Ледоход

Живая и мёртвая С утра, после короткой ночёвки, едва несколько стойбищ собрались и погрузились на нарты, первыми на дело, согласно плану, собрались Сарма и Туйкы: сели на нарты и отделились от колонны, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Вскоре за ними отправились Ялька и Салейко – они должны были стоять на шухере. Набтине, Алла и Нухуд незаметно отстали, чтобы быть неподалёку, но не привлекать к себе внимания – всего лишь очередные две нарты с поклажей и тремя пассажирами. Хасава. Все до единого хасава! И ни один из них, разумеется, не сталкивался с Марой Кожевниковой в большом стойбище. Никак нет. Алла села на нарту к Набтине, Нухуд деловито погонял своих оленей в гордом одиночестве, то и дело задумчиво поглядывая на Аллу. – Я думал, ты Едэй, – сообщил он ей. – Ошибался, – фыркнула Набтине. – Малец, давай без разговоров, а? – Салейко помогла мне с маскировкой, – вежливо ответила ему Алла. – Чтобы спрятаться. – А-а, – протянул Нухуд. – Точно, тебя же убили. Я забыл. И как, удобно? – Не очень, – Алла скривилась. – Зато тепло. – Не испорти малицу, а то Едэй расплачется. – Без разговоров! – прошипела недовольная Набтине. – Нухуд, не говори с врагом. А ты не отвечай ему! Тишина. Она остановила нарту. Нухуд последовал её примеру. Мимо неспешно двигался караван саней. Хасава сидели на санях, некоторые шли пешком рядом с ними, чтобы немного размяться или вели оленей под уздцы. За каждой семьёй следовали десятки нагруженных нарт, затем, через двести-триста метров от них ехала уже другая семья, затем ещё одна, и ещё. Как и говорила Набтине, прошло не меньше получаса, прежде чем впереди показались нарты с пассажирами в серых шинелях и с такими же серыми вещмешками вместо обычной поклажи хасава. Всё происходило потрясающе быстро. Парни, Сарма и Туйкы, бесцеремонно подъехали на нартах к солдатам вдалеке, те бросили на них ленивые взгляды. Сарма и Туйкы решили взять их напором. Они замахали руками, возницы остановили оленей – только пара солдат научились ими управлять, гэбешники всё ещё нуждались в помощи хасава, чтобы не отставать от каравана. Сарма встал и, активно жестикулируя, стал им что-то объяснять. Казалось, он даже перешёл на крик – до Аллы донеслись отголоски его твёрдого голоса. Со стороны могло показаться, что он обыкновенный школьный трудовик, спускающий всю свою ярость на кретинов, посмевших без его разрешения подойти к станку. Вы такие! Растакие! Сякие! Якие! Да вам руки мало поотрывать! Безголовые! Сейчас бы без пальцев остались! А то и без рук! Я что должен вашим родителям говорить?! Померли по собственной глупости? – Впечатляет, – качая головой, пробормотала Алла. – Конечно, впечатляет, это же мой муж, – ответила ей Набтине. – Мелкий, готовься. Нухуд встал, похрустел шеей, размял руки и опустился на корточки. Его ладони в варежках погрузились в снег, словно он пытался что-то нащупать. Глаза устремились вперёд, сосредоточенные и серьёзные. – Так ведь ты тот самый Нухуд, который… – Алла прищурилась. Сказки Мары становились былью на её глазах. – Тихо! – Набтине бесцеремонно тряхнула её за плечо. – Чувствуешь? – шёпотом спросила Набтине у Нухуда. – Протяни пальцы. Нухуд что-то забормотал себе под нос. У Аллы по спине пробежались мурашки. Парни вдалеке уже согнали солдат с нарт и деловито отдавали им приказы, указывая на свои нарты. Солдаты стали покорно переносить вещи. Бормотание Нухуда стихло. – Чувствую, – ответил он, посмотрев на Набтине. Набтине кивнула. – Тащи чемодан, – скомандовала она Алле. Алла засуетилась, вскочила и взяла в руки чемодан, который всю дорогу упирался ей в поясницу. – Тебе? – спросила она у Набтине. – Нет, ему! – шикнула Набтине. Алла поставила чемодан рядом с Нухудом. Тот подтащил его к себе и удивлённо поднял глаза. – Вы в него камней напихали? – Нет, дров, – призналась Алла. Это был её второй чемодан. Всей одежде, тетрадям, карандашам и кулёчкам с сухофруктами пришлось переехать в обыкновенный мешок, который она позаимствовала у Салейко. Жалко. Этот чемодан был немецкий, крепкий, красивый, почти новый – Алла купила его как раз перед отъездом. Нухуд ощупал чемодан, словно примеряясь, и положил перед собой. Опустил руки на кожаную обивку и снова забормотал слова, о значении которых Алле приходилось лишь догадываться. Снова по спине побежали мурашки. Да что же это такое? Не могла же она замёрзнуть в тёплой одежде Едэя? Последние пять дней она в ней только и делала, что потела! Нухуд убрал руки с чемодана и зарылся ими в снег. Прикрыл глаза. Открыл. Присмотрелся к точке впереди, где стояла нарта Сармы, и стал слабо бить по земле кулаками. – Сильнее, – Набтине сморщилась. Нухуд не отреагировал на её совет. Его кулаки продолжали отбивать мерный ритм. У Аллы мурашки перебрались на руки и защекотали шею и затылок. – Сильнее, – повторила Набтине. Алла присмотрелась к Нухуду. Его взгляд остекленел. – Что это с ним? – Сильнее! Нухуд услышал её. Он поднял кулаки и ударил по земле вновь. Вдохнул и выдохнул. Алле показалось, что почва под ногами заходила ходуном. Чемодан в мгновение ока провалился под землю, оставив после себя зияющую дыру, в которую посыпался снег. Алла протёрла глаза. Отвернулась, повернулась обратно. Чемодан исчез, дыра осталась. Земля дрожала. По спине носились табуны мурашек. – Это невозможно. – Не мешай, – отозвалась Набтине. Нухуд продолжал бить землю кулаками так сильно, как только мог, на его лбу выступила испарина, а его глаза не сходили с