Ледоход

Ещё один Одиссей – Зимой поезда здесь могут ходить прямо по льду. Знаете, как, Гузель Камилевна? – женщина с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом встала рядом у перил на палубе парома. – Из женского лагерного пункта присылают зечек, и они кладут шпалы. Потом поливают их водой, и они примерзают ко льду, а там остаётся только рельсы положить. – Почему женщин? – Работа не тяжёлая. На Оби спрятаться от ветра было невозможно, он нагло срывал шапки и залезал под воротники незадачливым солдатам-сопровождающим без шарфов, но Гузель всё равно выбралась из каюты, чтобы подышать свежим воздухом – после троих суток в затхлом вагоне поезда его катастрофически не хватало. По дороге сюда она выходила на каждой остановке, гуляла по составу, завернувшись в шинель, высовывалась в окно туалета и тамбура, и всё никак не могла надышаться. Только шквальный северный ветер, бьющий в лицо, убедил её, что она не задыхается. – Много здесь зечек? – Не столько, сколько зеков. Цифру не назову, никто их не считает. – Неужели? – Кому эти уголовницы нужны? Всё одно – помрут. Гузель сжала губы. Женщина, знавшая её имя, была майором ГУГБ, присланным из лагерной администрации, чтобы сопровождать проверку, а паром шёл из посёлка на одном берегу реки – в райцентр на противоположном. Когда в апреле лёд подтаивал, железная дорога обрывалась уже в посёлке, и город оказывался отрезан от большой земли, пока ледоход не открывал реку для паромов. Чёрно-зелёная Обь, покрытая узорчатыми льдинами, плескалась у бортов, ледышки скреблись и стукались о металл. Гузель никогда ещё не видела таких широких рек, и с утра, в темноте, чуть было не приняла её за море, но солнце встало, и на другой стороне показалась тонкая полоска берега. Трудно было поверить, что это всё не мираж. – Необычная вы девушка, знаете? Гузель сделала вид, что не услышала этих слов. Майор Аделина Владимировна Плотникова отличалась грубым нравом и отсутствием уважения к чужому личному пространству. Гузель мельком слышала, как кто-то из офицеров, при которых она была секретарём, назвал Аделину Владимировну не иначе как Властительницей Ада. – Есть в вас что-то очень необычное, правда? – повторила она. Гузель чувствовала на себе её цепкий взгляд, заставляющий руки сами собой тянуться к пистолету в поисках защиты. – Вы других женщин-офицеров не видали? – едко ответила Гузель, делая голос нарочито небрежным. – Кого я только не видала, – с усмешкой ответила Властительница Ада. Гузель заставила себя оторваться от перил и вернуться в каюту: уж лучше задыхаться там, чем вести беседы с излишне властными женщинами здесь. Мара тоже умела быть властной, но свою власть она носила куда более изящно, как нож за поясом для чулок на бедре или кольцо с ядом, а эта дама носила её как секиру, и та нависала над каждым и каждой, кто приближался к ней. С причала их забирали два воронка – Гузель была страшно рада сидеть на заднем сидении между двумя крепкими парнями из охраны, по крайней мере так Властительница Ада на переднем сидении не казалась серьёзной угрозой. Вечером, прежде чем вернуться в гостиницу и свалиться в постель, Гузель доползла до местного отделения ГУГБ. – Откуда будете? – спросила секретарша, едва не разрывая её удостоверение на кусочки своим острым взглядом. – Из Москвы. – Ей-богу, вы нас уже заколебали. – Вам тоже доброго вечера. – Ночь на дворе уже! – Тогда доброй ночи. Мне нужно поговорить с начальством. Очередной товарищ майор – впрочем, даже близко не такой страшный, как Аделина Владимировна, – развёл руками на вопрос о Марии Кожевниковой, направленной из столицы по нефтяным вопросам. – Была такая. – И где она сейчас? – Ну, не возвращалась. – А когда она здесь была? – А я перед вами отчитываться должен, товарищ… как вас там? – Старший лейтенант Шалимова. – Это не вы доставали нас звонками две недели подряд? – Никак нет, товарищ майор. – Ага, конечно… У вас бумаги ко мне