Ледоход

Безмолвный страж Мара выстрелила. Ещё и ещё. В коричневом тулупе появились чёрные дымящиеся дырочки. Три секунды Бережных потрясённо смотрел на Аллу, закрывшую ладонями уши и сжавшуюся в ожидании жгучей боли и неизбежной смерти. Но Мара и не думала убивать её. Вместо этого она опустила пистолет, оглянулась на фигуру, двигавшуюся сквозь метель в их сторону, прикрыла глаза ладонью-козырьком, чтобы разглядеть её сквозь летящий в лицо снег и убедиться, что она ей не мерещится. – Ты что, с ума сошла?! – закричал Бережных. – Мы не об этом договаривались! – Я всего лишь продумала план чуть лучше, чем ты. Я надеялась, вы оба правдоподобно закричите, но вы, лоботрясы, решили принять смерть молча! – возмутилась Мара. – А теперь кричи по-нормальному, пожалуйста, – обратилась она к Алле. Алла смотрела на неё с ненавистью в полных слёз глазах. – Я обычно так не говорю, но ты чёртова мразь, Мара Кожевникова. – Я не слышу твоих правдоподобных криков. Алла на мгновение сжала губы, а затем раскрыла рот и коротко вскрикнула. Бережных стащил с себя шинель и накинул ей на плечи, Алла быстро сунула руки в рукава и нахохлилась, как снегирь. – Из тебя ужасная актриса. Давай ещё, – потребовала Мара. Алла закричала вновь. Мара подняла пистолет и выстрелила в воздух ещё четыре раза, опустошая магазин. Бережных вздрагивал от каждого выстрела. – Если я приду с полным магазином, никто не поверит, – Мара пожала плечами. – Да ты пришибленная на всю голову! – вскрикнул Бережных. – Тебе сложно было предупредить нас? Сложно было хоть словом обмолвиться?! Я ведь с жизнью, мать твою, попрощался! И Алла попрощалась! Алла уже было открыла рот, чтобы согласиться с ним, но Мара наставила на неё палец. – Ты больше не кричишь. По сюжету ты уже мертва. – Как ты могла?! – Это ради твоего же блага. Бережных поёжился от пронизывающих порывов ветра, терпеть щипучий мороз было невыносимо, и он скрестил руки на груди и стал изо всех сил тереть свои плечи. В одной гимнастёрке – сколько бы кофт и рубашек он ни надел под низ – в тундре он бы долго не протянул. Но как же приятно было немного побыть настоящим героем! И понаблюдать за Аллой, которая тонула в его шинели: у неё были совсем узкие плечи, а шинель была рассчитана на широкоплечего Бережных, и её подол доходил ей чуть не до самых пяток, потому что Бережных был гораздо выше неё. Из метели вынырнула Салейко с тюком шкур подмышкой. – Вы стреляли?! – Да. Чтобы сделать из Аллиного тулупа дуршлаг, – Мара невозмутимо улыбнулась. Салейко, не дожидаясь, пока кто-нибудь умрёт от переохлаждения, пихнула ей тюк, вытащила ножичек и разрезала тонкие верёвки, которыми он был связан. – Это Ялька достала. Выходной наряд Едэя. Носи осторожно, он расстроится, если с ним что-то случится. Он сам вышивал малицу, – Салейко нервно улыбнулась. – Времени совсем не было, а то я бы подшила тебе рукава и штанины. Придётся подвернуть внутрь. Салейко вытащила штаны, встряхнула их и протянула Алле. Алла выбралась из шинели рядового Бережных, стащила с ног сначала один валенок, бросила его плашмя себе под ноги и встала на него ногой в носке, потом стащила второй и тоже встала на него ногой. Бережных натянул шинель и, не застёгивая её, чтобы не терять время, помог Алле влезть в длинные штаны Едэя. – А я вообще передвигаться смогу? – Сможешь, если очень надо будет, – сказала ей Салейко. – Или ты хочешь на морозе снимать одни штаны, чтобы надеть другие? – С ума-то не сходи, – хмыкнула Мара. – А ты вообще молчи! – прошипела Алла. Салейко взяла из рук Мары пимы. Бережных