Ледоход

Рыцарь зелёной луны Они говорили без свидетелей во время первого за много часов пути привала. – Никто не доверяет предателям, – отчеканила Мара, прохаживаясь из стороны в сторону. – Предал однажды, предашь и дважды. Если вы, Николай, рассчитываете, что мы оставим вас без присмотра, ваши расчёты неверны. Кока смотрел на неё исподлобья, спрятав руки за спиной. Глеб наблюдал за происходящим, но, казалось, превратился в каменную статую: у него на лице не дёргался ни единый мускул, он почти не менял позу и не сводил с Коки пристального взгляда. Молчал и смотрел, словно перед ним был не человек, которого требуется допросить и, желательно, поймать на лжи, а скучная математическая задачка, которую нужно решить, чтобы не провалить контрольную. Контрольную, на которую он даже не хотел идти. – Я делаю это ради своей семьи, – произнёс Кока. – Что ещё мне нужно вам доказывать? Что я люблю свою жену? – Мне кажется, жертвовать частью семьи ради остальной семьи… странно. – За всё нужно платить. Ну-ну, молчи, молчи. А я пока достану тяжёлую артиллерию. – Салейко не пила тогда с нами. Она беременна? Кока сжал губы. Его взгляд упёрся в снег под ногами. Мара догадалась почти сразу. Салейко время от времени становилась очень бледной, часто пропадала в малом чуме по утрам, не говоря уже об излишней заботе о ней бабушки Нене. Срок маленький, но они уже потеряли не одного ребёнка. Кока имел неосторожность самолично оставить Маре подсказку, как задеть его за живое, там, на жутком кладбище хасава. – Что ж, это многое объясняет. Может быть, я могла бы вас понять, будь у меня непутёвая сестра и любимая жена, – Мара склонила голову набок. Чёрт возьми, у неё ведь и вправду была любимая жена! – Есть люди, ради которых мы готовы убивать, правда, Николай? – Никто не пострадает. – Вы так думаете? – Мара горько усмехнулась. Милый, наивный Кока, ты не видел детский изолятор, распределительный лагерь и не смотрел в десятки и сотни глаз, которые не вспомнишь при свете дня, но будешь до конца жизни видеть по ночам в кошмарах. – Что вы хотите услышать? Я скажу вам что угодно, – сдался Кока. – Тяжело это? – Мара сделала шаг к нему навстречу, чтобы он не мог прятать от неё глаза. Кока в ответ посмотрел на неё, ожидая объяснений. – Тяжело сдавать родного человека? Кока выдержал её взгляд. Глеб едва заметно прищурился, но остался неподвижен. Мара расправила плечи, прогоняя волну мыслей о Гузель. Её смеющееся лицо. Её грустный голос в темноте: «Ты не спишь. Скажи что-нибудь». Глупая голова! Глупое сердце! Что, так сложно забыть о ней? Она-то обо мне забыла в два счёта! – Чего молчим? Мне, может, правда интересно. – А вы как думаете? – Ответ не по уставу. – Я не служака. – Изволите оскорблять людей моей профессии? – Нет. – Так наш разговор далеко не уйдёт. Если у вас есть какие-то тайные причины предать вашу сестру, рассказывайте о них сейчас. Или если у вас на уме диверсия, попытка погубить нас всех у чёрта на куличиках или другой подвиг в духе Ивана Сусанина, тогда тоже не стоит молчать. Кто-то из нас перед смертью обязательно успеет пристрелить вас, чтобы забрать с собой. – Я не хочу ничьей смерти. – А смерти своей сестры хотите? У Коки от неожиданности расширились глаза. Но в остальном он даже не пошевелился, совсем как Глеб. – Разве в ФСР казнят за колдовство? – вопросом на вопрос ответил он. – Разве есть такой закон? Разве у вас в тюрьмах сидят волшебники? Мара сделала глубокий вдох и выдох. Как же ей хотелось показать ему, кто здесь задаёт вопросы, посредством давно проверенного метода ГУГБ – дула пистолета