какие-нибудь есть? – Нет, я в составе проверки, секретарь, отвечаю за списки… – Ну, вот у них, у этих ваших, и спрашивайте. Я перед вами отчитываться не обязан. – Она была здесь одна? – Нет, был ещё этот… такой… следом отправили, когда проблемы начались. Командир взвода. Со взводом. – А как его по фамилии? – Вам зачем? – Это может быть мой блудный жених, – с ходу соврала Гузель. – Я его уже год найти не могу. У нас с ним такой сыночек родился, вы не представляете, копия он… А этот паразит меня одну оставил! Товарищ майор опешил. – Бобровым его звали. Анатолием Ивановичем. – Ясно. – Чево это ей ясно? Идите уже, товарищ лейтенант, а то настучу вашим начальникам за любопытство! Нет у меня времени с вашими любовными делами разбираться! – Так точно. Спасибо большое. Разрешите идти. – На коленях умоляю, иди-иди! – Есть идти. Гузель рухнула в кровать мертвее всех мёртвых и проспала до утра – она давно так не скучала по кровати, которая не трясётся. Ей снилось, что товарищ майор прячет Мару под полом в своём кабинете, и Гузель спускалась вниз, чтобы её найти, но оказывалась в бесконечном ледяном лабиринте, гоняясь за постоянно ускользающей из виду полярной лисицей. Перед самым пробуждением кто-то умолял её забрать Мару, потому что она всех вконец достала – правда, проснувшись, Гузель так и не вспомнила, кто это был. В девять выехали в лагерь, и, ступив за его ворота, она вдруг вспомнила о рынке, магазинах, детсаде, школе, и о спешащих по делам прохожих маленького районного центра. Как рядом с такими мёртвыми зонами – а Гузель теперь знала наверняка, что их здесь не одна, не две и даже не три, – может продолжаться нормальная жизнь? Десять километров по одной определённой дороге, два КПП за воротами и забором с колючей проволокой – и вот он, Ад. А ещё в десяти-пятнадцати километрах будет другой, южнее – ещё пять, и это только те, что Гузель запомнила. Маленькие филиалы, чтобы разделить людей и лучше контролировать, чтобы никаких восстаний, только дисциплина и целебный исправительный труд. Гузель шла за следователем, местным прокурором и парой офицеров, включая Властительницу Ада, ровно между высокими лицами и их охранниками, и изо всех сил сдерживала нервную дрожь, стараясь ступать ровно, размашисто, быстро и твёрдо. Никакой слабости, никаких сомнений, сомнения опасны для страны. Когда она увидела тощих, еле двигающихся женщин, которые расчищали дорожки, ей показалось, она поняла, что чувствовала Мара в день штурма. Разве что Мара могла проглотить это чувство и хоть ненадолго, но задавить его и идти с Гузель на пляж, целоваться, пить чай, заниматься любовью и смотреть балет. Или она очень хорошо делала вид, что могла. Гузель снова подташнивало, как её подташнивало от качки на пароме. Может, её шаги были недостаточно уверенными, или чёртова Аделина Владимировна читала её чёртовы мысли, но она отстала от высоких лиц на пару шагов, чтобы поравняться с ней. – Добро пожаловать, Гузель Камилевна, – негромко сказала она. Гузель не смотрела на неё. – Редко, когда молодые девушки попадают сюда, находясь по эту сторону решётки. Мне даже смотреть на вас непривычно. Гузель стойко не обращала внимание на то, как эта женщина игнорировала её личное пространство, касаясь её локтя своим. – Вы здесь до вечера, так что, если будет время, готова провести вам экскурсию. Обращайтесь. – Спасибо, нет. – Наше дело предложить. Хотите, напою чаем? Вас явно придётся отпаивать чаем. – Нет, спасибо. – Как знаете. Наше дело предложить, – повторила она, цокнув языком. Встречи с лагерными начальниками, надзирателями и надзирательницами, проверки бумаг, имён и дел длились бесконечно долго. Гузель ни на секунду не переставала думать, как отсюда добраться до Мары, зная о её местонахождении примерно ничего – где-то на севере, где-то в стойбище хасава. Где – на севере?! Где – в стойбище хасава?! Гузель насмотрелась на пустые бараки с деревянными нарами без единого