Ледоход

Заклинательница небесного огня – У всех проблем есть решение. И у нас должно быть решение, – произнёс дед Кыт. – Решение? У нас нет решения, у нас только пан или пропал! Бежать или сдаваться, – не выдержала Пэко. Это был слишком долгий разговор, и они всё время ходили по кругу, возвращаясь на одно и то же место. – Ты закрываешь свой разум для голоса тысячеликого духа, – ответил дед Кыт; упрямства ему было не занимать: а ведь казалось бы, такой старый, ну какая тебе разница? – Я открываю разум для твоих предложений! – Перемирие. – В тебя Есяконе вселилась?! – взвилась Пэко. – Хватит! Его спокойствие и потуги «сохранить мир» раздражали Пэко так сильно, что кости чесались под кожей, словно мечтали сбежать из плена мышц и поколотить этого чокнутого старика. Бедренная кость справилась бы с этой задачей на ура – дед Кыт всегда был тощеньким и щупленьким. А может, всё чесалось только из-за того, что Пэко слишком давно не мылась – трудно было понять, потому что старик в одиночку успешно вонял за всех, кто собрался в чуме. Отец и мать Серавати о чём-то шептались, её старшая сестра с мужем внимательно следили за разговором, Тат сидела поодаль от них, скрестив руки на груди. Детей выпроводили, но им это было только в радость, а с улицы вскоре стал доноситься восторженный визг – Лонгало визжала громче всех. Малышка, недавно покормленная, сладко спала в соседнем чуме. А в центре этого чума вокруг стола сидели три шамана племени хасава: Серавати, Пэко и дед Кыт. Семья Серавати всё пыталась влиться в спор, особенно её отец, но кто-то то и дело одёргивал его, напоминая, что это совет шаманов. Только шаманам принимать решение как шаманы будут действовать. На памяти Пэко, да и на памяти самого деда Кыта таких советов ещё не случалось. Прошли сотни лет с тех пор, как шаманы всерьёз рассматривали возможность открыто выступить против людей с большой земли, призвав на помощь духов. – Давайте соберём наши мозги в кучу, – дипломатично предложила Тат. – У вас не получится переспорить друг друга. У каждого своя правда. – У некоторых она правдивее, чем у других, – с улыбкой заявила Серавати, явно намекая на себя. – Потому что некоторые предлагают самое подходящее решение, к которому не прислушиваются старшие. – Из-за вас, мелочи пузатой, всё и началось! – шикнула на неё Пэко. – Ты попустительствовала Варук, когда была среди вольных кочевников. Почему старшие не уберегли младших от тыканья палкой в разъярённого медведя?! – Пэко, я уверена, Серавати не… – начала Тат, примирительно положив руку ей на плечо. Серавати хмыкнула. – Она права. Да, я была не против. Никто не был против. За пару месяцев русские застрелили пять подростков. Попробуй сказать их родственникам, что месть – это не выход, и услышишь столько нового о себе! Это я тебе обещаю. Они начали тыкать палкой в разъярённого медведя. Да. Имели ли они на это право? Да. Имеют ли они на это право сейчас, когда вольные кочевники изменили маршруты так, чтобы не лезть на рожон? Нет. Теперь не имеют. Никто больше не умирает. – И поэтому мы все должны спрятаться? – Пэко закатила глаза. – Наши соседи и друзья на Таймыре нас не прогонят. Мы смешаемся с ними, местные власти нас всё равно не различают. Да и ближайшие местные власти будут в Диксоне. На изолированном острове. Пэко уже потирала руки, готовясь разбить её предложение в пух и прах. – Места на всех не хватит. У них там олени, а у нас тут много оленей. И я сильно сомневаюсь, что «соседи» будут в восторге от нас. Наши дети связаны с духами. Мало кому понравится такая угроза поблизости… – Дети не угроза. – Именно поэтому мы испокон веков ссылаем их подальше от наших стойбищ, – Пэко победно ухмыльнулась. – Дети не угроза! – Подожди, пока твоя Малышка не начнёт превращать нефтяников в эскимо! – Да что ж вы тут устраиваете! Вы шаманки или бабки базарные?! – возмутился отец Серавати. – Спасибо, папа, я тебя здесь не держу. – Я должен знать, что собирается делать моя дочь! – Ваш отец прав, Серавати, – вступила Тат. – Я с ним согласна. Пэко, ты ужасно себя ведёшь. – А они ужасно не правы! – вскрикнула Пэко. – Вы не придёте к решению, если будете выяснять, кто громче кричит. От того, что Тат отчитывала её как малое дитя на глазах у кучи людей, хотелось провалиться сквозь землю. Пэко не проваливалась только потому, что знала: Тат права. Признавать ей этого не хотелось. Ругаться с Тат хотелось ещё меньше, поэтому Пэко замолчала и мужественно задавила собственную гордость. Что следовало бы сделать и Серавати, и этому хитроусому старику! На мгновение воцарилась тишина. Тат со свойственным ей достоинством взяла слово, не дожидаясь, когда терпение её жены иссякнет и спор разгорится с новой силой. – Я предлагаю нам собрать мозги в кучу. Спокойно обдумать каждое предложение. Одно из них придётся выбрать, два других – отмести. Это неизбежно, с этим каждый из вас должен смириться. Хорошего решения у нас нет. Мы выбираем между плохими и очень плохими… – И моё предложение, по твоему мнению, очень плохое? – не сдержалась Пэко. Нда-а, как много терпения, оказывается, было у неё в запасе… – У меня нет мнения, я не шаманка, – надавила раздражённая Тат. – Мы честно и серьёзно обсудим каждое ваше предложение. Что мы сохраняем и что мы теряем. И то решение, при котором мы меньше всего теряем – будет окончательным. Я буду вас контролировать. Вы, И́йко, поможете мне, – вежливо сказала она отцу Серавати. Тот скромно кивнул, польщённый, что его помощь может пригодиться в шаманских делах. – Итак, что предлагаешь ты, Пэко? – Тат выжидающе посмотрела на неё. Пэко стало стыдно за свою несдержанность, но она ничего не могла с собой поделать, только проглотить стыд и делать вид, что ничего страшного не произошло, а её гнев не вышел из берегов. – Я предлагаю… – начала Пэко. Её прервала голова Лонгало, вынырнувшая из-за полога чума. Румяные щёчки лоснились, тоненькая косичка торчала из-под капюшона, блеск безудержного детского веселья ещё не угас в её