цели. Дыра от чемодана никуда не исчезала – она пульсировала, словно глубокая рана. Алла не могла отвести от этого зрелища взгляд. Вдалеке какой-то солдат схватился за её чемодан и понёс его к нарте. Туйкы перехватил его, изображая из себя сердобольного помощника. Солдат отвернулся и пошёл к нарте за чем-то ещё. Рядом туда-сюда ходили другие солдаты – пятеро. Ещё двое стояли около оленей, уперев руки в боки. Сарма всё ругался и стучал по освободившейся нарте. Нарта Туйкы была у них за спиной, и тот спокойно опустил чемодан позади неё, нагнулся, раскопал руками подрагивающий снег и вытащил второй чемодан. – Разве мы не могли просто заранее оставить мой чемодан в снегу? – поинтересовалась Алла. Набтине отмахнулась. – Малец должен тренироваться. – Что это? – Будешь много знать, скоро состаришься. – Ты здорово оперируешь русскими пословицами и поговорками. Но как мой чемодан попал туда?! – громким шёпотом возмутилась Алла. – Это связь, – ответила Набтине, чтобы она от неё отстала. – С землёй, небом и кровью. Все дети так умеют. – Да ладно! Я всё это время была права? – Тихо! – Я была права! И Мара тоже. – Скажешь кому-нибудь, мы с ребятами лично тебя прирежем. – Никто не поверит. – Вот именно. Никто не поверит. Связь работает только здесь. Уехав достаточно далеко, ты её потеряешь. Это не оружие, – с опаской пояснила Набтине. – Это способ защитить себя. Мы не угроза для твоей страны. – Конечно, вы не угроза! – искренне ответила Алла. – Вы люди. Думаешь, я побегу докладывать о вас, как… как Мара? – Кто тебя знает? Услуга за услугу. Мы поможем тебе. Ты будешь молчать. – Клянусь. Я человек науки, а не чудовище. – Это уже время покажет. – Да, и правда, – Алла пожала плечами и протянула ей руку. – Давай закрепим клятву? Набтине недоверчиво осмотрела её ладонь, но всё равно кивнула и пожала её. – Чем клянёшься? – Жизнью моего отца. Подойдёт? Набтине кивнула. – Что с твоим отцом? – В том-то и дело, я не знаю. Может, мёртв, может, жив. – Это всё ради него? Чемодан, ссоры с этими твоими… товарищами? Атаки на Салейко? – Можно и так сказать, – Алла улыбнулась. – Хочешь его спасти? – При всём желании, я не смогу. Его теперь спасёт только чудо. – Тогда мстишь? Алла снова пожала плечами. – Делаю, что могу. Нухуд дёрнулся и поднял вверх кулаки. Чемодан выскользнул из пульсирующей дыры в земле, расплёскивая в стороны комки грязи и мокрого снега. Алла ухватилась за ручку и оттащила его прочь от дыры. Нухуд опустил руки на колени, закрыл глаза и попытался отдышаться. – Готово… сумка… твоя… всё. Алла ощупала чемодан дрожащими пальцами. К нему прилипли тонкие корешки и кусочки мха, он был весь в грязи, мокрый от снега, но влага, кажется, ещё не просочилась внутрь. Получилось. Неужели получилось? – Так, потом обниметесь, садись быстрее, – приказала Набтине. – Не сметь праздновать победу, пока мы не будем в безопасности, ясно? Нухуд, отомри! Не научишься быстро отмирать, станешь лёгкой добычей! – Это было сложно… – кажется, у Нухуда кружилась голова; Алле захотелось подвести его к его нарте за ручку, но Набтине, без сомнений, этого бы не одобрила. – Никогда не бывает легко. Нухуд вернулся в сани и хлопнул оленей по крупу длинной тонкой жердью. Алла села на нарту, поставив чемодан перед собой. Набтине дёрнула за поводья, и они сорвались с места. Позади Сарма и Туйкы стучали молотками, а солдаты растерянно курили и переглядывались, так и не заметив подмену чемодана. Местом встречи вновь был чум Набтине на ночёвке. Алла обтёрла чемодан от грязи, на всякий случай постелила на стол тряпку, чтобы чемодан не испачкал место, где люди обычно едят, и распахнула его на глазах у заворожённых Салейко, Набтине, Сармы, Яльки, Нухуда и Туйкы. Убрала платки, которыми она прикрывала аппарат, чтобы ничего не сломалось и не замёрзло, и шесть пар изумлённых глаз уставились на механизм, прятавшийся под ними. – Это что? – Нухуд высунулся из-за плеча Набтине. – Не твоего мелкого ума дело. – Я взрослый! – Неужели это и есть радио? – Салейко недоверчиво сдвинула брови над переносицей. – Радио?! – пискнула Ялька. – Вот эти шпульки, винтики и проводочки? Почему оно не на столбе? Где у него рупор? Как его слушать без рупора? Алла одарила её загадочной улыбкой и надела на голову наушники, неудобные, тяжёлые железные наушники, которые сдавливали голову, как спелый фрукт – разве что мякоть наружу не лезла. – Нда-а, – протянул Сарма. – Техника. – Мы ради этого спектакль устраивали? – только Туйкы делал вид, что не впечатлён. – А что если оно сломалось? – осторожно предположила Салейко. – Тогда мне придётся ориентироваться на заранее обозначенные координаты. Примерные. Неточные. И, возможно, я пропущу нечто важное. Что будет… весьма неприятно, если не сказать – катастрофично! Алла поправила наушники, вытащила антенну и стала крутить два круглых регулятора в поисках нужной волны. В наушниках затрещали помехи. Алла прибавила громкость. Придётся вслушиваться в чириканье, чтобы услышать хоть что-то. Связь не будет хорошей так далеко от города. Не отводя от чемодана глаз, ребята уселись вокруг, точно Алла – новогодняя ёлка, и дружно моргали, дожидаясь, что будет дальше. Помехи становились только громче, сколько бы Алла ни щёлкала регуляторами, подбирая нужную волну. Шли минуты. Сквозь треск послышался прерывистый гул человеческого голоса. Твёрдые звуки. Много согласных. Немецкий. Русский язык, наоборот, всегда сливается в красивые протяжные гласные, поэтому их так легко отличить