у виска. Почему, когда спрашиваешь людей по-хорошему, они сразу начинают выводить тебя из себя? Зачем они напрашиваются на угрозы? – По пути назад, в райцентр, мы ещё обязательно в последний раз остановимся у вашей семьи, – наигранно вежливо начала она. – У меня есть пара идей, в чём может провиниться ваша жена. – Моя сестра готова была пойти на убийство ради того, чтобы избавиться от вас, – сдался Кока. – Убийство, например, лейтенанта Боброва? – Это мне неизвестно. – Как скажете. Может, потом вдруг окажется, что на самом деле всё вам известно. Мы подождём. Я могу приходить к вам на беседу каждый привал. Минимум три раза в день. – Я не хочу ничьей смерти, – повторил Кока. – Я правда веду вас в долину Сэр-Из. Я не знаю, что собиралась делать моя сестра. – Тогда зачем вы её сдали? – Она опасна. – Интересно. Вот Глеб Палыч и Есяконе утверждают обратное. Кому прикажете верить? Глеб нахмурился. – Никому, – ответил Кока. – Она уже у вас. Вы получили то, что хотели. – А что хочешь получить ты? – Я хочу просто жить, Мара Григорьевна. Верите вы мне или нет, я просто хочу жить. – Но при этом вы не знаете, чем опасна ваша сестра? У вас были какие-то личные разногласия? Кока смотрел на неё так, словно она говорила по-китайски, а он всю жизнь изучал французский. Он не знал слово «разногласия» или просто притворялся дурачком? – Вы ругались? Вы были в ссоре? Она перешла вам дорогу? – Я думаю, что она опасна. – Потому, что способна силой мысли поджечь даже реку во время дождя? – Она опасна. – Я хочу знать, почему она опасна! – не выдержала Мара. Кока невинно хлопал глазами. Ей нужна водка. Каждое утро в этом богом забытом краю нужно начинать со стопки. Или двух. – На этот вопрос нетрудно ответить. Она весьма умна, хитра и своевольна, – произнёс Глеб в полной тишине. – Насколько я могу судить, она была недовольна действиями Есяконе. Она не разделяла её позицию «худой мир лучше доброй ссоры». Сначала она переспала со мной ради информации. Потом устроила представление на всё стойбище, поставив под сомнение авторитет Есяконе. Его холодный взгляд встретился со взглядом Коки, который изо всех сил старался ничем не выдать внутреннее напряжение, сковавшее его разум и тело. Может, именно это старание и раскрыло его. Мара не хотела себе в этом признаваться, но в тот момент она гордилась Глебом. Что он умеет хорошо, так это запугивать людей. Папаша специально обучал его этому искусству? – Я думаю, вы не хотите усугублять её положение, но вы ошибаетесь, – подытожил Глеб. – Её положение уже хуже не придумаешь. Ей грозят лагеря. Это организованная контрреволюционная деятельность. Возможно, направленная на разжигание ненависти между двумя исторически дружными, почти братскими народами – русскими и хасава. Уж не знаю, что в лагерях страшного, я там не был. Но я также до сих пор не видел людей, которые оттуда возвращались. Ни одного. Кока крепко сжал руки за спиной. Мара вгляделась в его глаза. Вряд ли он до конца понимал, сколь шатко и его собственное положение. – Все пособники таких замечательных компанейских людей, как Варук, всегда проходят по тому же делу. А вы, если я не ошибаюсь, были в числе тех, кто выражал Есяконе свой протест? – с каждым словом Мара чувствовала себя всё увереннее. – Знаете, какой самый малый срок дают за контрреволюционную деятельность? Восемь лет. И это только за участие. Мимо проходил – милости просим присесть. – Что за лагеря? – тихо переспросил Кока. – Места, где отбывают наказание осуждённые, – мягко пояснила Мара. – Не слышали? Лет двадцать назад это называлось каторгой.