глазах. На мгновение Пэко перенеслась в будущее и почувствовала нестерпимую тоску: что будет, когда эта прелестная девочка установит связь с духами и уедет прочь? Они с Тат будут так по ней тосковать! Совсем как по Омдё… Впрочем, кто знает, может, ей и не придётся никуда уезжать? – Мы видели синюю звезду, – сообщила Лонгало. – Мы решили вам сказать. Взрослые растерянно молчали. – Здорово, неужели звёзды уже зажигаются? – ласково спросила Тат, разом вытолкнув из голоса всё раздражение. – Эта зажглась. Уже сумерки. Скоро темно. – Здорово, медвежонок, не поиграете ещё чуть-чуть? – предложила Тат. – Если замёрзли, можете пойти посидеть с Малышкой. – Мы не замёрзли. Там тепло. Но Вэ́тё замочил штаны на попе, у него попа вся мокрая. – Отправьте его сушить попу в чум, – строго приказала старшая сестра Серавати – это её маленький сын, видимо, неудачно шлёпнулся в мокрый снег. – А звезда очень красивая и большая. Я такую ещё ни разу не видела, – прощебетала Лонгало и исчезла. С улицы послышался её крик: «Вэтё, твоя мама сказала сушить попу!» Тат сделала вдох и выдох, а затем кивнула. Пэко продолжила. – Мы должны разделаться с ними. Я считаю, убрать все следы и всех очевидцев – наш единственный шанс на спасение. Мы просто по-тихому убьём их и сообщим об их пропаже. Их поищут. Не найдут. В тундре никто никого не находит. Серавати недовольно смотрела на неё, видимо, также готовясь разбить её предложение в пух и прах. Дед Кыт с едва заметной улыбкой скрестил ноги. Он слушал и терпеливо ждал своей очереди, и этим только сильнее раздражал Пэко. – Первое предложение – убить солдат и шпионов, – осторожно подытожила Тат. – Какие будут возражения? – Нам придётся убить больше сорока человек – вот моё возражение, – произнёс дед Кыт. – А вольным детям, добытчикам, – хоронить для нас их трупы. Нельзя сваливать такое на детей. Тат посмотрела на Серавати. Пэко тоже посмотрела на неё. Серавати сделала глубокий вдох и заговорила: – Убьём одних, придут другие. Раз уж они нами так заинтересовались, они от нас не отстанут. Дело их порезанного офицерика не закрыто. Он, должно быть, уже добрался до райцентра и рассказал, в чём нас можно обвинить. Скоро лето. Добраться до нас будет проще простого. Никакая метель не спасёт. Будет на кого повесить убийство сорока человек. Это предложение – предложение смертного приговора для нас всех. Нам уже грозит смерть! Пэко казалось, она чувствовала, как на висках от напряжения вздуваются вены. Как же ей хотелось поставить эту девчонку на место! Была бы она так умна, как хочет казаться, не залетела бы и не осталась бы одна с ребёнком на руках! – Замечательно, – с натянутой улыбкой подытожила Тат. – Мы многое теряем и сильно рискуем. Следующее предложение. Серавати. Давай, скажи, что мы жалкие тараканы и место нам за печкой! Единственный народ, благословлённый духами защитить себя и свою землю, будет прятаться и пресмыкаться перед идиётами и идиётками в погонах! – Я предлагаю уйти на Таймыр. Предложить Есяконе заключить договоры с народами, которые похожи на нас, и спрятаться. Не обязательно уничтожать традицию вольных кочевников. Но кочевать они будут по другим местам. – Мы не можем знать, примут ли они нас. А простора для действий у нас уже не будет. Мы застрянем между враждебными соседями, которым самим некуда деваться, и Гу-Гэ-Бэ, которое будет стоять у нас за спиной и злобно дышать в затылок, – Пэко скрестила руки на груди, одарив Серавати презрительным взглядом. – Но если они нас примут, мы действительно сможем спрятаться, – мирно вставил дед Кыт. – Спасибо за ваше благоразумие, – Серавати улыбнулась ему, игнорируя Пэко. – У многих есть родственники-ханты, – добавил Ийко, отец Серавати. – Они помогут нам найти новые места для кочевья. – Тоже хороший довод. Мы потеряем родную землю, да, – начала Тат, – но у нас есть шанс найти новую. Мы не можем знать, сохранят ли духи своё благословение к нам, если мы уйдём, но если мы не уйдём – нас может не стать вовсе. – Погода там… немного похуже, чем у нас, – пробормотала Пэко. – У нас и здесь не сильно тепло. Немного хуже, немного лучше – какая нам разница? – парировала Серавати. – Мы потратим годы, прежде чем выучим новые маршруты, – заметила Пэко. – Мы живём в одних и тех же местах из поколения в поколение и впитываем знания о них с молоком матери. Старшее поколение уж точно не быстро освоится. Представьте себе, вам пятьдесят-шестьдесят, – Пэко бросила взгляд на деда Кыта, тот фыркнул, – и вы должны бросить всю свою жизнь и родину своих предков, чтобы осваивать чужую землю, как наши прародители сотни лет назад. А как же наши кладбища? Как же наши покойники? Они все здесь. И тысячеликий дух здесь. Она пыталась переспорить Серавати скорее из принципа – гнев кипел в крови и требовал действовать, но сначала она даже не понимала, что корень этого гнева – страх потерять… жизнь. Пэко, конечно, боялась смерти – а кто не боится? – но дело было не в буквальной жизни, а в памяти, привычной земле под ногами, родных холмах и хорошо знакомых горных долинах, в холодном море, мелких озёрах и реках, в том же небе, под которым рождались, любили и умирали поколения её предков. Пэко вдруг поняла, что не могла себе позволить потерять землю, на которой родилась и прожила все свои сорок четыре года. Трудно было объяснить, почему. Не могла, и всё тут. Разум упрямился, щипало глаза, наворачивались слёзы. Пэко сморгнула их. Как она будет жить где-то не здесь? Как она может уехать? Это невозможно. Она не бросит землю, которая вырастила её. Пусть земля эта хоть трижды беспросветное болото, из которого эти русские без конца качают нефть. – Я думаю, тысячеликий дух живёт не в земле, а в нас самих. Мы сохраним память, что бы ни случилось, – сказала Тат, протянув руку и сжав ладонь Пэко в своей. – Тысячеликий дух во всём, – тихо ответила Пэко. – И в траве, и в олене, и в человеке. Мы разделим его надвое, если уйдём. Я не могу уйти. – А я могу. Жить мне хочется гораздо больше, – заявила