держал Аллу под руку, чтобы она не упала, пока Салейко натягивала их ей на ноги. Пимы у Едэя были завидной длины и на Алле выглядели как мушкетёрские ботфорты – до самого бедра. Салейко на всякий случай замотала Аллу лишним платком и помогла влезть в красиво расшитую малицу Едэя. Последним штрихом стал капюшон. – Теперь тепло? – заботливо спросила Салейко, обвязывая талию Аллы тонким красным поясом. – А? – переспросила Алла. – Я ничего не слышу в двух платках и капюшоне. Извини! Что ты спросила? – Значит, тепло. Пойдём, – Салейко взяла её за руку и потянула прочь. – Подождите, подождите. Что это всё значит? – Алла уставилась на Бережных и Мару. – Мы спрячем тебя среди хасава и соврём, что я застрелила тебя при попытке побега, – Мара скрестила руки на груди. – Солдаты буквально не различают хасава ни по одежде, ни по лицам. Так что замотай платком рот и нос, спрячь волосы и лишний раз не поворачивай к ним голову. Они тебя даже не заметят. – Прекрасно, а что ты собираешься писать в рапорте? «Я убила шпионку?» или «Я позволила уйти ценной арестантке»? – Что-нибудь придумаю. – А Глеб?.. – Пёс его знает. Алла повернулась к рядовому Бережных. У него все слова застряли в горле. Что теперь? Увидятся ли они ещё? – Главное, не создавай нам никаких проблем и не продавай больше свою страну врагу. – Я никому ничего не продавала, – непримиримо заявила Алла. – И никому ничего не пояснила. – Этого требует мой долг! – Всем бы так, как ты, относиться к своему долгу, – Мара улыбнулась. – Время! – напомнила Салейко. Они с Марой смотрели на Бережных и Аллу. Бережных не мог выдавить из себя ни звука. Времени нет. Может быть, он больше и не увидит её. Зато она будет в безопасности. Насколько в тундре кто-либо вообще может находиться в безопасности. – Ладно, три секунды на прощание, а потом догонишь меня. Тулуп не забудь, – скомандовала Мара. – Спасибо вам, Салейко. – Не могу ответить тем же, – холодно сказала Салейко. – Передавайте привет Варук, Мара Григорьевна. – Обязательно. Мара развернулась и, не оглядываясь, зашагала назад, к каравану. Салейко пошла в другую сторону, чтобы вернуться к нартам Яров под покровом метели и остаться незамеченной для конвоиров. Выл ветер – единственный звук на сотни метров вокруг, если не считать громкого дыхания Бережных и неуклюжих шагов двух девушек, расходившихся в разные стороны. Алла посмотрела на него, а он не смог сдержать улыбки. От толстого капюшона её голова стала вдвое больше – словно многочисленные знания попёрли из неё наружу, надувая черепную коробку как воздушный шарик. Бережных вдруг поник. Если он сейчас упадёт перед Аллой на колени и расскажет о своих чувствах, ничего не изменится. Они слишком разные. Он слишком далёк от неё, он внизу, среди простых людишек, а она – наверху, такая интеллигентная, такая необычная, такая добрая и весёлая. Он никогда не дотянется до неё, а если и дотянется, то вскоре всё окажется обманом, и он превратится в обузу, и ей будет совестно бросать несчастного мальчика, и она будет метаться, как птица в клетке, и… – Это была твоя идея? – спросила Алла. – Вроде того, – ответил он. – Спасибо. Я знаю, мои слова неубедительные: «Смотрите, у меня есть странный механизм чёрт знает откуда, но я не шпионка, могу поклясться на мизинчиках». Мой единственный аргумент: «Поверь мне». – Иногда этого достаточно. – Спасибо. – Ты уже сказала спасибо. – Я хочу сказать ещё раз. Она протянула ему руку, и он тоже протянул ей руку, спокойно, будто это было в порядке вещей, но внутри всё сжалось в ожидании. Алла