друг от друга. Алла продолжила щёлкать только одним регулятором. Голос стал звучать отчётливее. Ей показалось, она смогла различить несколько слов. Щёлк. Голос набирает силу. Щёлк. Прорывается сквозь треск. Щёлк. Цифры. Алла схватила тетрадь и стала судорожно записывать цифры, которые снова и снова повторял радист. Каждый полутон его речи совпадал с тем, что он говорил прежде – это была запись. – Что там? Что говорят? – Они по-русски говорят? – Тш-ш! – Алла зыркнула на всех, и они замолчали, смущённо кусая ногти и переглядываясь. Она потратила ещё несколько минут, чтобы перепроверить каждую цифру. Диктор пять раз мерно повторил набор чисел. Северной широты. Восточной долготы. Северной широты. Восточной долготы. Да. Всё точно. Ошибки быть не может. Алла стянула наушники и кивнула. – Что там? – Чего сказали? – Кто это? – А рупора совсем нет? – Цифры у меня, – осторожно ответила Алла, взглядом указав на свою тетрадь. – Вот и всё. Дело за малым. Попасть туда. – Что там будет? – Туда идёт корабль, – ответила она, умолчав все значимые подробности. – Я должна попасть на этот корабль. – Какой корабль? Алла покачала головой. – Это не навредит хасава. Это совсем другая война. Понимаете? Четыре дня. Теперь у неё четыре дня, чтобы свернуть горы. Хорошо. Очень хорошо. Бывало и хуже. Алла сложила радиостанцию и взяла с Набтине и Сармы честное слово её не трогать. Нухуд остался ночевать у них – он уже давно не показывался дома, чтобы не попасться на глаза солдатам. Чёрт их знает, не приказала ли Мара разыскать его во что бы то ни стало? Попрощавшись со всеми, Алла с Салейко и Ялькой побрели в сторону чумов Яров и Хэно. Стойбище казалось встревоженным. Наружу высыпало множество людей. Алла переглянулась со своими сообщницами. – Собираются вон там, видите? – Салейко вгляделась в столпотворение вдали. – Стоит ли нам пойти и узнать, что происходит? – спросила Алла. – Как мы можем не пойти и не узнать! – возмутилась Ялька. На полпути Алла остановилась, чтобы не столкнуться с солдатами, громко разговаривавшими впереди, а Ялька и Салейко нырнули в самое сердце толпы. Они вынырнули оттуда хмурыми и обеспокоенными. Ялька кусала губы, Салейко скрестила руки на груди. – Ну, как? Я слышала женский голос… – Алла нетерпеливо заглянула в глаза каждой из них. – Приехала ещё одна гэбешница, – мрачно сообщила Ялька. Салейко поджала губы. – Кто? – Аллу уже трясло от любопытства. – Девушка-офицер. Не иначе – вторая Кожевникова! Ночью стойбище не спало. Ирико пропадал где-то пару часов кряду, и вернулся только во втором часу. Всё это время Алла, Салейко и бабушка Нене сидели за столом и нервно пили чай, заедая его хлебом с маслом. От нервов Алла опустошила маленькую сахарницу Яров и предпоследний кулёк сухофруктов. А что если ищут её? А что если план Мары и Тимофея не сработал? Что если слухи о ней доползли до райцентра? Бобров рассказал? Или ещё кто? Мало ли у неё теперь врагов… Раскрывать себя нельзя ни под допросами, ни под пытками. Что ж, вот и пришла смерть. Теперь ей только одна дорога – на допрос, в застенки и на расстрел. В могилу. Сырую, мерзкую и безымянную. Папа с мамой сойдут с ума от горя, когда узнают. Особенно мама – до неё эта новость может долететь в виде обыска, ареста и ссылки на вечное поселение. Алла изо всех сил старалась не плакать, когда вошёл Ирико и обвёл их всех предупреждающим взглядом. Лицо его было серым и безжизненным, на плечах лежали снежинки – кажется, снаружи снова пошёл снег. – У нас гостья, – произнёс он по-русски и уступил дорогу девушке в военной форме. Бабушка Нене вздрогнула, Салейко поймала испуганный взгляд Аллы – деваться некуда, они не успели её спрятать. Гостья была выше Аллы, но явно ниже Мары, её щёки налились морозным румянцем, на плечах шинели застыли снежинки. Это была такая же шинель, какую носили и Глеб, и Мара, и Тимофей. Такие же шаровары, валенки, шапка, завязанная под подбородком, шарф, варежки не по размеру. – Здравствуйте, – вежливо сказала она. В ярком музыкальном голосе проскользнула военная выучка. – Я ищу Мару Кожевникову. Похоже, мы с ней разминулись? Мне сказали, она жила в вашей семье. Бабушка Нене кивнула. Алла отвернулась, пряча лицо и волосы в капюшоне. – А вы кто? – спросила Салейко. Алла видела краем глаза, что незнакомка достала из-за пазухи синюю корочку, точь-в-точь как у Мары. – Гузель Шалимова, старший лейтенант госбезопасности. Гу-Гэ-Бэ. Я хочу знать всё, что здесь произошло, – она внимательно осмотрела каждого из обитателей чума. – А вы Алла Францевна Кауфман, правильно? Почему вы прячетесь от меня? Если умирать, то с музыкой. Алла стащила с головы капюшон и с вызовом заглянула в глаза Гузель.

*