Серавати. – Иди куда хочешь, – отозвалась Пэко. – Риски есть, – подвела итог Тат, отпустив руку Пэко; Пэко показалось, мир уже разрушен и тысячеликий дух уже безвозвратно располовинен ножом русского мясника. – Но, выбирая такой путь, мы явно не ломанёмся разом на восток. Правильно? – Сначала нужно разведать, – согласился дед Кыт. – Я бы сначала послал людей к родственникам, а до тех пор скрывался. – В райцентр не сунуться. Ни керосина, ни спичек, эдак мы долго не протянем, – продолжала возражать Пэко, черпая силы в гневе, который пылал внутри ярко, как рука Мары Кожевниковой. – На Таймыре узнают не сразу. Возможно… – начал дед Кыт. И тут в чум снова просунулась голова Лонгало. – Синяя звезда такая большая! Мама, мамочка, вам надо посмотреть! – Медвежонок, не сейчас, – напряжённо попросила Пэко. – Ночь только начинается, правильно? – мягче сказала Тат. – Мы успеем посмотреть, хорошо? – Она приближается к земле. Она падает. Можно мы пойдём и поймаем её? – Да, я хочу поймать звезду! – высунул голову тот самый Вэтё, неудачно упавший в мокрый снег. – Нет, вы не пойдёте собирать звёзды, – отрезала старшая сестра Серавати. – Падающие звёзды не долетают до земли. – Правда? – переспросила разочарованная Лонгало. – Правда, – ответил муж сестры Серавати. – Дети! Взрослые разговаривают! – громогласно напомнил Ийко. – Шмыг отсюда! Дети ойкнули и исчезли. «Она там, она там!» – вновь послышались снаружи их крики. – Ваше предложение, дед Кыт, – обратилась к нему Тат. – Переговоры, – повторил он. – С кем и о чём? – поинтересовалась Пэко. – Вы все понимаете, что я имею в виду, – спокойно ответил дед Кыт. – Ходящая по льду – двудушная. Я уверен, с ней можно прийти к соглашению. – Так чего же ты убежал вместе со всеми? Чего ж ты не пошёл договариваться? – возмутилась Пэко. – Я хочу сам ставить условия. Я не хочу принимать решения под прицелом автомата. – Она… не неконтактна, – сказала Серавати. – Что-то живое в ней осталось. И духи шепчутся, что у неё есть… её собственная Тат. Не знаю, как она поможет договориться. Духи предполагают, но не видят будущее, – она развела руками. – О, да ладно! Я говорила с ней, я знаю, что у неё есть своя Тат! Не в обиду тебе, дорогая, – Пэко бросила осторожный взгляд на жену; Тат не казалась возмущённой таким сравнением. – Но если эта ведьма хочет что-то сделать, она это всё равно сделает. Никто её не остановит. Мы не можем надеяться на призрачную девчонку, которая вправит ей мозги «волшебной силой любви»! Потому что этого не случится. – Девчонка у неё и вправду есть, – дед Кыт улыбнулся. – Я её тоже видел. Однако она носит такую же форму, что и ходящая по льду. Все присутствующие разочарованно вздохнули. – Кажется, выбор у нас остаётся между двумя предложениями. Бежать или драться, – сдалась Серавати. – И всё же договор возможен. Я уверен. – Поздновато вы это говорите, дед Кыт, – вздохнула Серавати. – И не тем людям. Варук нужно было промывать мозги, а не нам тут. – Варук меня не слушает. А ходящая по льду может и послушать. – У тебя доброе сердце, – Пэко снисходительно улыбнулась. – Но это уже однажды вышло боком тебе самому. Как бы в этот раз не вышло боком всем хасава. – Ма-а-ам! – Лонгало снова просунула голову в чум. – Медвежонок, мы же тебя просили! – Медвежонок, пожалуйста! – Там кто-то едет, – сказала Лонгало с невиннейшим лицом, словно никто уже дважды не просил её не прерывать разговоры взрослых. – А звезда упала и исчезла, мы не успели её поймать! Нам нужна такая же. Где её достать? Мы хотим растереть её и сделать блестящую пыль… – Кто едет? Лонгало пожала плечами. – Олени и нарта. Пэко переглянулась с Тат. Серавати – со своим отцом. Дед Кыт покачал головой. – А возница? Кто ведёт нарту? Лонгало снова пожала плечами. Пэко вскочила, натянула на голову капюшон малицы и вышла наружу. Тат понадобилась пара секунд, чтобы надеть ягушку и выйти следом. Серавати и её семья тоже высыпали из чума. Дети послушно указали пальцами на тёмную точку на горизонте, которая постепенно приближалась к стойбищу трёх шаманов. Если хорошенько присмотреться, можно было различить оленей в упряжке, а раз олени бежали в упряжке – стало быть, позади них была нарта. – Ружья бы не помешали, – отец Серавати тряхнул головой. – И то верно, – согласилась Пэко. Они разошлись, чтобы достать ружья, и меньше, чем через минуту, вдвоём двинулись вперёд. Олени, бежавшие им навстречу, были вымотаны: они едва переставляли ноги, их языки вывалились наружу, во рту скопилась пена. Пэко и Ийко остановились, держа оружие наготове. Вскоре показался возница – человек в малице хасава, с капюшоном, натянутым на голову, почти полностью замотанную какой-то тряпицей. Только глаза были видны между слоёв ткани. Они медленно моргали, словно веки гостя были налиты свинцом. – Эй! Эй ты, на нарте! Назовись! – грозно крикнул Ийко. – Из какой ты семьи? Что ты здесь забыл? Заблудился? – вторила ему Пэко не менее грозно. – Ты глухой? Эй? Останови оленей! Человек словно очнулся от забытья, дёрнул за поводья, и нарта, шурша, остановилась. Олени потрясённо пытались отдышаться. Возница встал на нетвёрдых ногах и стащил тряпку, закрывавшую его лицо. Совсем не мужское. – Варук! – Пэко ахнула и бросилась к ней. – Ты откуда взялась?! Ты цела?! Ты в порядке? Ранена? – Не в порядке, – тихо сказал отец Серавати. Варук посмотрела Пэко в глаза. Все её движения были заторможенными. – Я очень хочу спать. Можно мне поспать?.. – произнесла она, едва шевеля языком. Пэко закивала, обхватила её за плечи и повела к чумам. Варук постоянно отставала от неё и спотыкалась на ровном месте. Позади Ийко взял её оленей под уздцы и зашагал следом. – Поспишь у нас, всё хорошо. Сейчас, немного дойдём… Ты нас перепугала. До смерти перепугала. Варук кивнула – а может, на самом деле на мгновение заснула на ходу и дёрнула головой, проснувшись. Пэко мельком заглянула в её лицо и увидела под губой запёкшуюся кровь. Она слишком давно была шаманкой, чтобы не понять, что это означает.