посмотрела на его ладонь и вдруг, словно что-то щёлкнуло у неё в голове, крепко обняла его, вместо того, чтобы жать руку. На Бережных нахлынуло тепло – то ли физическое, то ли душевное, он уже не мог различить. Ему показалось, что всё это время он спал и видел сон, один из тех, после которых не хочется просыпаться. Он осторожно обнял Аллу в ответ и обнаружил, что даже в огромной малице Едэя она была совсем маленькой по сравнению с ним. Она отстранилась так же неожиданно, как обняла его, и вместе с ней тепло ушло. – Я надеюсь, это всё-таки не прощание, – она улыбнулась. – Не люблю терять друзей. В Германии… – она осеклась, но продолжила, – если теряешь друга, то навсегда. Они либо не видят в тебе человека, а видят врага, либо сами бегут и не знают, к какому берегу прибьются, и подавно не знают, увидят ли тебя ещё когда-нибудь. – Здесь всё по-другому, – произнёс Бережных. – Мне тоже хочется в это верить. Но пока всё по-прежнему. Удачи тебе, Тимофей, – она неловко помахала ему рукой и зашагала вслед за Салейко. – Удачи, Алла, – он сомневался, что его шёпот мог её догнать. Бережных смотрел ей вслед, но она не оглядывалась. Он подобрал её продырявленный тулуп и пошёл в другую сторону. Мара ещё не успела скрыться из виду. – Готов играть роль? Бережных потряс головой. – Сделай кислое лицо. И потрясённое. И злое. Не говори ни слова. Молчание лучше всяких слов. Люди всё додумают за тебя. – Как ты заставила Салейко помочь нам? – Не заставляла. Она решила, что наш «враг» – её друг. Солдаты встретили их на полпути с оружием наизготовку. – Была стрельба, товарищ лейтенант?! – Где арестантка? – Кто стрелял?! – Мертва, – глухо произнесла Мара. – Арестантка мертва. Ну что за артистка! Бережных сунул простреленный Аллин тулуп первому попавшемуся солдату. Он взял его без задней мысли, опустил на него взгляд и замер, увидев следы от пуль. – Пыталась сбежать. Знала, что я выстрелю. Испугалась пыток, – пробормотала Мара едва слышно. – Для трупа места нет. Пусть покоится здесь. Какой-нибудь медведь или волк сегодня уснёт сытым. Она ушла в сторону своей нарты. Ветер игрался с её косой. Бережных отвернулся и пошёл в противоположную сторону, к своей нарте. Солдаты молчали. Через пару минут караван тронулся.

*

Снежная охотница Варук так ждала удачного момента, и уснула прежде, чем он настал. Она спала чутко, но всё никак не могла заставить себя проснуться, а во сне она слышала голос Нанако и видела его лицо, и он снова и снова уходил прочь. – Я так не могу. Это выше моих сил, лисичка, – тихо говорил он; тяжёлая печать горя лежала у него на лице. – Ты всегда могла попросить меня о чём захочешь, и я бы сделал это. Что бы это ни было. Но ты не можешь просить меня о таком. Есть боль, через которую нельзя переступить, и ошибки, которые никакая любовь не способна исправить. Варук должна была что-то сделать, должна была заставить его остаться, но снова и снова от страха потерять его теряла дар речи. Она оставалась совсем одна. Без возлюбленной, убитой так давно, что её лицо стало постепенно стираться из памяти. Без жениха, лицо которого она, наоборот, никак не могла забыть. Без мамы, лицо которой давно съели черви. Проклятые черви! – Ты и маму тоже не смогла спасти, – доносился из ниоткуда голос Коки. – Ты несёшь одни разрушения. Без брата, для которого она стала ходячим проклятием. Варук озиралась по сторонам, но не видела, куда делся Кока, и в какую сторону ушёл Нанако. И вдруг её ударила мысль: она ведь спит. Всё это сон. Она проснётся, и вернётся в стойбище вольных