*

Снежная охотница У Варук не было шанса найти дорогу назад, и она представить себе не могла, что за место это «назад». Назад, в большое стойбище хасава, над которым сейчас бушует буря? Назад, за Марой? За караваном хасава? Искать Коку или отца и бабушку? Прятаться или драться? Куда бы она ни собиралась, ей нужна кровь. Много крови. Она безо всяких угрызений совести забрала у своих бессознательных тюремщиков нарты, запряжённые шестёркой оленей. На долю бедных оленей выпало тащить двое саней: к своей нарте Варук привязала ещё одну, для заложника. Салиндеры не посмели возразить или попытаться помочь солдатам, валявшимся на снегу с открытыми ртами и глазами. Её тюремщики выглядели как умалишённые, и время от времени кто-то из них стонал, подвывал или неуклюже пытался пошевелить телом, которое ему больше не подчинялось. – Есяконе тоже участвовала в этом обмене века? – спросила Варук у Салиндеров. – Мы не знаем, – ответил сын Есяконе. – Мама ничего нам не говорила. Только попросила быть проводниками. – Дорого она меня продала? – Она не продавала! – вскрикнула его невеста. – Ещё лучше, – Варук проглотила комок, вставший в горле; комок никуда не делся, но она не позволила напряжению вылиться наружу слезами. Нет времени на истерики. – Значит, меня и вправду продал собственный брат. Спасибо за добрую весть. Прощайте. Салиндеры по-прежнему не смотрели на неё. И правильно делали: кто знает, что могло бы случиться, если бы они попались ей под горячую руку? Варук перестала чувствовать границы. С севера тянулся невесомый ветер той стороны, обвивал её голову, плечи, грудь и талию и струился к рукам, щекоча ладони и лаская пальцы. Его нельзя было увидеть, он не колыхал одежду и волосы, не приносил с собой дыхание холода. Он просто был, Варук ощущала его, но не могла понять, что он такое. Зов? Её собственные мысли? Её страх? Предчувствие? Предсказание? Оно извивалось и никуда не уходило. Оно было рядом. Оно говорило: «Схватись за меня. Произнеси молитву. Перетащи меня на свою сторону. Почувствуй свободу. Будь что будет. Пришло время вершить суд. Пришло время справедливости». Так вот каково это, иметь настоящую связь с духами. Вот каково быть шаманкой. Вот каково больше не быть никем. Варук поёжилась. Она всегда верила, что сила – ответ на любой вопрос и решение любых проблем, но с тех пор, как она её получила – проблем стало только больше. Может, всё это и вправду проклятие. Зачем духам давать потомкам дар, который они больше не могут использовать открыто, чтобы защитить себя? Разве это не жестоко? Олени неслись вперёд, минуты бежали ещё быстрее: куда оленям тягаться с неуловимым временем? Её пленник застонал. Варук оглянулась. Салиндеры и солдаты остались далеко позади и давно исчезли из виду, а пока они очнутся, смогут снова твёрдо стоять на ногах и бросятся за ней в погоню, пройдёт не меньше пары часов. Времени в обрез. Но бывало и хуже. Варук дёрнула за поводья, остановила нарту, слезла и подошла к оленям. Они фыркали, переминались с ноги на ногу и пытались отдышаться. Нет, с оленем ей не справиться: в прошлый раз, почти год назад, она с трудом смогла убить оленя для исцеления Коки и Салейко, и то лишь потому, что Нанако, Сарма и Юнси держали его, чтобы он не брыкался. Остальные олени тоже будут не в восторге, почуяв кровь сородича. Варук оглянулась на шевелящийся связанный куль на второй нарте. По фамилии его звали Ложеницын, а как звали по имени и отчеству – её не интересовало. Варук не хотелось прилагать душевные усилия, представляя, как выглядит его семья, сколько ему лет – больше или меньше, чем ей? – есть ли у него жена и ребёнок или подруга, ждущая его со службы? – Как делишки, рядовой Ложеницын? – спросила она и остановилась рядом, угрожающе нависая над ним. Он снова застонал. Бедолага, до сих пор не отошёл от шаманского глаза. Так даже лучше и для него, и для Варук. Она отвязала его нарту и потащила её прочь от тех саней, в которых были запряжены олени. Человеческая кровь их тоже не порадует. Пусть пребывают в счастливом неведении, как именно она собирается