*

Снежная охотница Варук хотела бы, как в тот раз после ссоры с Кокой, спать и слышать, что вокруг неё говорят люди, и понимать, кто вошёл в чум, кто вышел, кто ест, кто готовит, а кто топит печь – но она не могла даже вспомнить, как оказалась в чуме, в постели, в тепле и безопасности. Открыв глаза в первый раз, она не могла понять даже чей это был чум. А потом осторожно огляделась и увидела Пэко, корпящую над сломанной нартой в окружении инструментов. Нарта явно мешала перемещаться по чуму, но Тат, наверное, нисколько не возражала. Жирным жёлтым светом горели две лампы, одна из которых стояла рядом с Пэко. В воздухе витал слабый след знакомого ядрёного запаха. Похоже, здесь недавно побывал дед Кыт. Варук снова закрыла глаза. Пэко не сдаст меня Маре. Можно спать дальше. Когда она проснулась во второй раз, Пэко по-прежнему была в чуме и на этот раз заваривала чай и громко прихлюпывала, делая первый глоток. За столом напротив неё сидела Лонгало и играла с куклами, со всей силы сталкивая несчастных головами. В чум вошла Тат с ведром снега, поставила его на буржуйку, с треском жующую дрова, и исчезла – кто-то позвал её снаружи. Варук захотелось нежиться в кровати всю жизнь, но реальность довольно быстро напомнила о себе. Вспышками в голове пронеслись картинки, как Мара и Глеб произносят речь перед солдатами, как в чум входит Кока, как солдаты на нарте впереди шепчутся об убитой учёной и сбежавших шаманах, как сама Варук произносит призыв к духам, и мужчины, обступившие её, падают на колени. Как в снег впитывается кровь рядового Ложеницына. Как его кожа расходится под лезвием ножа. Как Варук нащупывает под грудной клеткой его сердце. Как пьёт его кровь, зачерпнув её в ладони. Синяя комета. Бесконечная тундра перед глазами. Бесконечные часы пути без сна и отдыха. За две секунды Варук вспомнила всё. На третью секунду захотела забыть всё обратно. Но деваться больше некуда. Нужно отвечать за свои поступки. Она пошевелилась, зашуршав одеялом ровно так, чтобы все услышали, что она больше не спит, и медленно села, зевая и повторно изучая обстановку. Да, чум Пэко. Тот самый чум, в котором она пряталась от самой Пэко год назад, наевшись тудако. Какие славные, бесхитростные были времена! Пэко встрепенулась и повернулась к ней, но, должно быть, понятия не имела, что сказать, и молчала, пока Варук не заговорила первая. – Долго я спала? – голос хрипел, говорить спросонья было тяжело, а во рту словно кошки нагадили. Или Нюдяко, Листик и Проглот. Все разом. – Я часы не считала, но ты приехала вчера, а сейчас… мы уже поужинали, – Пэко неловко заглянула в свою чашку, словно чаинки, плававшие в ней, могли подсказать, как себя вести. – Чай будешь? – Мне бы тоже хотелось немного поесть. Если тебе не жалко. – Мне?! Жалко?! Да Тат убьёт меня, если узнает, что я сначала предложила тебе чай, а уже потом еду! – Это правда. Надо хорошо кушать, – согласилась Лонгало, не обращая на Варук внимания и продолжая бить одну куклу другой куклой. Варук собрали поесть, но, как она ни старалась, она не могла впихнуть в себя столько еды, сколько ела обычно – сказалось недоедание последних трёх дней. Тат, уже вернувшаяся с улицы, успокоила её и убрала всё, что Варук не доела. Пару минут за столом царило молчание. Только Лонгало загадочно бормотала себе под нос, говоря то за одну куклу, то за другую. – Откуда ты взялась? – спросила Пэко. – Сбежала. Меня отправили с Бобровым в райцентр. Я их обдурила, – лениво потягивая чай, ответила Варук. – Есть какие-то новости? – Много новостей, – Варук грустно усмехнулась. У неё вдруг защекотало в носу и защипало в глазах. Слёзы были тут как тут, всегда готовые ручьём политься из глаз и превратить весь её рассказ в невнятное мычание. – Кока пошёл к ведьме в проводники. Он ведёт их в Сэр-Из, где сейчас стоят вольные дети. Он думает, так будет лучше. Дурак. Пэко потрясённо смотрела на неё. Тат нервно вздохнула. Лонгало не слушала рассказ даже вполуха. – Мара застрелила ту девушку-учёную. Ты видела её? У неё такие пушистые волосы и всё лицо в веснушках. А я по пути сюда убила рядового Ложеницына. Он пошёл за водой. Я притворилась, что упала в обморок. А потом упал весь конвой. – Милая девочка, – Тат подвинулась к ней и прижала к себе. Варук не сопротивлялась. Как только она уткнулась Тат в плечо, слёзы вырвались, и она уже не могла их остановить. – И я вскрыла ему грудь, как оленю. И выпила его кровь. Почему она плакала? Она сама не понимала, у неё было слишком много причин. Тихие всхлипы сменились громкими всхлипами, смешанными со шмыганьем носом. Остановиться было невозможно. Плач перерос в обыкновенный рёв. Варук не помнила, когда в последний раз ревела. Тат гладила её по голове и спине и покачивала, бормоча что-то тёплое и милое, но от этого хотелось плакать ещё больше. Затем она извинилась, отстранилась и стала быстро собирать со стола кастрюльки, тарелки, чашки и чайник, готовить постели и подкладывать дрова в печь. Пэко прижала Варук к себе вместо неё. Она не умела говорить милые слова, только крепко обнимала её и позволяла мочить слезами своё плечо. Так слёзы медленно, но верно, стали сходить на нет. Варук ничего больше не чувствовала. – Извини, – тихо сказала она Пэко. – Да за что? Я бы на твоём месте ревела гораздо дольше, – Пэко слабо улыбнулась. – Я просто не могла поплакать, пока ехала сюда. Боялась, что слёзы замёрзнут на ветру, и я обморожу щёки. – Всё в порядке. Всё было не в порядке. Хуже быть уже не могло. – Сколько ты ехала сюда? – Больше суток? – уныло предположила Варук, понятия не имея, как много времени провела в пути. Перед глазами мелькала ночная тундра под ослепительно-синим небом, ленивый жёлто-розовый восход и солнце, зависшее невысоко над горизонтом. Восход, полдень, закат, сумерки, ночь. Ночь, восход, полдень, закат, сумерки. – Я