кочевников. Нанако будет ворчать, что она всё проспала. Юнси – шутить, что воины не должны быть такими ленивыми, Едэй – ругать Юнси за какую-нибудь ерундовую занозу и любовно залечивать на нём даже самую ничтожную царапинку. Набтине будет создавать у всех на пути кочки-подножки и кидаться грязью, а Сарма – извиняться за неё перед её случайными жертвами. Мама будет жива. У Коки и Салейко будет подрастать их первенец, девочка Ня́рья. Во сне казалось, что она умерла много лет назад после тяжёлой болезни, прежде чем ей исполнилось два года. Но ведь это всё сон? Дурной сон? Она жива, с ней всё в порядке, правда ведь? – Шаманы, говорят, уехали, – произнёс откуда-то незнакомый мужской голос. – Оставался здесь ещё один шаман. И, говорят, исчезла семья, где шаманила младшая дочь. Убежали на привале, ехали впереди. Нам и не видать было. – Ну и к чертям эту нечисть. – Люди беспокоятся. Да и… ведьма. Её «беспокойства» нам ещё не хватало. – Они одни всё равно помрут. – Так ведь не одни, а с оленями. С голоду не помрут. – Тогда помрут с холоду. Варук проснулась. На белые поля опускались сумерки. Небо было серо-фиолетовым. Она не сразу поняла, что что-то изменилось: метель стихла, снег больше не угрожал залепить глаза, острые снежинки не резали нос и щёки. Дышать было легко, а воздух был… тёплым. За пределами метели поля ещё не оттаяли, но снег под полозьями саней был мокрым. Пахло сыростью, по небу плыли тонкие сизые облака, а над ними догорало зелёно-розовое северное сияние. Варук на мгновение прикрыла глаза. – Что-то здесь не очень-то холодно, – усмехнулся один из беседовавших. – Мало ли от чего здесь можно помереть. – Так ведь шаманы. А это их родная земля. – Что они делают, эти шаманы? – Не знаю. Душу высасывают, когда смотришь им в глаза. Терехов говорит, ему высосало. – У него и так ни души, ни мозгов. – Ага. Но пришлось ему поверить. – Как думаешь, они попадают в ад или в рай? – В коммунизм. Как и все остальные. Вот тебе, Ложеницын, хоть и стукнуло двадцать четыре, а ты всё такой же пень. – Это почему это я пень? Потому что я, атеист, не знаю, куда у христиан язычники попадают? Изволь, Туйнас, пойти на хрен, а потом – на три весёлых буквы! – Не изволю. – А я могу и насильно сводить. – Во-о-от, в этом весь Ложеницын, сила есть – ума не надо! Потому ты и ходишь в рядовых! Варук оглянулась. Белая пелена осталась далеко позади, как туча на горизонте. Они проскочили бурю за два дня. Они… свободны? Варук снова оглянулась. Что-то не так. Сильно не так. Она взглянула на звёзды. Полярная звезда оказалась у неё за спиной. Они едут не на север. Они едут на юг. Сердце забилось чаще. Может, так и задумано? Может, Есяконе хотела отвести их подальше от земель, по которым кочевали вольные дети? Но вокруг не было бредущих вслед за стадом оленей. Были только олени, запряжённые в их нарты. Стада либо ушли сильно вперёд, либо… Ни одной нарты с хасава. Вокруг были только солдаты. Впереди и позади. Впереди караван обрывался. Позади ехали всего две нарты. Они отделились и ехали на юг?.. Что происходит? С одной из нарт, ехавших позади, донёсся чей-то тяжёлый вздох. – Девчонку жалко. Меня?.. – Умереть так… Я… умерла? – …посреди тундры, нигде. Ни поминок, ни похорон, ни… чего там у евреев принято? – Ненормальная эта ведьма. – Вот и пей с ней потом из одной фляги! – Может, та девчонка и правда испугалась пыток. Со шпионами не церемонятся. Наверное. А так – быстро и почти без боли. Варук застыла. Не может быть. Девушка с пушистыми волосами, игравшая в шашки со своим