матраса, простыни и подушки на всю жизнь вперёд. А ещё она насмотрелась на узкие камеры штрафного изолятора – бетонные мешки с одним окошком под потолком в лучшем случае, – на их серых и костлявых узниц, которых специально вывели на построение, на кровь на снегу – капельки тут и там, на острые зубы вечно рычащих сторожевых собак на поводках у надзирателей. Цифры рябили перед глазами – таблички с номерами на нарах, нагрудные номера на телогрейках заключённых, номера в бумагах напротив имён и фотографий с миловидными лицами, которым на момент съёмки ещё лишь предстояло годами голодать и работать, как рабыни, а также даты судов, номера статей, даты рождения, задержания, и, самое худшее – годы рождения и возраст детей, если они были. Сильнее всего проклятое пристрастное сердце Гузель ёкало, когда среди этих дел появлялись татарские имена и фамилии или тёмноволосые девушки с правильным овалом лица. Ей казалось, что не сейчас, так через пару новых дел она увидит фамилии школьных подруг или подруг из двора, но хуже всего было ожидать, что среди черноволосых незнакомок может оказаться Мара. Она буквально пропала без вести где-то в тундре… Так, может, на самом деле она исчезла здесь, и теперь выживает в этих бараках вместе с другими зечками или вовсе лежит мёртвая у железнодорожной насыпи? – Девяносто пятая! – кричала Аделина Владимировна на построении, а женщины делали маленький шаг вперёд, прежде чем снова встать в строй. Гузель вглядывалась в их лица, застыв на месте, как пристыженная статуя. Глаза у женщин мало что выражали, кроме усталости, но ей казалось, она могла различить в их взглядах немой вопрос: «Зачем же ты, милая девочка, издеваешься над нами? Что ты здесь делаешь?» – Девяносто восьмая! Гузель видела её дело – Оноприенко Екатерина Дмитриевна, тысяча восемьсот девяносто пятый год рождения. Двое детей. Симпатичная рыжая девушка, бледная как смерть и покачивающаяся из стороны в сторону, словно парусник на волнах. – Девяносто девятая! Бажиева Хадижат Дударовна, тысяча девятьсот семнадцатый год рождения. Одна дочка, кажется, её звали Айбика. От Хадижат оставалось чуть больше, чем от её соседок в шеренге: у неё ещё были округлые бока и полные руки, а в глазах металась надежда. На что? Думала ли она о дочери, о муже или о родственниках, оставшихся дома? Была ли твёрдо уверена, что все они невиновны? Или, наоборот, думала о том, что стоит на стороне мучеников и праведников? – Сто первая! Зыкова Вера Алексеевна. Гузель не запомнила её год рождения, но запомнила её милое румяное лицо с большим чётко очерченным ртом. Румянца на нём больше не было. В её глазах не осталось света, только жажда выжить – такими были глаза Мары после всего, что она пережила во время штурма. – Сто двенадцатая. Самойлова Антонина Александровна, тысяча восемьсот девяносто восьмой год рождения, четверо детей. Гузель показалось, что взгляд Самойловой проходит сквозь её мышцы и кости и видит её душу. Она никогда ещё не чувствовала себя такой беззащитной, словно форма лейтенанта госбезопасности и пистолет в кобуре вдруг перестали быть достаточно прочной бронёй, чтобы отгораживаться от всего мира. У Антонины был орлиный нос и страшный понимающий взгляд. Она стояла прямо и гордо – уж эта знает, что родная страна пытается её сломать, но сдаваться не намерена. Яковлев был прав – во рту язык перекатывал отвратительный привкус бессилия, – и Гузель ничего не знала о лагерях, и не была готова. – Сто двадцать третья! Каменщикова Алина Дмитриевна, на вид – пятидесяти лет, по личному делу – тридцати двух. Она тоже поглядывала в сторону Гузель. Гузель сглотнула, стараясь не шевелить ни единым мускулом. Что в московском трамвае, что здесь – она всего лишь обманчивая картинка, которая кого-то напугает, а кого-то заставит гордиться этой сломанной страной. Стой ровно, картинка, в строю ещё много невинных женщин, и все они будут норовить заглянуть в твои бессовестные глаза.