вывести их к людям. Варук тащила Ложеницына метр за метром, останавливалась, вдыхала и выдыхала и продолжала тащить, даже когда ноги начали дрожать, а на руках засаднили красные борозды от верёвок. Затем она остановилась и оглянулась на оленей. Казалось, они нисколько не отдалились. Бросив глупую затею и рядового Ложеницына, она зашагала назад, взяла головного оленя под уздцы и увела их всех подальше от второй нарты. Так-то лучше. Когда она вернулась, Ложеницын полностью пришёл в себя и испуганно оглядывался. Хорошо, что не кричал – Варук сунула ему в рот кляп, чтобы по дороге он не мог звать на помощь. – Не очень хорошо дела идут, да? Вы с товарищами такого не планировали? – Варук усмехнулась и рывком стащила его с нарты. Ложеницын замычал, хлопнувшись в снег лицом. Он был связан по рукам и ногам, Варук знала хорошие узлы – не то, что эти федеральные псы. О, у неё бы не сбежал ни один пленник. Строго говоря, они и не могли этого сделать – до сих пор у неё ещё ни разу не было живого пленника. Раньше она сковывала их снегом и холодом, и уж от них-то не уходил никто. Все оказывались в ледяной тюрьме смерти, что начиналась по ту сторону, в холодной бездне ледника. Времена меняются. Настоящие полководцы берут врагов в плен. – Мы же не хотим пачкать нарту? Там шкуры лежат. Они дороже, чем твоя кровь, – Варук хмыкнула, переворачивая его на спину. У Ложеницына расширились глаза. Варук достала из мешка на нарте большой нож и провела пальцем по острию лезвия. Острое. Каким и должно быть остриё. Ложеницын застонал, тряся головой. – Что-что? Ничего не разобрать, – Варук развела руками. – Может, ты говоришь неразборчиво? Тебе ничего во рту не мешает? Ложеницын не сводил глаз с ножа в её руках. – Может, язык? – Мы-ы-м! – Ты какой-то странный. Мычишь, а не говоришь словами. С тобой что-то не так? Неужели тебе уже вырезали язык? Ложеницын в ужасе замер. – Знаешь, я всё равно вас не понимаю, – произнесла Варук, стягивая варежки и выуживая из-за пазухи бумажку Серавати, на которой та нетвёрдым почерком написала слова призыва – Варук повезло, что она вообще умела писать. – Мне нравится мстить. Мне нравится, когда те, кто угрожал мне, лежат у моих ног, связанные и беспомощные. Мне нравится даже чувство пустоты, когда дело сделано. Она на пару секунд замолчала, пробегая взглядом слова призыва, произнесла их про себя, одними губами, чтобы лучше запомнить, и сунула бумажку назад. А затем переступила через Ложеницына, беззастенчиво уселась на нём верхом и стала расстёгивать его шинель. Ложеницын забрыкался, как непослушный олень. – Мы-ы-мы-ымы-ы! Мы-ы! – Заткнись, ничего умного уже не скажешь. Так вот, о чём это я? Я понимаю себя. Легко сказать, конечно. Но я совсем не понимаю вас. Разве Хают и другие ребята были опасны для ваших нефтяных станций? Зачем их застрелили? Варук помолчала. Ложеницын, должно быть, понятия не имел, о чём она говорила. Ну и пусть. Главное – выговориться, а поймёт он её или нет – дело десятое. – Разве я сделала что-то вашей ведьме? – продолжала Варук. – Она готова была просто так прострелить мне ногу, вырвать мне руки из суставов, и всё это на глазах у моей семьи. Вам, видимо, нравится насилие без причины. Просто так. Без мести, без долга чести, без любви, без смысла. Вы отвратительные черви. Нет, вы отвратительнее, чем черви! Ложеницын продолжал дёргаться. Варук устала от его детских выходок, наклонилась вперёд и приставила лезвие ножа к его горлу. – Мы-ы-ы, мы-ы! – Что ты с ума сходишь? Не собираюсь я тебя убивать. Но я сделаю это, не раздумывая, если не будешь послушным мальчиком. – Мы-ы? – Мы-мы. Дёрнешься, прирежу, – рыкнула Варук. – Усёк? Ложеницын замер. Она распахнула его шинель, задрала гимнастёрку, кофту, которую он, видимо, поддевал для тепла, и майку, обнажив холодному облачному небу, смотревшему на них свысока, его нежный беленький живот с рыжими волосками. – Мы-ы! Мы-ы-ы! Варук ткнула его остриём ножа в пупок и фыркнула. – Нечем хвастаться, у моего жениха тут, где у тебя жирок, твёрдые мышцы. Тебе бы спортом заняться. Или работать так же хорошо, как