тюремщиком. Алла. Учёная. Мара… убила её? Нарты остановились на короткий привал, а затем снова двинулись в путь. Солдаты больше не переговаривались: спали, как придётся, лишь бы отдохнуть хоть немного. К ночи остановились и стали ставить два чума. Варук прищурилась, разглядывая парня и девушку, ставивших опоры при свете трёх факелов – керосиновые лампы нисколько не помогали развеять тьму. Лица у них были знакомые. Кто-то из детей Есяконе. Да. Что случилось с миром, пока она спала? Почему всё перевернулось с ног на голову? Что произошло с Аллой? И если с ней что-то произошло, почему Есяконе и её семья помогают врагам? Почему шаманы уехали? Неужели Дед Кыт и Серавати оторвались от каравана ещё до того, как от него оторвались чужаки? Неужели они бросили их? Неужели они сдались? Пока собирали чумы, Варук было позволено походить около нарты и размяться после многих часов утомительного путешествия. Она видела, как на одной из нарт, словно на носилках, внесли в чум печально известного лейтенанта Боброва. Он был бледен и, судя по всему, спал беспробудным сном. Зато не был накрыт саваном, как мертвец. Жив – и то хорошо. Не всем так повезло. Варук завели в чум, посадили на видном месте, дали немного поесть. Она лениво жевала вяленое мясо, несколько солдат раскладывали спальные мешки, зевали и тёрли глаза. Кто-то тоже ел, усевшись напротив Варук. Вошли Глеб и Мара. Глеб присоединился к тем, кто ел, старательно не замечая присутствия Варук. На нём не было лица. Должно быть, думал об Алле. Варук и сама бы подумала о ней, но у неё и без неё хватало проблем. У неё были свои призраки. – Завтра Ложеницын, Туйнас, Назаров и Коробейников повезут товарища Боброва в райцентр, – начала Мара. – В качестве проводников с вами поедут Салиндеры. Это ясно? – Так точно. – Так точно! – Так точно… – Ещё вы увезёте Варук Яр, – Мара кивнула на Варук. Солдаты стали бросать на неё то ли сочувствующие, то ли враждебные взгляды. Варук вжала голову в плечи, концентрируясь на процессе жевания. Я в домике. Я ем. Чур меня. Вы меня не достанете. – Салиндеры поведут вас вокруг метели, это прибавит десять километров пути, но выбора у нас нет. Это самый безопасный и быстрый способ доставить Боброва в больницу. Рисковать, беря его с нами на север, я не хочу. Она обвела взглядом солдат. – На ночь будут назначены пять дежурных. – Если ты боишься меня, то я буду спать как убитая, – произнесла Варук. – Ну, понимаешь. Как убитая. Все замолчали. Солдаты переглядывались или прятали взгляды. Смерть Аллы явно не укладывалась у них в голове. Арест – куда ни шло, но смерть?.. Мара прочистила горло и продолжила, делая вид, что никакой неловкой паузы не было. – Основная группа поедет завтра на север. Наша цель – горная долина Сэр-Из. Варук дёрнулась, услышав название, известное всем хасава. То самое место, где вольные кочевники встречались с родственниками с большой земли. Место, куда она отправила Едэя. – Можете не верить мне, тогда спросите своих товарищей, видевших, на что способна эта девчонка. В долине Сэр-Из живут те из них, которые способны поднять бурю и разверзнуть землю. Все дети этой земли прокляты «говорить с духами». Прямо как она, – Мара указала на Варук. – Что мне мешает сжечь тебя дотла прямо сейчас? – процедила Варук, поднимаясь на ноги. Солдаты смотрели на неё как кролики, загипнотизированные удавом. «Вот сейчас, – наверное, думали они, – мы все и поляжем. Вот сейчас-то нам и кранты». – Что помешает? Кто. Я об этом позаботилась. Неужели вы ни разу не столкнулись, пока мы ехали сюда? – Мара