Голова Сциллы Бережных и ещё один крепкий парень по очереди орудовали ломом, отдирая доски, которыми была наглухо замурована дверь старого барака. Деревяшки хрустели, как корка льда на осенних лужах после первых заморозков, потому что держались на месте не на одних ржавых гвоздях – доски примёрзли к дверям, как нефтяники в Тарасове примёрзли к кроватям. – Здесь же весна… – недовольно пробормотал Глеб. – Должна была начаться хоть когда-нибудь. Мара хмыкнула. Старшина покряхтел, прочищая горло: – Ночью минус пять по нашему термометру. Успели примёрзнуть, собаки! Внутри барака остались железные кровати, из половины торчали пружины, все койки до единой покрылись толстым слоем ржавчины, а та покрылась слоем инея. Сначала обнаружилось, что половые доски изрядно прогнили в одном из углов, а затем выяснилось, что весь барак покосился и просел в том самом углу. По второму этажу гулял ветер, потолок потемнел от потёков. Кто-то постучал по нему ломом, и на голову счастливчику упал кусок побелки. Глеб бросил на Мару опасливый взгляд. – Да, спать здесь, наверное, не надо, – устало произнесла она. Глебу было лень злорадствовать. – Почти как там, – сглотнув, ответил он. – Помнишь? – И кровати такие же, только не двухъярусные. Желудок защекотало знакомое ощущение слабости. Восемь трупов со сморщенными восковыми лицами. Глеб живо представил, какова была на ощупь их кожа. – Надо осмотреть одноэтажные здания, – Мара сморщила нос, проведя пальцем в варежке по ржавому изголовью кровати. – Могу себе представить, как мы встречаем смерть в этих кроватях, – пробормотал Глеб. – Могу себе представить, по чьей вине! – гаркнула Мара. Если бы кто-то и мог прикончить их здесь, то это определённо была бы Варя. – Как думаешь, кто из нас виноват больше? – Виноват? Это наша работа! – Мара взвилась, как ядовитая змея, готовая кусать на поражение. – Мы или Варя и хасава? – спокойно пояснил Глеб. – Виноват тот, кто проверяет на прочность побелку! – Мара бросила злобный взгляд на осматривавшего койки рядового с ломом. – Пойдём проверим другие здания. Эй, Заполинцев, Кряжев, встаём, вы с нами. Не забудьте лом. Глеб пару секунд заторможенно смотрел ей в след, словно она и не звала его на выход. С этой ведьмой не в порядке всё. Он мог понять себя – когда он приехал, ещё полный сил и ненависти к отцу за это испытание, он был готов яростно делить власть и обижаться, лишаясь её. Теперь же у него было гораздо больше общего с пущенным на лимонад лимоном, сморщенным и бессильным обитателем мусорного ведра, чем с тем Глебом, который наслаждался контролем над Марой, обзывая её Машей. Вот незадача: контроль и власть приедаются и перестают приносить какое бы то ни было удовольствие – может, у отца было по-другому, но Глеб себя не обманывал. Скорее бы уехать назад и навсегда забыть сюда дорогу. Рядом с бараком стояла почерневшая от времени избушка, в которой, видимо, жили начальник станции, инженеры и геолог. Её оставили во вполне себе обитаемом состоянии, прибранной, запертой на замок – его парни снесли ломом без особого труда – хотя и здесь в дальнем углу просел пол. – Тут очень сыро и болотисто, – прокомментировал Глеб. – Без должного ухода земля начинает пожирать эти дома. Мара не стала его слушать, развернулась и ушла отдавать приказы. Глеб бросил взгляд на рядового Бережных, и тот тоже отвернулся от него. В избушке поселились все, кто смог влезть: старшина, Мара, Глеб, рядовой Бережных и ещё четверо солдат. В бараке остались одиннадцать человек и Кока, который отказался ночевать в одном доме с Марой и Глебом. Солдаты передвинули целые кровати поближе к единственной буржуйке и всю ночь топили её посменно. Перед сном Мара ушла осматривать территорию станции, и Глеб вскоре выскочил за ней. Никто не разобрал и не вывез из тундры чёрные железные вышки, и теперь шесть жутких башен возвышались в чистом поле, не принося никакой пользы. Как будто кто-то всадил в землю огромные кинжалы, и оставил рукояти торчать, несмотря на то, что древняя чёрная кровь давно перестала бить из этих огромных ран. Мара подошла к одной из вышек и перемахнула через невысокий забор, окружавший её основание. Вокруг остальных он, очевидно, покосился и в итоге упал на землю, а здесь ещё держался. Мара обошла вышку, рассматривая её конструкцию, зачем-то пнула одну из бетонных свай, на которых она стояла, и замерла на пару минут. – Я хочу знать, что произошло с Аллой, – сказал Глеб, остановившись у забора. Мара не обернулась. – Что произошло, то произошло. – Ты не могла убить её. И Тимофей не мог. Может, вам поверили солдаты, но вам ни за что не поверю я. – Алла мертва, – отрезала Мара. – Я не верю. – Твоя проблема. – Это немного несправедливо. По отношению к Варе. – Если тебе было до неё дело, чего ж ты не вмешался?! Чего не придумал хоть что-нибудь? Когда тебе есть дело, ты выкручиваешься, а не складываешь лапки в ожидании чуда. Глеб молчал. Скорее бы уехать и забыть дорогу сюда. – Ты по себе судишь? – вдруг спросил он. – С тех пор, как я узнал… мне всегда было интересно, как выкручиваетесь вы? – Какие ещё мы? – огрызнулась Мара. – Ты и девушка, которая записана в твоей характеристике. Отмечена как «единственная близкая подруга». Но мы же с тобой понимаем, что это никакая не дружба, а? – Я устала от твоего дешёвого шантажа. – Мне искренне интересно. – А потом интересно станет твоему отцу, а потом моим начальникам, а потом – надзирателю в подвалах на Лубянке. Никто в здравом уме не поверит тебе на слово, Глеб. – Что произошло с Аллой? – Много всего плохого, судя по всему. Чёрные башни словно подпирали собой бесконечную небесную твердь, и их вершины бесследно растворялись в темноте. – А что если нам придётся оборонять это место? – вдруг произнесла Мара. – Эти вышки принесут какую-нибудь пользу? – Расслабь мозг, Маша. Ты уже конкретно сходишь с ума, – фыркнул Глеб. – Но если на нас нападут ночью, то здесь будет идеальное место для снайперов. Вон, по лестнице можно забраться на платформу и стрелять с колен… можно даже лечь, наверное, только металл холодный… – Мара, ты ненормальная, иди спать, чёрт тебя подери! – Надо выставить караул. Пусть тут сидят, это даже лучше, чем наблюдательная вышка. Глеб покачал головой и зашагал прочь. Пора спать. Завтра будет длинный день.