*

Когда из ниоткуда возникла Властительница Ада, Гузель измеряла шагами узкий коридор, выкрашенный в отвратительный серый цвет ровно до середины – единственный раз, что она осталась наедине с собой, её выпроводили из кабинета начальства в каменном административном корпусе. – Нужен чай, я была права? – Вроде того, – выдавила Гузель. – Так пойдёмте. Вас отпустили? – Мне нужно забрать документы и проконтролировать… – Я подожду. Гузель сглотнула. – Нет. Не надо меня ждать. И чаю не надо. Я выпью его в столовой в гостинице. – Как грубо. – Вы тоже не очень любезны, товарищ майор. – Один чай – вам жалко что ли? – Я на работе. – У меня есть квартира в Салехарде, я возвращаюсь домой каждые выходные. Мы могли бы выпить чай там. – Вам не хватает безотказных зечек? – резко бросила Гузель. Она ненавидела себя за то, что в её голосе сквозило такое отвращение, но она догадалась, почему Властительница Ада обращалась с ней так фривольно – положение позволяло, и её потрясённый взгляд говорил о том, что Гузель попала в яблочко. Она делала так не один раз и, скорее всего, сделает снова. – Я доложу о вас, потому что я прекрасно знаю, что вы имеете в виду, – для верности угрожающе добавила Гузель. – Кишка тонка. – Что ж, за разврат среди женщин никто не наказывает – его хрен докажешь и хрен кто вам поверит, но вполне могут убрать с руководящего поста от греха подальше. И будете вы скитаться в поисках работы, так сказать, с голубым билетом. Вам нужны такие неприятности? Гузель чувствовала себя вымазанной дерьмом с головы до ног. Эта женщина, может, и хищная маньячка, но она такая же, как они с Марой, и Гузель имела совесть угрожать ей тем, чем можно угрожать ей самой? Не от хорошей жизни она тайком клеит молодых лейтенанток и работает надзирательницей там, где легко воспользоваться своим положением. Но Гузель испугалась и без колебаний использовала запрещённое оружие, нанесла удар ниже пояса, стоило ей почувствовать себя в малейшей опасности. Что за отвратительное существо человек, и что за двуличная тварь Гузель Шалимова. Только эти женщины… заставляет ли она их? Способна ли она ударить одну из них или..? – Я с вами по-хорошему, товарищ лейтенант. – Я по-хорошему сказала вам нет. То, чем вы, я уверена, здесь занимаетесь, – это насилие. – К чему только не прибегает человек от одиночества, – горько усмехнулась Аделина Владимировна. – Надеюсь, вы прижмёте своё чувство справедливости, и будете помалкивать? – Надейтесь, – выплюнула Гузель. – Лесбийская любовь – не новость для тюрем и лагерей. – Но новость – для надзирательниц. – И для зелёненьких гэбэшниц. – У вас нет доказательств. – У тебя тоже. – Тогда давайте полюбовно разойдёмся? – У тебя кто-то есть? – У меня есть совесть. – Так что, ты одна из тех, кто считает, что лесбиянство – грех? Будешь мне Евангелие цитировать? – Я мусульманка. – Это дела не меняет, просто у книжки другое название. – Ваше одиночество – не оправдание для любого насилия. Вот это единственный настоящий грех. – С чего ты взяла, что это насилие? – Неумение слышать «нет» вполне можно так назвать. – Чёртова маленькая пигалица… – Чтобы побороть одиночество, нужно для начала не быть сволочью. – Мы останемся при своём. – Разумеется. – Было приятно познакомиться. Гузель не ответила ей. Властительница Ада развернулась и исчезла за поворотом. Гузель присела на подоконник и притянула к себе правую ногу. Мара станет такой же, если оставить её одну. Изящный нож за поясом на бедре и кольцо с ядом превратятся в секиру, а сама Мара покроется непробиваемой чешуёй Сциллы, отрастит зубастые головы, и тогда страдать будет не только она – в этом Гузель не сомневалась. Что за ветер гуляет в голове у этой ненормальной? Почему она всегда так стремится утащить за собой кого-то ещё? Ненормальная, ненормальная, ненормальная – сколько бы Гузель мысленно ни повторяла эти слова, образ Мары, целующей её в туалете Большого театра не стирался из памяти, а становился только ярче. Её нужно вытащить из челюстей Сциллы, пока она не вросла в это