улыбнулась, словно могла положить Варук себе на ладонь и раздавить, сжав пальцы в кулак. И она не блефовала. Варук стояла среди солдат и чувствовала себя огромной сосной, выросшей посреди голого поля. На неё надвигалась страшная гроза, и первая же молния грозилась рассечь её ствол от макушки до самых корней. Как же она не поняла, что что-то не так? Мара выглянула из чума и махнула кому-то рукой. – Зайдите, пожалуйста. Товарищи, мы не пойдём навстречу смерти одни. Более того, мы пойдём не навстречу смерти, а навстречу справедливости. У нас есть свой проводник. Переговорщик, парламентёр, как угодно. Николай Яр. Кока мялся на пороге. Варук смотрела ему в глаза поверх макушек солдат. – Как ты мог? – спросила она на языке хасава. Кока покачал головой и ничего не сказал. Мара продолжила, словно их здесь и не было: – Мы не собираемся никого убивать. И я не хочу подвергать вас опасности. Но мы здесь по одной простой причине. Люди. Мы не можем позволить врагам безнаказанно убивать людей на нашей земле. Или мешать нам добывать здесь нефть. Обводить могущественную державу вокруг пальца! Дурить нас, как малых детей! Она снова сделала паузу, но пауза больше не была неловкой. Варук зажмурилась, молясь о том, чтобы всё это оказалось кошмаром. Чтобы она проснулась в стойбище вольных кочевников, Нанако поцеловал бы её в лоб и проворчал ей, что она всё проспала, Юнси дарил бы Едэю глупые подарки из травы и палок, Набтине строила бы замки из песка и… Мара продолжала. Ей было плевать, что всё это бред и не может быть ничем иным, кроме как кошмарным сном. – Алла Кауфман была лишь первой шпионкой. Лиха беда начало. Что будет дальше? Кто ещё, кроме немцев, заинтересуется нашими проблемами и пошлёт разведчиков в наш глубокий тыл? Так японцы оттяпают Приморье, американцы – Сибирь, а Финляндия – Ленинград. Мара кивнула Глебу, и тот встал с места, оставив свой скудный недоеденный ужин. – Это безумие, но это единственное объяснение буре, цветам на чумах, инциденту с девочкой Илсу на озере, дороге из свежего ягеля, огненным выходкам шаманки Пэко и Варук. Мы едва сами не стали жертвами того, что убивает наших сограждан в этом суровом краю. И не по одному. Больше двухсот нефтяников погибло здесь за последние девять лет. Они погибли от бурь, которые могут контролировать люди. От бурь, несущих смерть. Варук прожигала Глеба взглядом. Вот же сучий сын, не мог даже посмотреть ей в глаза. Ничего, когда она до него доберётся – а это обязательно случится, – глаз у него не останется, будут только зияющие кровавые дыры. Уж это я тебе, Глебушка, обещаю. Кока бросил на неё предостерегающий взгляд. Глеб продолжал, солдаты молча слушали его. – Нам нужно найти этих детей и дать им понять, что есть вещи, с которыми играться нельзя. Есть человеческие жизни. Жизни невиновных людей. Их жизни нужно уважать. Мы найдём способ заставить их уважать чужие жизни. – Что помешает им прикончить вас, раз они, по-вашему, такие всемогущие? – старшина скрестил руки на груди. – Не важно, убьют они нас или нет – в ГУГБ о них узнают. Вы поедете в райцентр. Вы расскажете о них всё. И если мы не вернёмся, – Глеб помолчал, удерживая всеобщее внимание, – за нашими телами придут другие. Если они попытаются спрятаться, мы возьмём в заложники их семьи. Мы выманим их и подчиним себе. – Это ясно? – жёстко повторила Мара. Солдаты едва заметно кивали. Перспектива умереть их не радовала. – Не слышу вашего бодрого «так точно». – Так точно! – раздалось со всех сторон. Кока ушёл. Должно быть, остался ночевать во втором чуме. Варук