*

Заклинательница небесного огня Их встретили двое на нартах и пристроились по бокам, справа – мрачная девушка с очень большими и хмурыми бровями, слева – парень, из капюшона у которого торчали отросшие волосы – дети на воле испокон веков либо стригли друг друга криво, либо не стриглись вовсе. – Пэко, шаманка, – она кивнула каждому, не отрывая глаз от оленей и дороги. Впереди дымились чумы вольных кочевников, топталось бесчисленное северное стадо, и его пастухи от мала до велика толпой встречали нежданных гостей. Они переминались с ноги на ногу, некоторые вытягивались повыше, вставая на носочки, лишь бы лучше всех разглядеть, кто решил нарушить обычай и приехать в их стан раньше срока. – Вы с чем? – хмуро спросил парнишка слева. – Кто у вас самый старший? – вопросом на вопрос ответила Пэко. – Я и есть старший. – Как звать? – Нанако Сегой. Племянник старейшины Нэё Сегой, жених дочери старейшины… – Варук Яр, – вздохнув, завершила Пэко. – Знаем, наслышаны. Ничего странного не видели в последнее время? – Только как пять дней назад на горе после метели вдруг появился Едэй Хэно. – Никак с неба свалился? – Варук прислала. Зачем вы здесь? – Плохи наши с вами дела, малыши, – Пэко криво усмехнулась. Раздражённый Нанако оглянулся на нарты, следовавшие за Пэко. Несколько саней были нагружены дровами, едой и тёплыми вещами, остальные две нарты везли ещё двух незваных гостей: молодую женщину и старика-шамана. Олени сбавили ход, и Нанако поравнялся с Серавати, пропав из поля зрения Пэко. – Что случилось? – Сюда едут враги, вот что. – А вы?.. – Мы приехали за вами. – Дела настолько плохи? Серавати не стала отвечать на его вопрос. В стойбище царил хаос. Те из кочевников, кто был постарше, гоняли младших, чтобы следили за оленями, пока «взрослые» общаются с шаманами и пытаются найти выход. Но невозможно остановить всеобщую панику, когда тревожный слух уже заслонил небо чёрным облаком гнуса. Заходить в чум не стали. Прямо на улице шаманов кольцом окружили старшие дети, парни и девушки, низкие и высокие, кто в ещё изрядно поношенной зимней одежде, а кто – в тонкой весенне-осенней, то ли чтобы покрасоваться, то ли чтобы не запариться. Косички и чёлки, короткие волосы и беспокойные патлы, шевелящиеся на ветру, вздёрнутые носы, загорелые лица. Пэко ещё помнила, что на воле лицо быстро становилось похоже на пережаренный блин, временами с веснушками и тёмными пятнами на щеках – уж кто-то, а эти юноши и девушки не сидели дома. Пэко переводила взгляд с одной на другого, с третьего на четвёртую, всё ища среди них лицо своего сына, чуть-чуть приплюснутое, но такое милое, особенно когда он сядет у огня, раскраснеется и попытается засунуть в рот слишком много еды. Хомяк да и только. Все вокруг шушукались, но дед Кыт пронзительно свистнул, и его свист пролетел над толпой, будто острый серп – ещё чуть-чуть и подравняет кому-нибудь косую чёлку. Дети нехотя замолчали, их шушуканье утонуло в тишине. А затем, прежде чем Серавати или дед Кыт успели сказать хоть слово, послышался скрип снега под чьими-то большими ногами, тяжёлое дыхание и из толпы среди других лиц-блинчиков высунулось лицо Омдё. Пэко едва не бросилась к нему, но поняла, что Омдё вряд ли будет доволен, если мама обнимет и расцелует его на глазах у друзей. И всё же её сердце после долгой разлуки затопило привычное щемящее тепло: Ишь ты, как за полгода возмужал, а ведь и без того был маленький серьёзный мужичок! Мужичок-хомячок. Пэко тряхнула головой, сосредоточилась, и заговорила, стараясь заставить свой голос звенеть, а каждое слово врезаться детям в память: – Сюда едут люди из Федерации, около пятнадцати солдат, лейтенант госбезопасности и человек из партии. И они едут не на переговоры. Они узнали о том, что у вас есть особый дар. Вам всем угрожает опасность. Нужно собрать мелочь так, чтобы обошлось без шума, и бежать на восток. – Подождите, – вдруг вступил Нанако. – Бежать? Знаменитая шаманка Пэко, призывающая небесный огонь, хочет, чтобы мы бежали? Он потрясённо развёл руками, и вокруг взметнулась сияющая позёмка, накрывшая толпу, словно серебристый невод. Так вот почему они с Варук сошлись. – Не она одна, – одёрнула его Серавати. – Мы все просим вас спрятаться и поберечь себя. Не хотите думать о себе, подумайте о самых младших. Крысам из столицы ничего не стоит переловить их и использовать как заложников. – Да наши младшие кому угодно… – замахнулся кто-то из толпы. – Они дети, – произнёс дед Кыт. – А не солдаты. И вы дети. Вы тоже не солдаты. – Пятнадцать человек – ерунда! – донёсся очередной выкрик. – И больше видали! Знаете, где они все теперь? Пэко уже хотелось назидательно ударить Нанако в челюсть за провокацию и мятеж. Знает ведь, гад, что за ним пойдут, как за Варук, но неужели не понимает, чего им будут стоить попытки решить всё при помощи заклинания и парочки снежных бурь? – За этих пятнадцать человек весь наш народ будет десятилетиями расплачиваться на каторге, в тюрьме или в могиле! – крикнула Пэко. – Время на исходе. Прекратите хорохориться, как петухи. Вы будущее нашего рода, и обязанность шаманов защищать этот род, хотите вы того или нет! – Мы уже пытались им сопротивляться. Если не получилось у нас, не получится и у вас, – отрезала Серавати. – Времени мало, – добавила Пэко, пристально глядя на Нанако. – Значит, новая буря не помогла? Мятежный предводитель вольных кочевников уже не казался таким уверенным. – Конечно, ваша идиотская буря никому не помогла! – вспыхнула Пэко. – А на что вы вообще рассчитывали? Снегом себе башку забили и думаете, что самые умные? Повисла тишина, рыхлая, как первый снег в октябре. Никто не осмеливался её нарушить. Пэко оглянулась на Омдё, но он тупил взор. Ах, мамин же ты бунтарский хомячок! Тоже падок на бунты? Ну-ну, ничего, все мы падки на бунты, всем нам иногда до чесотки хочется, чтобы всё решилось быстро и силой – чего только стоит сама Пэко. В минуты слабости никогда не думаешь о последствиях. – Собирайтесь. Немедля. Скажите младшим, что мы бежим от бури, – дед Кыт махнул рукой. – А куда бежим-то? – уточнил Нанако. – Узнаем по прибытии, – фыркнул дед Кыт. Нанако обвёл взглядом свой маленький вольный народ. Среди них Пэко обнаружила и Едэя, крепко держащегося за руку своего парня. – Если всё настолько плохо… – начал было Нанако, но дед Кыт неожиданно прервал его, жёстко и