чудовище. В конце коридора мелькнула фигура уборщицы – такой же тощей, как заключённые, в такой же серой телогрейке с номером на груди, в такой же серой косынке. Одна из зечек и, должно быть, самая везучая из них – ежу понятно, что любая из узниц лагерного пункта предпочла бы драить полы, а не класть в поле тяжеленные бетонные шпалы, делать насыпи, копаться в шахтах или корпеть над лязгающей машинкой на швейной фабрике. Из косынки у зечки выпала прядь тёмных волос. Гузель вздрогнула и приложила руку к груди. Так жить невозможно. Всё здесь неправильно. – Эй! Подождите секундочку, – Гузель слезла с окна и зашагала на другой конец коридора, к уборщице. Уборщица резко выпрямилась и попятилась назад. – Я просто хочу спросить, я не начальница, у меня нет права вас наказывать. Да я и не хочу, – Гузель остановилась в дверях. – Просто скажите мне… Ей казалось, от каждого обращения на «вы» зечка бледнела ещё сильнее – хотя, казалось бы, куда уж там, она и без того была вся белая. – Кто вы? – Номер семьсот двенадцать, пятьдесят восьмая статья. Жена врага народа. – Но кто вы? – чуть тише переспросила Гузель. Женщина замотала головой. Когда-то она была очень красива, но её лицо перечертили морщины, глаза казались огромными, торчали скулы, обвис подбородок. Нет, она всё ещё прекрасна хотя бы потому, что до сих пор жива. – Кто вы? – повторила Гузель оторопевшей зечке. – Татьяна Вячеславовна, – осторожно ответила та. – Кем вы работали? – Я… была искусствоведом. – А ваш муж? Женщина молчала. – Хорошо, я понимаю. Извините. Мне очень жаль, я не хотела вас напугать. – Шалимова! Разговорчики с заключёнными? – вдруг раздался голос одного из начальников, выглянувшего из кабинета. В течение секунды Гузель смотрела зечке в глаза – два перепуганных до смерти взгляда столкнулись, и внутри что-то щёлкнуло раз и навсегда. Никто не в безопасности. Гузель развернулась и спрятала страх глубоко внутри. – Я просила уборщицу подтереть мокрые следы, которые оставила майор Плотникова. Посмотрите, какой кошмар, прямо тут, перед кабинетами! Уборщица-искусствовед мгновенно переключила режим, превратившись в услужливое существо без имени и желаний, и поплелась с ведром и шваброй вытирать следы, оставленные Властительницей Ада. – Вернитесь к нам на минутку, товарищ лейтенант, – обратился к Гузель начальник. – У нас тут возникли вопросы по бумагам… А чего хотела майор Плотникова? – Брала что-то в своём кабинете, – отчеканила Гузель и неожиданно чихнула. – Будьте здоровы, не болейте.

*

До самого воскресенья Гузель ездила в лагерные пункты – то один, то другой, то третий, то четвёртый, иногда они объезжали по два за день. Каждый раз одно и то же. В конце каждого дня принципиально непьющей Гузель хотелось утопиться в водке, лишь бы с ней случился этот легендарный эффект полного забытья. Женский лагерь был ужасным местом, и мало что могло перебить то ощущение ужаса и безнадёги – ведь не только Властительница Ада могла пользоваться зечками, для которых любой такой отказ мог стать смертным приговором – но мужской лагерь был нисколько не лучше. Такие же безжизненные люди-скелеты клали железную дорогу, спускались в шахты, задыхались на нефтеперерабатывающем заводе, строили новые лагеря, мёрзли, голодали, матерились и страдали, пытаясь выполнить нечеловеческие ежедневные нормы выработки. Однажды начальников водили на построение, и Гузель стояла поодаль в компании тех самых парней из охраны. Она помнила лица мужчин из личных дел, которые сама накануне отбирала для начальников, и, как оказалось, помнила номера и фамилии некоторых из них. – Триста четвёртый! Ахмедьянов Дилар Рашитович – на фото это был парень с честными глазами, в очках и с лёгкой щетиной. В реальности – полуседой хромой дядька с красным носом. На фото его волосы казались гладкими и шелковистыми – на деле он был побрит наголо, не осталось ни единого локона. – Триста пятьдесят пятый! Тарбахов Матвей Андреевич – вместо живенького якутского мужичка с усами человек с бледными губами и кожей настолько