мой Нанако. Позорище. Она покрепче перехватила рукоять ножа. С человеческим телом это совсем не то же самое, что с оленьим. Нет шерсти и… Хватит. Варук полоснула ножом по животу Ложеницына. Тот завыл высоким протяжным воем и снова задёргался. Варук полоснула его ещё раз. Две длинные линии рассекли его пресс чуть выше пупка, неглубокие, но ровные и даже… красивые. Красное на белом. – Мне сказали, кровь человека нисколько не хуже в этом деле, чем кровь оленя. Я никогда не пробовала, – она пожала плечами. – Ты только не дрыгайся, иначе я тебя снова отправлю в путешествие по кошмарам, усёк? А? Усёк? Ложеницын затравленно смотрел на неё, следя за малейшим движением её руки. Варук отложила нож, с лезвия скатились две красные капли, впитались в сырой снег и расплылись, превратившись в розовые пятна. Кровь сочилась из порезов на животе Ложеницына. Варук опустила на них руки и стала водить ими из стороны в сторону, пачкая кровью и свои ладони, и его тёплую кожу. – Хотела бы я сделать то же самое с Глебом, – она подмигнула Ложеницыну. – Есть в этом что-то… Как думаешь? – Мы-ы! – взвыл потрясённый солдат. Варук заворожённо размазывала кровь по своим рукам и его животу. Красное месиво так легко прилипало к рукам, так красиво расцветало в воздухе металлическим запахом, так манило попробовать кровь на вкус! Варук подняла руки, зачарованно рассматривая их. На животе Ложеницына кровь постепенно становилась вязкой, но из порезов сочилась новая, добавляя больше цвета и больше металла в воздухе. – Именем духа с тысячью лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж, – Варук вдохнула и выдохнула. – Сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Ей казалось, что кровь сама сходит с рук, превращается в тот невесомый ветер и летит, летит, летит куда-то на север, чтобы пересечь границу миров там, где под горой у моря лежит ледник, страшный снежный гигант, пожирающий любую жизнь, которая приближается к нему. А затем она открыла глаза и увидела, как с неба падает звезда, разбиваясь о землю далеко впереди. Не было ни взрыва, ни удара, ни следов на снегу. Что-то загорелось бледно-синим огнём у самой земли, словно небесный огонь очнулся после падения и двинулся навстречу Варук. Огонь был похож на маленькую живую комету. Ложеницын перестал брыкаться. Варук бросила на него взгляд. Бедолага. Снова заглянул в пустые глаза шаманки, и теперь его глаза вновь потеряли разум и наполнились безжизненным блеском. Он слепо пялился в небо и, казалось, почти не дышал. Варук встала и зашагала навстречу комете, забыв о солдате в ту же секунду, как он пропал из её поля зрения. Сияющий голубой песец семенил ей навстречу, помахивая пушистым хвостом. Его глаза светились жёлтым, чёрный носик без устали шевелился и фыркал, совсем как у живого песца. Они остановились друг напротив друг друга, как старые друзья, которые уже не знают, как им разговаривать. – Куда мне идти? Что мне делать? – прошептала ему Варук. Груз неизвестности вновь навалился на её костлявые плечи. – Отведи меня туда, где меня не прогонят и не сдадут Маре. Спаси меня. Пожалуйста. Умоляю! У меня больше нет сил бороться одной. Песец сел, подмёл хвостом снег, но снег даже не пошевелился: дух был здесь и не здесь одновременно. – Пожалуйста. Помоги мне. Выведи меня к людям, – она опустилась перед ним на колени. Ей показалось, что всё это ей померещилось. Песец мигнул один раз, затем ещё и ещё, и исчез, словно его и не было. Варук вздрогнула и вскочила на ноги. Она вертелась, выискивая на снегу хоть малейший призрак его мягкого голубого сияния. Песец появился поодаль, около бессознательного Ложеницына. Оглянулся, фыркнул чёрным носом, сорвался с места и побежал, часто перебирая своими крохотными белыми лапками по белой земле. Он прыгнул на грудь Ложеницыну, потоптался по ней, скребя когтями его гимнастёрку, покрутился и лёг, подняв на Варук пронзительные жёлтые глаза. Дух и шаманка молчали, глядя друг на друга. Песец фыркнул и зевнул, громко клацнув зубами. Варук бросилась к нему, но не посмела подойти близко. Песец вскочил, наклонился