не знаю. Я только давала отдохнуть оленям. И грызла рыбу. И пила воду, пока она не кончилась. И ненавидела, что солнце исчезает так быстро. И хотела проклясть синюю комету, скакавшую впереди так быстро, что олени едва поспевали за ней. Ненавидела ночь, следы поводьев на руках, затёкшую задницу и поясницу. – Дух проводник должен был потребовать большую плату за такую помощь, – горько прошептала Пэко ей в макушку. – Он не виноват. Он не хотел убить его и сделать убийцей тебя. Ему нужно много крови, чтобы так долго находиться по эту сторону. Кровь здесь, ветер – там. Ты тоже забираешь его, когда обращаешься к духам. Это равноценный обмен. – Я и так убийца. Плюс один человек, минус один человек – какая разница, если счёт уже пошёл на сотни? Пэко покачала головой и промолчала. Лонгало задумчиво подняла взгляд от своих кукол и пригляделась к Варук. Варук опустила глаза, чтобы не напугать бедного ребёнка тем, что в них пряталось. Сколько человеческих душ они поглотили просто потому, что те казались ей врагами, заслужившими медленно умирать в полном отчаянии? И зачем думать о них теперь, если никого уже не вернуть? Зачем жалеть их? Жалеть нужно не мёртвых, а живых, правильно? Варук сжала губы. – Ты ложись спать, а я пойду… выйду, – Пэко слабо улыбнулась, погладила её по голове, отстранилась и ушла. Варук осталась сидеть около стола, обняв колени. Тат сказала Лонгало заканчивать с куклами и собираться спать. Лонгало поныла, но послушно убрала кукол и закуталась в одеяло в своей постели, но тут же вскочила, достала кукол и легла спать вместе с ними. На её лице расплылась довольная улыбка. Что за чудесные создания эти дети! Смерть находится с ними в одном чуме, а они не видят в ней опасности, только задумчиво смотрят на неё, как будто она – новый особенно блестящий камень или особенно большой жук. – Варук, тебе тоже пора бы… – Тат не закончила и виновато замолчала. Варук не стала спорить, хотя только проснулась, и легла в свою постель – не мешать же ей спать людям, которые приютили её? Тат погасила лампу, но темнота нисколько не помогла уснуть: Варук лежала на боку и смотрела в полутьму перед собой. После долгого пути болели руки, ноги и спина, всё тело ломило, словно в нарту были запряжены вовсе не олени, а она сама, – ничего, это не страшно. Боль – хорошее средство не чувствовать вину, потому что мир уже как будто наказывает тебя за всё, что ты натворила. Когда вернулась Пэко, сна у Варук до сих пор не было ни в одном глазу, но сама Пэко об этом даже не догадывалась. Она проверила, спит ли Лонгало, тихонько поцеловала её в лоб, села на край постели Тат, разбудила её нежным прикосновением и что-то зашептала ей на ухо. Тат отвечала отрывисто и так же тихо – Варук не могла различить слов даже в полной тишине. Затем Пэко подошла к Варук. – Ты не спишь, бандитка? – совсем близко раздался её шёпот. – Дед Кыт хочет перетереть с тобой. Не знаю, на кой ты ему сдалась, но зачем-то сдалась. А старика нужно уважить. Справишься? – Угу. Всё равно в ближайшие несколько часов ей уже не уснуть. Дед Кыт сидел на одной из нарт около своего чума. Варук огляделась, пока плелась к нему через всё стойбище. Здесь было три чума и куча нарт – ничего удивительного, неподалёку лежали олени, присыпанные снегом и похожие на мохнатые кочки в лесу. Две свернувшиеся клубочком собаки даже не навострили уши, когда она прошла мимо, хрустя снегом. – У нас был совет шаманов. Мы не знали, что делать, пока ты не приехала, – сказал дед Кыт, глядя в небо. – Ого, да я прямо талисман удачи, – флегматично отозвалась Варук. – Дело в твоих новостях. – А Пэко быстро распространяет сплетни. Никогда бы не подумала. – Мы почти решили увести всех хасава на восток и спрятаться. Варук села рядом с дедом Кытом и поморщилась. Нужно было садиться на нарту напротив него. – Прятаться тяжело. – А умирать просто, – фыркнул шаман. Варук сложила руки на коленях и уставилась на свои пальцы, стремительно краснеющие на морозе без варежек. Снова боль. Какая прелесть! Приятно получать ровно то, что ты заслужила. Варук вздохнула и спрятала лицо в холодных ладонях. – Они идут в Сэр-Из, но их нельзя пускать в Сэр-Из, – произнёс дед Кыт, словно до сих пор пытался осознать, что чужаки зашли так далеко. – Нельзя, чтобы пострадали дети. Не знаю, талисман ты или нет, но до тебя мы ни к чему не могли прийти. Опасность сближает. Мы поедем за ними. Может быть, сможем договориться. Если нет… не сможем. – Это не опасно для ваших семей? – Варук на мгновение стушевалась и уточнила, – Для семьи Серавати и для семьи Пэко? – Мы их не возьмём. Они останутся здесь. И ты оставайся. – Нахлебницей? – А когда это ты не была нахлебницей? – И то верно. Варук так хотелось и вправду остаться, чтобы бодрствовать как можно меньше и как можно больше спать, вкусно кушать, волноваться и при этом знать, что от неё больше ничего не зависит. Спрятаться за спины взрослых шаманов и побыть ребёнком ещё хоть чуть-чуть. Было бы здорово плакать в плечо доброй Тат, пока та утешает тебя, и делать вид, что ты никогда раньше не принимала серьёзных решений. Но как только дед Кыт сказал, что они уйдут, она поняла, что уйдёт тоже. Замёрзнет ли она насмерть по дороге? Возможно. Но трое шаманов, один из которых – старый целитель, не спасут двести детей. Им нужны все, а Варук должна хотя бы попытаться загладить свою вину за то, что уже произошло. Шипящий голос гадюки лился в уши, а её тоненький ядовитый язык щекотал щёку: «Никак ты не загладишь свою вину. Ты опять сделаешь только хуже. Ты проваливалась столько раз, неужели сейчас ты не провалишься снова? Кока совершает ошибки по твоей вине. Едэй пропал по твоей вине. Мара готова мстить по твоей вине. Хасава в опасности по твоей вине. Не говоря уже о маме… Только попробуй об этом забыть!» Варук тряхнула головой. Дед Кыт не обращал внимания на её странности, он и сам был достаточно странным стариком. – А почему у вас нет семьи? – Не сложилось, – пробормотал он, едва шевеля губами. – Ну, если даже у Пэко есть дети и жена… вы-то совсем другое дело! Вы… спокойный. Как так? Дед Кыт молчал. Его глаза, которые едва можно было разглядеть между морщинистых век под тенью седых ресниц, блестели, и в их бликах отражался белый снег, словно сама его душа была припорошена снегом. – Не скажете, да? Дед Кыт по-прежнему молчал. Сколько ему было лет? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Шестьдесят восемь? Все семьдесят? В тундре мало кто доживает до глубоких седин. Был ли он двудушным? Серавати, кажется, не была – но кто её знает? Варук слышала о ней на воле – у неё было много воздыхателей, и воздыхательниц тоже хватало. Пэко была самой двудушной из всех двудушных, вне всяких сомнений, такую же мужиковатую шаманку нужно было ещё поискать! Да и сама Варук… Но как же дед Кыт? – Вы поэтому пьёте? – А кто не пьёт? У тебя тудако. У меня… – он приподнял уголки губ. – Тогда можно я вам поною? – спросила Варук. Он повёл головой, что она расценила как позволение ныть хоть всю ночь напролёт. С Пэко она никогда бы не посмела говорить об этом. Пэко и Тат являли собой всё, что Варук потеряла – они были идеальны в своей любви и верности, в заботе о детях, во взглядах, которыми они обменивались, в мимолётных прикосновениях и поцелуях. Они были идеальным белым полотном, а Варук была огромным чёрным пятном от сажи, как свежевыпавший снег и собачье дерьмо. – Я не могу перестать думать о Нанако. Ни днём, ни ночью. Я хочу увидеть его и врать ему до конца наших дней. Его или моих. Хочу, чтобы он был готов покорно принять всю боль, на которую я его обрекла или чтобы он смирился и играл для меня роль, будто всё как прежде. Я хочу думать только о себе. Я хочу намертво привязать его ко мне. Или стереть свою ошибку. Что угодно! Как угодно! Дед Кыт едва заметно кивнул. – Хочу, чтобы в конце меня ждало не одиночество, а его руки. Не отдельно от тела, само собой. Если нет… – Варук не знала, что будет «если нет». – Вдруг он станет моей последней трещиной? И я сломаюсь как… одна из кукол Лонгало. Она очень яростно играет в куклы. – Это традиция. – Бить кукол? Я никогда не била своих кукол! Я делала их из говна и палок, они могли развалиться. – Шаман не станет шаманом, пока не потеряет что-то, – произнёс дед Кыт, не слушая её. – Иначе нельзя переродиться. – Только через боль? – грустно уточнила Варук. – Это самопожертвование от начала и до конца. Так устроен мир. Ты отщипываешь кусочек от своей души и за это получаешь дар помогать другим. Зато ты – не пустое место, зато ты значишь больше, чем обычный человек. Такая как ты может спасти за грядущие годы тысячи жизней. Цена тебе – тысяча чужих жизней. Варук с ужасом поняла, что он был прав. Песец пришёл к ней, когда она совершила то, что уже нельзя изменить. Она знала, что не сможет врать Нанако, а Нанако не сможет простить её. Она отщипнула от себя кусочек в надежде, что это хоть как-то поможет избавиться от Федерации, сидевшей у хасава на хвосте. Варук так долго молчала, пытаясь смириться с этой мыслью, что дед Кыт сам посмотрел на неё и добавил: – Мы оба знаем горькую правду. Мы знаем, чем это кончится. Плакать не было сил. Эта страшная боль будет саднить в груди и дальше, не ослабевая ни на минуту. Только если… – У вас, случаем, нет тудако? – Нет. – Даже одной шляпки? А если найду? – Варук вперила в него жадный взгляд. – Это жизнь, Варук. Ты не можешь от неё убежать. – То, что вы любите страдать – не значит, что я люблю страдать! – вскрикнула Варук. – Три шамана собрались в одном месте и в одно время. Вы думаете, я поверю, что ни у кого из вас не осталось ни одного тудако?! Дед Кыт не выдержал: – Сдались тебе эти тудако! У меня есть порошки, щепотка которых раз и навсегда избавит тебя от страданий, и перед тем, как отдать душу тысячеликому, ты будешь счастлива, как никогда. Бери их. Решай проблему сразу, предотвращая любые последствия. Ну? Как тебе? Хочешь жить? Варук испуганно смотрела в его бледные глаза-щёлочки. – Хочу..? – То-то же. – Я не могу! – Можешь. – Нет! – Да. Варук утихла. Дед Кыт уселся на нарте, скрестив ноги, и долго молчал. Похоже, каждый раз, когда Варук выводила его из себя, он неожиданно смягчался и вспоминал, что он тоже человек. – Он умер. Много лет назад. Варук уже открыла рот, чтобы спросить кто, но додумалась этого не делать, и промолчала, вежливо выжидая, скажет ли дед Кыт что-нибудь ещё? – Он меня очень любил. Когда-то. Но у него была жена и дети. И он от них не ушёл. Сама того не заметив, Варук затаила дыхание, боясь спугнуть загоревшийся на мгновение тусклый огонёк прошлого, только он почти сразу угас, и прошлое снова стало беспросветным, похожим на чёрную-чёрную ночь в чёрном-чёрном чуме. – Всё. Сказки закончились. Мне пора спать, – дед Кыт медленно поднялся и ушёл в свой чум. Варук проводила его растерянным взглядом. Значит, был на земле один страдалец, которому дед Кыт не смог помочь, и этим страдальцем был он сам. Ранним утром, ещё до рассвета, зашуршали Пэко и Тат, торопливо собиравшие в дорогу самые необходимые вещи. Варук приоткрыла один глаз и могла видеть, как их расплывчатые силуэты мечутся из стороны в сторону. Они почти не разговаривали, только коротко спрашивали друг друга о чём-то раз в несколько минут и снова расходились в поисках новых вещей. Тат проворно замотала в ткань и сунула в мешок кое-какой еды, напомнила Пэко взять побольше дров, сунула в другой мешок стопку тёплых вещей и предложила Пэко наточить за неё топор. Пэко что-то проворчала, забрала топор и сама пошла точить его на улицу – чтобы звон металла не разбудил Лонгало и Варук. Тат отрывисто вздохнула, оставшись наедине со своими мыслями. Но лишь