тонкой, что, казалось, она сползает с лица под действием гравитации. – Триста девяносто первый. То ли Илясов Марк Антонович, то ли Богаутдинов Марат Сергеевич – номера и лица перемешались. – Триста девяносто восьмой. Назарьян Ашот Арменович?.. – Четыреста первый. Среди рядов заключённых скользнул белый хвост. – Четыреста двадцать девятый. Между чьих-то ног показалась белая голова песца с золотыми глазами. – Четыреста шестидесятый… Кожевникова Мария Григорьевна. Гузель распахнула глаза и оглянулась. Чистая комната в гостинице, никаких зеков, ни единого серого пятна вокруг: ни серых стен административного здания, ни серых косынок, ни серых телогреек, ни серых лиц. Гузель хотелось провести всё воскресенье, не вылезая из кровати, но к одиннадцати живот скрутило от голода, и ей пришлось встать, одеться и спуститься в столовую. В столовой ей посоветовали сходить в булочную неподалёку, и Гузель, точно неприкаянная душа, отправилась на поиски булочек. – А у вас здесь бывают хасава? – пересчитывая свою сдачу, спросила она у продавщицы за прилавком. Очередь позади Гузель зловеще зароптала. – Как им не быть! Они ж тут живут. – А такие, которые живут в тундре, кочевники, они здесь бывают? – Бывают, – буркнула продавщица. – А как их найти? – На рынке посмотрите. Они оленину туда возят. – Когда рынок закрывается? Около трёх? – Когда темнеет, тогда и закрывается, гражданка, не задерживайте очередь! Гузель вышла из крошечной булочной с пакетиком пирожков, достала один, откусила сразу половину и оглянулась, смакуя идеальную смесь зелёного лука, яйца и теста. Где ж этот ваш рынок искать? Она поймала первую встречную бабулю и спросила дорогу. Бабуля недовольно махнула рукой в нужном направлении и заковыляла прочь. Из толпы разномастных бабушек, торговавших варежками, носками и прочей ерундой, она с трудом отыскала одну женщину в платке и красиво украшенной шубе из оленьего меха. Женщина вместе с дочерью и сыном – лет десяти, не старше, – уже торопливо заматывала тряпками мёрзлое оленье мясо, которое не удалось продать, и складывала его в сани. – Скажите, вы… хасава? – робко спросила Гузель. – Предположим, – фыркнула женщина. – Мы хасава, – гордо сообщила её дочь, её сын согласно закивал, рассматривая необычную тётю в шинели и штанах. Мать одарила дочь недовольным взглядом, та что-то возмущённо ответила ей на родном языке. – А вам что, оленины? – женщина приподняла брови. – У меня самая свежая здесь. Вот, смотрите! Этот олень ещё вчера бегал и не подозревал о своей судьбе… Гузель нервно рассмеялась. – Вы случайно не собираетесь в тундру в ближайшие пару дней? Я куплю у вас что угодно, если возьмёте меня с собой. У меня там подруга застряла. Возможно, у неё поехала крыша, возможно, она умерла, возможно, её убили… Пожалуйста. Я могу просто заплатить! Поздним вечером Гузель отрепетировала кашель, вспомнила, как говорить «в нос», растёрла глаза и щёки и, замотавшись в халат поверх тёплого свитера, заявилась в номер к одному из начальников. – Егор Савельич, можно я денёк-другой отлежусь? – спросила она и без предупреждения зашлась кашлем, словно лёгкие пытались выбраться наружу через её горло. Егор Савельич в ужасе отшатнулся от разносчицы заразы в дверях своего номера. – Лежите, лежите. Вызвать врача? – Да нет… – ещё чуть-чуть кашля, благородно прикрываясь рукой, – само пройдёт, я думаю. У меня сильный татарский иммунитет. – Нда-а, оно и видно, – протянул тот. На следующее утро Гузель позавтракала, подкараулила у столовой одного из парней охраны и сунула ему в руку пару купюр из тех денег, что она когда-то отложила на настоящее обручальное кольцо для Мары. – Предлагаю договор. Ты носишь в мою комнату еду и чай дважды в день и говоришь всем, что я страдаю и крайне заразна, а я плачу тебе по рублю за каждый день? – Два рубля, – не растерялся солдат. – Полтора. – Идёт. – Это за первые два дня. Остальное получишь, когда я вернусь. – А куда это ты собралась? – Искать свою сбежавшую любовь, – Гузель подмигнула ему и напоказ закашлялась на весь коридор.