думала, что не сможет спать. Теперь уж точно ничего не имеет значения. Никакой новый чудесный план не спасёт её и вольных кочевников. Что она могла сделать? Сжечь дотла оба чума, пока все спят? Сгореть заживо вместе с врагами? Наверное, отчаявшаяся пятнадцатилетняя Варук уже грелась бы в жаре костра, полной грудью вдыхая дым, чтобы напоследок как можно лучше запомнить запах горелого мяса её врагов. Но теперь она не могла. Она лежала на спине, грызла ногти и колебалась, словно выбирала не между жизнью и смертью, а между старыми и новыми пимами. Всегда есть шанс сбежать. Всегда есть шанс, что всё не так, как кажется. Всегда есть шанс, что в кое-то веки случится что-то хорошее. Правда ведь? Кока мог блефовать. Мог делать всё это только ради того, чтобы увести Мару и её солдат в горы, обречь их на верную смерть и защитить хасава. Ведь в этом был весь Кока, правда? Он прикрывал их в той безумной вылазке. Упорно хранил её самый страшный секрет – такой секрет, о котором она и сама не подозревала, секрет, причинявший ему чудовищную боль. Кока не предатель. И она не может убить его и двадцать испуганных парней, всю ночь по очереди сторожащих её с автоматами. Если Варук разведёт огонь, она уничтожит и этот хрупкий шанс, и будет уже неважно, выживет она или погибнет. Салейко больше не увидит Коку. Папа больше не увидит Коку. Бабушка больше не увидит Коку. Двадцать пар родителей не увидят своих сыновей. Умрёт и Глеб, эта мерзкая крыса, поклявшаяся ей в вечной дружбе. И Тимофей Бережных, грустный парнишка, влюблённый в погибшую Аллу. И всё это будет только ради того, чтобы убить одну Мару. Раньше Варук это не мешало, никакие жертвы не трогали её сердце. Так почему теперь что-то изменилось? Она уснула тяжёлым сном и на этот раз ей никто не снился: ни мама, ни Хают, ни Нанако, ни Кока, ни его мёртвые дети. Её подняли до рассвета, дали немного времени поесть и справить нужду, вывели на улицу и посадили на прежнюю нарту. Меньше, чем за час, прежде чем первые лучи рассветного солнца забрезжили на горизонте, чумы были собраны, и от лагеря не осталось и следа. Караван разделился на две части. Варук долго оглядывалась, пытаясь понять, где находится, но все знакомые места перепутались в голове. Сон не избавил её от усталости, в глазах рябило, голова гудела. Нарты еле тащились по мокрому снегу. Чем дальше – тем сложнее было определить, где ехал караван. Варук прикрыла глаза. Нельзя сдаваться. Вчера она думала о шансе, а сегодня она воплотит его в жизнь. Позади ехали сонные Ложеницын и Туйнас. Впереди, должно быть, Назаров и Коробейников, а также привязанный к саням лежачий Бобров и сын Есяконе Салиндер с невестой. Конвоиры сидели на нартах по двое, и только Варук как особо опасной арестантке выделили отдельные сани. Проще простого. Она наклонилась вперёд, схватилась за лямки, при помощи которых олени тянули её нарту, потянулась к той стороне и прошептала: – Именем духа с тысячью лиц. Лямки вспыхнули и порвались. Олени продолжали бежать, почувствовав свободу, а нарта остановилась. Сзади в неё едва не въехала другая нарта, но олени успели рвануть в сторону. – Стоять! Что-то случилось с нартой арестантки. Что-то скоро случится с вами. – Лямки приказали долго жить. Надо перевязывать упряжь, – изображая обеспокоенность, сообщила Варук и встала с нарты. Остановили весь караван. Ложеницын и Туйнас не хотели быть наедине с Варук да и не умели чинить нарты. К саням подошёл сын Есяконе с невестой. Разбежавшихся оленей привели назад. По глазам Салиндеров Варук могла сказать, что