зло, что совершенно на него не походило. – Да. Настолько. Либо соберётесь сейчас, либо не доживёте до завтрашнего утра. – Эй! Тётя-шаманка, тётя-шаманка! – послышался чей-то вопль. Пэко и Серавати одновременно стали озираться в поисках того, кто кричал: к толпе по сугробам неслись трое испуганных подростков тринадцати-четырнадцати лет и изо всех сил махали руками. – Дед-шаман! Тётя-шаманка! – Там кто-то есть! Сюда кто-то едет! – Кто?! – Люди на нартах! – Какие? – дед Кыт прищурился и приставил ладонь ко лбу козырьком, чтобы вглядеться вдаль. – Серые! – Хасава? – Нет. Пэко выругалась так громко и неприлично, что Серавати на мгновение с отвращением прикрыла уши. Дед Кыт качал головой – на горизонте несколько тёмных на фоне снега точек постепенно увеличивались, двигаясь в их сторону. Запыхавшиеся дети понеслись к стойбищу. Пэко уже было дёрнулась в их сторону, но догонять паникёров было поздно. – Собирайте чумы! – крикнула она им вслед. – Быстрее, быстрее! Дети, не оглядываясь, прокричали в ответ что-то неразборчивое. – Есть идеи, что делать? – поинтересовалась Серавати. – У меня есть парочка, – встрял Нанако. – Оборона или нападение. У нас около пятидесяти ружей, на каждое патронов по двадцать. Хоть сейчас могу собрать десять человек, которых слушает земля. Мы с Юнси умеем швырять молнию – маленький отвлекающий манёвр, а потом… – Так, хватит! Это больше не игра! – прикрикнул на него дед Кыт. – Нанако, так нельзя! – грозно отозвалась Серавати. – Хорошо, если вы сами знаете, что делать, я слушаю. – Можно притвориться, что нас здесь нет, – вставил Едэй, робко подняв руку; Юнси бросил на него осуждающий взгляд. – Или устроить им праздник и отравить. У вас же есть яды? Вы же шаманы? Шаманы проигнорировали его. Пэко снова оглянулась, столкнулась взглядом с Омдё, и увидела в его глазах уверенность: «Ты справишься, мам, ты им сейчас так надерёшь зад!» Пэко кивнула ему и улыбнулась – почему бы не улыбаться, когда всё идёт к чертям? – Ружья нам и вправду нужны, – сказала она. Нанако всплеснул руками. – Разумеется! – Нет, нам не нужны ружья, чтобы заключить с ней мир, – возмутился дед Кыт. – Ты хочешь заключить мир, но хочет ли она? – Пэко склонила голову набок. – Они при оружии, а мы нет – нужно быть на равных. – И ещё один довод, – хмыкнул Юнси, видимо, думая, что его никто не слышит. – Ружья не помешают, – согласилась Серавати. – Двое против одного, – Пэко выгнула брови; дед Кыт отмахнулся. – Бери парочку ребят, кто не побоится стрелять, ещё человек десять на подхвате оставь сторожить младших, – она кивнула Нанако. – Две минуты. Мигом обратно. – Соберите дров, – вдруг попросил дед Кыт. – Положите дорожкой здесь. Не все, сколько сможете. Чтоб было чем потом топить. – Так… промокнут же? – Не промокнут. – Да промокнут! – Тебе велит мудрый шаман. – Ладно. Сделаем. Нанако кивнул и сорвался с места, Юнси с Едэем и остальные последовали за ним. Пэко проводила взглядом решительного и серьёзного Омдё, подошла к своей нарте, вытащила плотно замотанное ружьё, достала из чехла и принялась заряжать. Серавати последовала её примеру, дед Кыт наблюдал, отказываясь брать в руки оружие. – Вы не обязаны стрелять в них. Но и стоять без защиты я вам тоже не позволю. Тот невозмутимо повёл плечом. – Я справлюсь. Переживай за себя, Пэко. Серавати щёлкнула затвором и закинула ружьё за спину, готовая стрелять в любой момент. Сани чужаков приближались – Пэко уже могла различить шипы автоматов у них за спинами, их караван из двенадцати нарт ощетинился, и это явно был не очень хороший знак. Первым из ребят с ружьём наперевес вернулся Омдё и коротко обнял Пэко вместо приветствия. Пэко улыбнулась. – В кое-то веки не забыл обнять мать. – Ну, мам, не начинай… – Давай, заряжай, но постарайся не стрелять. Сколько патронов? – Десять. Мы на волков ходили. – И ты угрохал половину?! – Ну мам! – Ружьё часто чистишь? – Ну, ма-а-ам! Раз в месяц чищу. – А надо раз в неделю. – Ну, я… – Да ладно, – Пэко ещё раз обняла его и против воли поцеловала в лоб, Омдё выпутался из объятий и предусмотрительно отошёл в сторону на пару шагов. – Девочку себе не нашёл ещё, жених? – Мам! – Или мальчика? – Да мам! – Ладно. Запомни: держись подальше от меня и смешайся с ребятами. Есть одна тварюга, которая может захотеть поймать тебя, чтобы договориться со мной. Что бы ни случилось, я тебя защищу, понял? Омдё кивнул.

*

Рыцарь зелёной луны Мара вскочила с нарты и направилась навстречу кучке хасава с ружьями, не дожидаясь, когда её примеру последуют Глеб, Кока, рядовой Бережных, старшина или кто-то из солдат. Ей не нужна стража рядом, чтобы не бояться – страха в её душе больше не осталось. – Те самые дети, я права? – она остановилась на расстоянии трёх метров от Пэко, деда Кыта и Серавати, за спинами которых собрались несколько вооружённых парней и девушек. – Скорее подростки, – пробормотал кто-то в морозной тишине. Мара пробежалась глазами по пёстрой компании позади шаманов: четверо парней, три девушки. Макушка с косичками в длинных волосах и взгляд, бесконтрольно гуляющий вокруг, словно ничего необычного не происходит – Едэй Хэно, конечно, как же можно было о нём забыть? Нашлась пропажа. В руках у него, как и у остальных, было ружьё. Рядом, заслоняя его плечом, стоял насупленный парнишка с патроллером, перекинутым через плечо. Затем – девчонка в потёртой ягушке, не подвязанной поясом, около неё – круглолицый, как Пэко, парень в красивой малице, которую могла расшить разве что гордая мастерица Тат, и ещё две девчонки, похожие как две капли воды – сёстры-близняшки. Последним был парень, стоявший впереди всех, лохматый и настороженный, с куцей бородкой и немигающим взором. Каждый из них сжимал в руках оружие, у Пэко и Серавати стволы ружей торчали из-за спин, лишь у деда Кыта руки действительно были свободны – ни ружья, ни винтовки, ни пистолета, ни ножа, ни топора, ни вил, ни палки или коряги, будь она неладна! Девять ружей против пятнадцати автоматов. Вооружайтесь или нет – шансов у вас немного. – Мы ещё не успели сказать ни единого приветственного слова, а вы уже выбрали, как будете нас встречать. – По оружию, – Серавати улыбнулась; Мара фальшиво улыбнулась в ответ, но эта улыбка не продержалась на её лице и пары секунд. Она слышала топот ног позади, но не оглядывалась – уже знала, что за её левым плечом встал Глеб, робко