на мгновение, потому что вскоре она достала ружьё и патроны и тоже замотала их в ткань. Вошла Пэко, уже без топора, собрала кое-какие инструменты на случай, если понадобится срочно чинить нарту, и стала выносить все вещи на улицу. Тат, кажется, хотела ей помочь, но Пэко ответила: – Не беспокойся. Варук зажмурилась. Ей не хотелось смотреть, как они прощаются из-за неё. И из-за Мары. – Скоро вернёмся, – пообещала Пэко. Они замолчали. Должно быть, Тат поцеловала её на прощание, а потом полог чума хлопнул за спиной Пэко. Тат снова осталась наедине со своими мыслями. Варук снова зажмурилась. Она вскочила с постели, едва Тат вышла из чума, и тоже стала торопливо собираться. Лонгало открыла глаза и сощурилась. – А где мама? – Они уехали. – А мамочка? – Снаружи. – А куда ты? Варук не ответила, судорожно натягивая малицу. – Туда же? – произнёс в тишине строгий голос Тат. Она вошла совсем неслышно. Варук кивнула, не глядя на неё, дожидаясь чего угодно – праведного гнева, упрёков и настойчивых уговоров остаться, но Тат ошарашила её по-другому: – Я соберу тебе еду. Иди запрягай нарту, пока Вануйто не проснулись. Они не такие понимающие, как я. Никуда не пустят. Ружьё у нас только одно. Волков и медведей придётся отгонять огнём. – Плевать. Я их одних не оставлю. – Волков-то? Им и без тебя хорошо. – Ты поняла, что я сказала, – Варук нахмурилась. – По свежим следам догонишь быстро. – Догоню. Буду держаться поблизости до последнего. – Не выживай из ума от своего геройства. Ты на подхвате, – Тат подошла и поправила ей вывернутый наизнанку капюшон. – Умирать геройской смертью не обязательно. Поняла? – Поняла. Шаманка на подхвате. Без геройства. – Твоя смерть будет на моей совести. – Поняла. Очень поняла. На твоей совести ничего не останется. Ни пятнышка. Тат недоверчиво покачала головой. – Пока, Варук, – Лонгало помахала ей своей куклой. Варук одарила её глупой нервной улыбкой.

*

Живая и мёртвая Время поджимало. Алла заглядывала в картонный календарик и с тревогой зачёркивала карандашом день за днём. Прошло два дня. Оставалось пять дней. Пять дней. Нужно во что бы то ни стало выйти на частоту. – Мне очень нужен мой чемодан. Пожалуйста, помоги мне, – Алла с мольбой посмотрела на Салейко. – Почему? Чего такого в твоём чемодане? – Салейко, разумеется, была проницательной и осторожной, Алла уважала её за это, но внутри уже кричала, мечтая сломать её упорство чем угодно: уговорами, комплиментами, ложью, правдой, угрозами да хоть мольбами! – Я не могу сказать, – Алла с тоской покачала головой. – Но он нужен мне. Я должна достать его. – Это не похоже на хорошие доводы. Салейко держалась строго и непоколебимо. У них с Кокой, должно быть, было много общего. Все хорошие доводы явно были на её стороне, и после пятой попытки она с готовностью пустила их в ход: – Если ты будешь ко мне лезть, я расскажу о тебе Есяконе, – вспыхнула она, зло сверкнув глазами. – А потом сдам солдатам. Они тебя не убьют, но хотя бы спасут меня от твоих жалобных глазок! – Пожалуйста. Пожалуйста! Я должна узнать важную информацию. – Мне тоже нужно знать, что ты собираешься делать. – Пожалуйста. – Перестань. Салейко скрылась в чуме. Алла последовала за ней. Бабушка Нене вышла, Ирико на улице следил за оленями и, как всегда, кричал на собак. – Пожалуйста, – жалобно повторила Алла. – Я иду к Есяконе! – У меня нет злого умысла. Клянусь. – На клятвах далеко не уедешь. – Пожалуйста. – Уйди, перестань говорить под руку! – Салейко помешала ложкой суп в кастрюле, что стояла на буржуйке, и заглянула в соседнюю кастрюлю, в которой грелись жалкие остатки предыдущего супа. – Пожалуйста. – Ты моё проклятье, Алла Францевна. Алла робко заулыбалась. – Я знаю. Пожалуйста? Мне очень надо. – Один убедительный довод. Я что, многого прошу? Скажи правду, и я подумаю. – Я не могу. – Почему? – Это опасно. – Значит, жить без чемодана не так уж плохо. Я сейчас же закончу с супом и пойду к Есяконе. И заберу тебя с собой. – Ты такая умная, такая красивая, такая мудрая, такая добрая, такая сильная, серьёзная… Я уже говорила, какая ты добрая, Салейко? – продолжала ныть Алла. Салейко одарила её мрачным взглядом, зачерпнула ложкой кусочек мяса и подула на него, не сводя с Аллы глаз. А Алле показалось, что она сама медленно сходит с ума сама, а не пытается свести с ума Салейко. Два дня. Два дня. Два дня. Пять дней. Пять дней. Пять дней. Координат нет. Координат нет. Координат нет. Сосало под ложечкой. Нервно дёргались руки. В голове жужжал улей мыслей, одна другой страшнее. Не поддавайся тревоге. Не поддавайся тревоге. Не поддавайся тревоге. Ещё есть шанс всё успеть. Ещё есть шанс. Ещё есть шанс. – Чемодан – это переносная радиостанция. – Чего? – Салейко посмотрела на неё, как на умалишённую. – Радио? В чемодане? – Да, – Алла выразительно кивнула. – Я бы тебе показала. Если бы оно у меня было. Но у меня его нет. – Для чего? – Чтобы знать… информацию. Её передадут на определённой частоте. Я запишу её. – Что именно ты запишешь? – Салейко стала ещё серьёзнее, чем прежде. – Информацию. – Что ты запишешь? Для чего? – Для моего дела. – Какое твоё дело? – Я не могу сказать. – Что ты будешь делать с тем, что запишешь? Алла сглотнула. Салейко на крючке. Кажется. Точно ей не смог бы сказать даже Кока. – Я поеду туда, куда мне скажут поехать. Я должна быть там, иначе нечто ужасное случится с моим отцом. Салейко продолжала хмуро изучать её взглядом. – Что, например? – Он в плену, Салейко. Я не знаю, освободят ли его, если я выполню условия. Скорее всего, нет. Возможно, его уже давно нет в живых. В последний раз я видела его два года назад. У меня нет ничего, кроме слепой веры. Салейко смягчилась. Она по-прежнему была напряжена, но Алле хотелось верить, что ей не померещилось, как уголки её губ двинулись вверх и разгладились две задумчивые складки у неё на лбу. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Поверь мне. Доверься мне. Помоги мне вернуть чемодан. Как непрофессионально для ответственной шпионки прибегать к мольбам. Как непрофессионально ставить себя под удар и опускаться до такого уровня! Алла никогда не умоляла. Что бы с ней ни случалось, она всегда отказывалась вставать на колени. Она отказывалась молить о помощи кого бы то ни было. Этот мир рассмеётся ей в лицо, если она встанет на колени. Она не встанет на колени. Никто не поставит её на колени по эту или по ту сторону границы. Ни ФСР, ни Рейх не имеют власти над её молитвами. Свои молитвы она оставит при себе. – Он у… Гу-Гэ-Бэ? – Да. Он у Гу-Гэ-Бэ, – солгала Алла, потому что потрясающе умела лгать. – И Варук тоже у Гу-Гэ-Бэ. Взгляд Салейко пробежался между Аллой и мирно булькающим супом. Кажется, она была, мягко говоря, не в восторге от решения Коки. Попалась. Отлично. – Тогда почему Мара освободила тебя? Потому что я лапочка и нравлюсь людям, разумеется. – Может, она начинает понимать, что воюет не в ту сторону? – Как это? – Салейко нахмурилась. Под каменной скорлупой скрывается мягкий орешек. – Она не в силах арестовать друзей. Алла выдержала театральную паузу. Пора подсекать. Даром, что рыбалка с детства навевает на неё смертельную скуку. – Пожалуйста, Салейко. Я не могу объяснить всего. Это опасно не для меня, а для тебя. Салейко колебалась. Её глаза всё чаще перебегали на кастрюли. Наконец, она не выдержала, сняла крышку и помешала ложкой суп. Бросила на Аллу опасливый взгляд. – Ладно. Но в одиночку я тебе его не достану. – Что? – настала очередь Аллы хмуриться. – Я говорю: нам нужна команда. Возможно, в этот раз Алле и вправду померещилось, но она была почти уверена, что в глазах Салейко загорелся хитрый огонёк. Что-то совершенно непонятное происходило с молодым поколением хасава: по первому зову Салейко в чуме подруги Варук Набтине и её мужа Сармы собралась целая банда из пятерых заговорщиков, не считая самой Аллы. Наверное, обычным людям нужно чуть больше времени, чтобы собрать команду для ограбления? – Мы все свои. Болтать не будем. Разве что под пытками – тут уж не обессудь, – с довольной ухмылкой сообщила Набтине, девушка с длинными тёмными волосами, спускавшимися на её ягушку ветвями плакучей ивы. – Страдать ради чужих страданий я не готова. Здраво оцениваю свои возможности. – Хорошо. Страдать не обязательно, – Алла натянуто улыбнулась. – Яльку я уже знаю, – Ялька довольно скрестила руки на груди. – Вы Сарма? – Я Сарма, – кивнул Сарма. – Очень приятно. Спасибо, что отозвались. Это очень важно для меня, клянусь, – Алла крепко пожала ему руку, не прерывая зрительный контакт. – А вы? – она обратилась к парню, сидевшему немного поодаль от остальных. – Туйкы, – ответил последний участник кружка заговорщиков. – Плохо говорю по-русски. Но помогу. – Спасибо! Твой русский очень неплохой, я тебя замечательно понимаю, – она озарила Туйкы светом своей самой искренней улыбки. – Так мы крадём мой чемодан или выводим полки на Сенатскую площадь? Никто не понял её шутку, но Алла мысленно похвалила себя. Главное – не отчаиваться. Пять дней. Раз плюнуть. За пять дней Алла Кауфман свернёт горы. Горам мало не покажется. Горы ещё будут просить пощады. – Ладно. Нам нужен план, – Алла обвела всех взглядом. – Надо узнать, где чемодан. Придумать повод, чтобы остановить нарту и отвлечь солдат, а потом… – Я уже нашла его, – со скучающим видом заявила Набтине. – Они идут позади нас. Полчаса-час отсюда. После них только десять семей замыкают. Чемодан среди их мешков. Алла была, мягко говоря, под сильным впечатлением. – Когда ты успела? – Сразу, как Салейко попросила, – Набтине пожала плечами. – И тебя не заметили? – Меня? Нет. Заметили бабулю, которая искала убежавшую собаку. А бабули им не интересны. Вы, русские, вообще не очень внимательные. Потрясающе. – Тогда… остаётся план? – предположила Алла. – А что думать? – возмутился Туйкы. – Подойти к нарте, остановить. Сказать: «Сломалась! Надо чинить!» И всё. – И всё? – Алла в неверии уставилась на него. – А продумать, кто что говорит? Как доказать, что нарта сломана? – Да чего там доказывать? – усмехнулся Сарма. – Вы ж в нартах ничего не понимаете. Мы скажем – сломалась, так ведь вы и поверите. И он был прав. Ай да Пушкин, ай да сукин сын! – Одна проблема: как увести чемодан у них из-под носа, – закончил Сарма. – Как? Тихонько умыкнуть? – предложила Алла. – Хотя он тяжёлый, большой и, соответственно, весьма заметный… – Надо убедить их перенести вещи на одну из наших нарт, – предложила Ялька. – Они будут за ней следить, у них же там оружие! – возразила Набтине. – И, даже если сможешь и протащишь чемодан, скажем, на сто метров, тебя будет видно издалека. Спрятаться негде. Конвой не слепой. Алла судорожно соображала. Как и Салейко, и Набтине, и Сарма, и Туйкы, и Ялька. Один за другим они предлагали спрятать чемодан на отдельной нарте или сунуть его под ягушку, или привязать к спине оленя и накрыть каким-нибудь покрывалом, или… – Спрятать в снегу? Может, закопать его, а потом вернуться за ним? – предложил Сарма. – Как вернуться? Они ж везде! – огрызнулся Туйкы. – Никому не позволяют выйти из каравана, – согласилась Набтине. – Даже бабке, потерявшей собаку. Я проверяла, они чуть не догадались, что я не бабка. – Раскопать на их глазах – не получится, – брови Салейко сошлись на переносице, длинные тонкие складки пересекли её лоб. – Да и закопать – тоже! – съязвил Туйкы. Снова воцарилось молчание. Вдруг Ялька звонко хлопнула себя по лбу. – Нухуд! У нас же есть Нухуд! – Твой младший брат? – в замешательстве переспросила Алла. – Твой младший брат! – воскликнул Сарма. – Точно! – Мы идиёты. – Отлично! В пылу всеобщего ликования никто так и не пояснил Алле, почему Нухуд – ключ к спасению её чемодана.