над окровавленным животом Ложеницына, слизнул с него кровь, мигнул и исчез. Варук застыла. Словно видение, перед глазами пронеслось, что она должна делать. Она подобрала со снега нож, снова села на Ложеницына верхом, но на этот раз он был уже не в состоянии сопротивляться. В его глазах не было жизни, в них не было ничего, кроме отражения самой Варук, склонившейся над ним. Что ж, кажется, она соврала ему, но вряд ли теперь бедолаге есть дело до её лжи. В конце концов, она не нарочно. – Прости, – Варук выдавила из себя подобие улыбки и погладила его колючую щетинистую щёку. – Я не хочу, правда. Пустые глаза не смотрели на неё, но Варук казалось, что Ложеницын всё равно каким-то образом следит за ней. – Мне жаль. Ветер с той стороны вился вокруг, предлагая свою помощь. Ухватись за меня. Перетащи на свою сторону. Будь что будет. – Я просто хочу выжить. Я знаю, ты тоже. Мне очень, очень жаль. Так надо. Она сделала вдох и выдох. Разрезала его гимнастёрку, она мешала. Подняла нож, всадила в его тёплую, ещё дышащую грудь и изо всех сил дёрнула вниз, рассекая кожу. Несколько умелых движений ножом – руки помнили, как разделывать ещё горячую тушу, – и в воздух ударил пар от горячих внутренностей. Сердце Ложеницына ещё билось где-то в глубине. Варук, не колеблясь, всадила в него лезвие ножа. Чем дольше проводнику находиться по эту сторону, тем больше ему нужно крови. А Варук просто хотела жить. Ветер превратился в вихрь, и она была его центром. Он вился вокруг с огромной скоростью, сбивая с толку, наполняя голову бесконечными образами и мыслями. От потустороннего вихря по спине бежали мурашки, а голова тяжелела, словно тело вот-вот сдастся под гнётом лихорадки. Варук оглянулась, опьянённая незнакомыми ощущениями и ужасом, плавающим в душе как кость в наваристом супе, но вокруг не было ничего похожего на кружку. Она вдруг поняла, что не может пить кровь без кружки. Где же её взять? Ведь кружечки, красивые такие, фарфоровые, с цветочками, растут только на деревьях, в тундре ты их не найдёшь! Варук склонилась к разверзнутой груди солдата. В лицо ударил пар и солёный запах металла. Она медленно сунула руки под его рёбра и зачерпнула в ладони кровь, хлынувшую из сердца. Поднесла к губам и выпила одним глотком, стараясь не думать о её вкусе. Стараясь представить на месте мёртвого солдата ГУГБ обыкновенного оленя. Просто маленького. В распахнутой шинели и в порванной гимнастёрке. На мгновение её ослепила вспышка. А затем на землю вновь опустился полумрак. Перед глазами мигнул песец. Потом ещё раз и ещё. Он сидел прямо перед ней, с любопытством склонив мордочку набок, но, едва встретился с ней взглядом, он тут же отряхнулся от какой-то невидимой грязи, щёлкнул зубами, вскочил и засеменил вперёд. Варук схватила нож и мешок с едой с нарты, на которой ещё полчаса назад тащила уже покойного солдата, и рванула к своей нарте, взялась за поводья и послала оленей вперёд, пока голубое сияние ещё виднелось вдали, стремительно удаляясь. Проезжая мимо мёртвого солдата, она зажмурилась и потянулась на ту сторону. – Именем духа с тысячью лиц… Та сторона ударила её за эту попытку. Что-то невидимое врезалось в солнечное сплетение, воздух выбило из лёгких, в глазах потемнело. Варук прижала к груди руку, пытаясь перетерпеть боль. Она уходила медленно, словно кто-то нехотя разжимал кулак, в котором были стиснуты её внутренности. Понятно. Одновременно можно делать только что-то одно. Варук закашлялась. На языке перекатывался вкус крови покойного рядового Ложеницына. Впереди прыгала путеводная звезда, и там, где она приземлялась, снег загорался синим, сияя, как драгоценные камни. «Ни один шаман не радуется боли других», – сказал ей когда-то дед Кыт. Варук сжала губы. В глазах рябило от картинок горячих человеческих внутренностей. В носу стоял запах крови. Из всех солдат ей попался именно Ложеницын. Не случайный идиёт, о котором можно не думать, а именно тот, с которым она в последнее время столько раз пересекалась. Ни один шаман не радуется боли других, но у каждого правила есть исключение.