держащий в руках автомат одного из солдат, а за правым – рядовой Бережных. Она бросила взгляд на его автомат – флажок предохранителя в крайнем верхнем положении, лишь бы Пэко не приняла это за слабость! Кто-то неловко переступал с ноги на ногу позади, и было нетрудно догадаться, что это Кока – боится попасться на глаза своим. Слева, за Глебом, пыхтел тучный старшина. – Зачем ты здесь, Мара? – Пэко сделала твёрдый шаг вперёд. – Это переговоры. – Брешешь! Мара подавила желание схватиться за пистолет, спрятанный в кобуре. Всё совсем не так, как на Кавказе – потянешься к оружию, и конец. Нельзя позволять себе резких движений. По крайней мере, пока их не позволяет себе твой противник. – Я хочу посмотреть, как живут знаменитые дети, способные управлять погодой. Она видела, как парни и девчонки сильнее сжали в руках оружие, а их лица помрачнели. – Примерно вот так, – дед Кыт кивнул назад, на стойбище. – В основном не очень чистоплотно, потому что они подростки, – не без иронии фыркнула Серавати. – И правда ли, что вы сами меняете погоду? – обратилась Мара к парням и девушкам. – Меняют, если надо. Когда духи к ним благосклонны, – вместо них ответил дед Кыт. – У вас только один тысячеликий дух, разве не так? Или Яры мне наврали? А, Кока? – Мара наконец оглянулась на него. Она готова была поклясться, что слышала, как кто-то из детей потрясённо выдохнул. Прекрасно. Они уже не казались такими уверенными в себе, а Кока был бледен, как северное небо во время полярного дня, и его взгляд был пуст, как это же самое небо во время полярной ночи. Дети переглянулись и поджали губы. – Он объединяет всех духов во всех их обличиях, потому что ни один дух не существует отдельно от других, – сообщил спокойный голос Серавати. – Зачем ты здесь, Мара? Давай разберёмся с этим как взрослые люди. Маре захотелось дьявольски рассмеяться. – Как хочешь, – она сунула руку за пазуху, достала синюю корочку и развернула перед шаманами и их юными подопечными. – Лейтенант госбезопасности Мария Кожевникова. Главное управление государственной безопасности Федерации свободных республик. Я здесь, чтобы провести арест подозреваемых в нападениях на нефтедобывающие станции. Она кивнула Глебу. Глеб на мгновение потупил взор, но взял себя в руки и включил ту бесчувственную тварь, которую из него растил отец-нарком. Неумолимый тон без намёка на эмоции, лицо безо всякого выражения – такого Глеба не перепутаешь с живым существом: – В ходе расследования стало известно, что эти дети при участии Варук Яр как главной зачинщицы проводили рейды на нефтедобывающие станции, – он перевёл дух, Мара одарила его жёстким взглядом, и Глеб мгновенно приосанился, достал из кармана бумажку и сухо зачитал, – Станция Севернефти в Тарасове, предположительная дата нападения – 10 марта этого года. Калининский порт – предположительно 27 августа прошлого года. Станция Свободанефти при Вольгинском месторождении, 11 июля 1937 года, две станции Золотихинского месторождения – 15 декабря 1937 года… Мне продолжать? Он убрал одну бумажку и достал новую, то была карта с отмеченными на ней уничтоженными станциями, развернул её и продемонстрировал остальным. При этом Глеб смотрел на шаманов и подростов так же безразлично, как чиновник или чиновница из госконторы смотрит на бесконечных просителей со справками и печатями. Ему было совершенно плевать. Мара подавила в себе проблеск вины за то, что скрыла от него аферу с убийством Аллы, и заговорила, прервав молчание: – Сдайте мне всех участников нападений. Без бурь, костров, магии и прочих шуток, иначе вас ждёт судьба Варук Яр, – Мара наклонила голову, разглядывая парней и девушек. Лохматый парень с бородкой вздрогнул, похоже, услышав знакомое имя, и его глаза встретились с глазами Мары. – Это не вы случайно её жених? – она сделала шаг в его сторону, парень сглотнул. – Тяжело слышать, да? А мне тяжело сообщать. Ваша невеста обвиняется в поджогах, покушении на лейтенанта госбезопасности – на двух, если быть точнее, – ну и в бесчисленных смертях наших нефтяников. Я отправила её в райцентр под конвоем. Скорее всего, по прибытии её расстреляют. Может быть, уже расстреляли. Мара перевела дух и посмотрела на Серавати. – Разобраться со всем этим хотите не только вы, но и вся Федерация. Проблемы с доверием она решает путём физического уничтожения тех, кто угрожает её безопасности. – Варук Яр жива, – выплюнула Пэко. Предполагаемый жених потрясённо хватал ртом воздух. Глеб резко повернул к ней голову, и Маре захотелось отвесить оплеуху ему, а затем и себе. – Как это возможно? – спросил он, теряя всё своё блестящее самообладание. – Мало что может удержать шаманку, если она хочет сбежать, – усмехнулась Пэко. – Где она? – процедила Мара. – Надеюсь, далеко отсюда. Для твоего же блага, ведьма. Иначе она придёт по твою душу. – Дети. Мне нужны имена. Пэко молчала. Тогда не выдержал жених Варук: – Все, кого вы здесь видите. Но сможете ли вы нас арестовать? Ружьё дёрнулось у него в руках. Маре большего и не было нужно. Кровь вскипела и взметнулась столпом гейзера. Мара выхватила из кобуры под полами шинели пистолет, сняла с предохранителя и направила вперёд. Не угроза, а предупреждение: дуло нацелено ни на кого и на всех сразу. Пэко вздрогнула, Серавати тяжело дышала, её плечи приподнимались и опускались, а дед Кыт неожиданно сделал шаг вперёд, закрывая остальных своим тщедушным телом, на котором малица висела, как на вешалке. – Твой героизм не спасёт остальных, старик. Рядовой Бережных! – Приготовиться, – прозвучала команда рядового Бережных. Послышались щелчки предохранителей и грохот затворов. По спине от удовольствия побежали мурашки. – Окружить, – приказала Мара. Солдаты двинулись в стороны, огибая группку хасава по широкой дуге. Каждый из мятежников оказался под прицелом автомата. Мара выдохнула с облегчением – общаться с шаманами гораздо легче, когда за одно неверное движение в твою сторону в каждого из них полетят две-три автоматные очереди. – Предлагаю сотрудничать. Один выстрел, и здесь будут ещё пятнадцать человек. Они ждут в лагере у одной из уничтоженных вами станций. Хотите испытать судьбу? Да, блеф чистой воды, но кто в здравом уме будет проверять, правда это или ложь? – У нас тоже есть подкрепление, – ответил предполагаемый жених. – Но они уже здесь. Там, у нас за спиной. – Поздравляю, великий