они легко догадались, кого нужно винить в порванных лямках. Принесли кое-какие верёвки, стали перевязывать упряжь. Варук металась взглядом между двумя солдатами, направлявшими на неё автоматы. Простая задача усложнялась с каждой секундой. Как заставить их опустить оружие? Помощь духов бесполезна, если хотя бы у одного из них будет доля секунды, чтобы понять, что что-то не так, и выстрелить. Духи не воскрешают мёртвых, а она умрёт раньше, чем её глаза засияют жёлтым огнём. Варук так мечтала вернуть связь с духами эти два года, но когда получила её, проблем стало только больше. Кто бы мог подумать? Она вдруг вспомнила как связь вернулась к ней, как к ней вернулся тот самый голубой песец. Она потеряла сознание, и потрясённый Глеб спас её, несмотря ни на что. Однажды сочувствие к врагам погубит этих глупых червей. Или этот день уже настал..? Варук закрыла глаза и покачнулась. Стала дышать медленно и тяжело. Опустилась на колени, продолжая покачиваться, словно вот-вот потеряет равновесие. – Извините, мне… плохо, – пробормотала она. Солдаты нахмурились. Но автоматы не опустили. Варук схватилась за голову, сморщилась и едва слышно застонала. – Что-то не так. Она упала на бок и закрыла глаза. Сами собой приоткрылись губы, точно она полностью потеряла контроль над собственным телом. – Эй! Эй, девчонка в обморок упала! – Что? – Эй, давай, не прикидывайся. Вставай! Кто-то ткнул её в плечо носком сапога. Варук ждала. Она слышала, как шуршала одежда людей, приседавших на корточки вокруг неё. Кто-то потрогал её лоб. Похлопал по щеке. – Может, от недоедания? – А вы продолжайте, чините её нарту! – Брызнуть её водой? – Кого? Нарту что ли? – Ложеницын, марш за водой! Эх, девочка… Варя, или как там тебя? Её потрясли за плечо. Варук сморщилась, притворившись, что приходит в себя и совершенно не опасна. Приоткрыла глаза и, едва пошевелив губами, произнесла: – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих. Земель, что храню я, их верный страж. Она широко распахнула глаза и впустила в себя что-то мягкое и скользкое с той стороны. Конвоиры и старшина замерли. Они не отвели взгляды, и жёлтый свет с жёлтой пустотой поглотили их. – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, – повторила она. Варук встала и оказалась окружена застывшими людьми, не способными пошевелить ни рукой, ни ногой. В их зрачках отражались жёлтые блики её глаз. Варук продолжала бормотать слова призыва. – Именем духа с тысячью лиц, именем духа с тысячью лиц, именем духа с тысячью лиц… Она переводился свой страшный жёлтый взгляд с одного на другого. Чтобы закрепить эффект. У Туйнаса сам собой распахнулся рот, и он покачивался, совсем как Варук минуту назад, но бедняга был на грани настоящего обморока. У Назарова по щеке скатилась слеза. Коробейников опустился на колени и запрокинул голову к небу. Глупенький. Небо тебя не спасёт. Небо слушает только меня. На коленях оказался Туйнас, затем Назаров – один за другим её тюремщики падали на землю. Варук вышла из круга потерявшихся в своих кошмарах мужчин и оглянулась. Салиндеры стояли у нарт, опустив головы. Знали правила. Знали, как опасен глаз шамана. А вот Ложеницын, ходивший за водой, ничего не знал. Стоило ему поднять голову от вещмешка, в котором он рылся, как его взгляд поймал жёлтый свет, и он тоже стал пленником той стороны и собственных кошмаров. Вот и всё, Варук. Ты снова одна под звёздами, оплакиваешь умерших, и на этот раз Нанако тебе не поможет. Никто тебе не поможет. Никто не помогает таким, как ты, и это не их вина.