат, что происходит. Бережных вытянул руки вперёд, чтобы был хоть какой-то шанс выжить. Может, Мара промажет – ага, конечно, на таком-то расстоянии! – и он лишится ладони, а не головы и жизни? – Измена родине – не то, что легко сходит с рук, – произнесла Мара. – Снимай тулуп. Снимай платок. Разувайся. – Ты сумасшедшая, – Бережных потряс головой. – Быстрее! – прикрикнула Мара. – Нет. Я умру в своей одежде. – Снимай тулуп. Делай, что я говорю. Бережных увидел вдали сероватую фигурку в ягушке, приближающуюся к ним от каравана. Фигурка несла в руках большой куль, спотыкалась, но продолжала упорно шагать по глубокому снегу. – Алла. Времени у тебя нет, – настойчиво повторила Мара. – Давай. Алла медленно расстегнула пуговицы тулупа. Кажется, её глаза наполнились слезами. Бережных уже ни в чём не был уверен. Снег летел со всех сторон, хлестал по щекам, мешал смотреть на неё – может быть, в последний раз, – и каждая секунда ожидания превращалась в минуту. Алла стащила с себя тулуп и бросила перед Марой. Мара направила пистолет в её сторону и выстрелила.