стратег, мои автоматчики уложат их первой же очередью. – Нанако, не дразни её! – не оборачиваясь к нему, произнесла Пэко. – Эй! – подал голос дед Кыт и что-то сказал ей на языке хасава. – По-русски, пожалуйста, – напомнила Мара, тряхнув пистолетом. – Он хочет говорить с тобой, чтобы я переводила его слова, – бегая глазами, сообщила Пэко. – И как же он надеется меня заболтать? Дед Кыт поднял вверх руку. Мара вздрогнула, хотя он был безоружен. Пара солдат машинально сделали шаг вперёд. – Не смотрите ему в глаза. Хотите верьте, хотите нет, но вы превратитесь в овощ, если загляните в них, когда он поёт, – предупредила Мара. – Они все способны на такое. Солдаты замерли, не спуская глаз с шаманов и парней и девушек у них за спиной. – Пули быстрее, чем помощь духов, – заявила Пэко. – Мы перед вами безоружны. Дед Кыт может наконец сказать, что он хотел тебе сказать? – Пусть говорит, я не против. – Может, не будешь держать на мушке человека, ведущего с тобой переговоры? – Пэко приподняла брови. – Может, не буду. Мара тяжело дышала, а её рука, та, что нацеливала дуло пистолета на шамана, уже начинала подрагивать, но она не могла сдаться так быстро. – Говори же, шаман, чего ты молчишь? Если сможешь убедить меня, я уберу пистолет. – Я не привык так говорить, – перевела его Пэко. – Какое несчастье, – прорычала Мара. Дед Кыт медленно моргал, оглядывая её с головы до ног. Мара крепче сжала пальцами рукоять пистолета и постаралась заставить себя дышать размеренно. Не показывай слабость, слабости не существует. Ты сделана из чего угодно, кроме слабости, ты – самый твёрдый сплав металла, который известен человечеству. – Говори. Я не люблю ждать. Покончим с этим побыстрее. Ты скажешь всё, что должен, я скажу, что это бред. Кто-то выстрелит первым, кто-то – последним. Но так или иначе с победой уйдём мы. Автомат не проигрывает ружью. Пэко облизала пересохшие губы. Дед Кыт сощурился. Неужели он всё-таки понимал по-русски? – Мы хотим мира, – заговорил он, а Пэко перевела, перекрывая его низкий хриплый голос своим грубым тоном. – Сейчас могут полечь десятки людей, которые могли бы жить. Я не знаю, что за ветер гуляет в твоей голове, но их будет уже не вернуть. Подумай об этом. – Все однажды уходят безвозвратно, – Мара передёрнула плечами. – Люди, Мара, живые, дышащие, вдруг перестанут дышать по твоей прихоти. – Строго говоря, такова воля закона, – вмешался Глеб. – Воля закона, – согласилась Мара с улыбкой. – За вами придут так или иначе. Я не хочу упускать свой шанс. И эти ребята не хотят. Это ведь не только я хочу повышение, премию и жить, как человек. Все мы хотим. – Кока, у тебя тоже есть шанс вернуться. Всегда есть. Дети погибнут. Наши дети погибнут. – Молчать! – Мара прислонила пистолет к горлу старика. – Никто не позволял тебе обращаться к моему проводнику. Достаточно поговорили. Но дед Кыт не хотел молчать: – Зелёная луна будет светить над тобой до конца твоих дней. Под зелёной луной ходят только в одиночку. – Что за бред? – Ты знаешь о зелёной луне. Ты не хочешь, чтобы всё повторилось. – Ещё как хочу! – назло выпалила Мара, убрала пистолет, рывком развернула шамана спиной к себе, заломила ему руки и с силой пихнула на снег. Дед Кыт глухо вскрикнул и упал на колени. Пэко и Серавати смотрели на него сверху вниз, но не могли пошевелиться, чтобы помочь ему, пока находились под прицелами автоматов. Мара обратилась к Бережных и Глебу: – Берите десять человек и выводите всех, кого сможете найти в стойбище. Окружите и держите под прицелом. – Что мы будем с ними делать? – тихо спросил рядовой Бережных. – Зелёную луну, раз дед Кыт так любезно подкинул мне идею. У всех есть запасной магазин? – Мара оглянулась на солдат. – Мара, не надо, – Глеб схватил её за запястье. – Мара Григорьевна, пожалуйста! – вторил ему рядовой Бережных. – Как легко вас напугать. Я же не заставлю вас копать им всем могилы, – Мара рассмеялась и полностью потеряла чувство реальности. От холода она давно не чувствовала пальцы ног, по жилам, словно поезд подземки по тоннелям, бежала крупная дрожь – это наверняка кожа покрывалась чешуёй, твёрдой, гладкой, переливающейся перламутром, а по чешуе ползли шипы, и дёсны саднили – это резались клыки, длинные, острые, ядовитые. Ей казалось, она чувствует, как остывает кровь – рептилии хладнокровные существа в самом прямом смысле слова. Ещё чуть-чуть и вместо ногтей на руках вырастут когти, каждый длиной с ладонь. А затем головы, ведь всем известно, что настоящая Сцилла – чудовище с миллионами плотоядных голов. – Проследите, чтобы они собрали чумы и погрузились на нарты. Мы не можем убить их здесь, разумеется! – прошипела она, всё ещё чувствуя, как переворачивается чешуя по всему телу. – Они нужны нам живыми. Поедут на юг под нашим присмотром. Глеб заглянул ей в глаза. – Не веришь? – Мара дёрнулась в его сторону, и он отпрянул от неожиданности. – Вперёд. Я сказала: вперёд! Её голос сорвался. – Делайте свою работу. – Это не… – едва слышно начал рядовой Бережных. – Дома пересмотришь свои приоритеты и подумаешь, куда хочешь перевестись из ГУГБ, – угрожающе добавила Мара. – Пока ты здесь, ты в моём распоряжении. Не думай, что тебе делать. Я уже подумала за тебя. Выполняй приказ! – Но они хотят мира! Маре захотелось его придушить. В милых светло-карих глазах рядового Бережных застыл ужас. Он поверил им – поверил им, а не ей! Как будто это не она пыталась быть ему хорошим другом, как будто не она пошла ему навстречу и выдумала целый план по спасению Аллы! Доверчивый, идиотский… болван! – Они убили двести нефтяников! Твоих соотечественников! Они убьют снова, если ты их не остановишь. – Идём, Тимофей, – произнёс Глеб. – Бесполезно отрицать очевидное. Мара по очереди указала на десять солдат, и они сделали шаг назад, в сторону от шаманов и детей хасава. Рядовой Бережных выругался и покинул строй вместе с ними. Глеб щёлкнул предохранителем на своём автомате, закинул его за плечо и первым двинулся по хрустящему мокрому снегу к стойбищу. Горизонт наполовину затянул рыжее закатное солнце. Дым, тёкший из верхушек чумов, исчез – Мара даже не успела понять, когда именно. И тогда она заметила, что с некоторых из чумов исчезло покрытие. Олени уходили, огромное стадо двигалось через долину в сторону далёких серых гор, только немногие из них ждали хозяев, запряжённые в многочисленные нарты. – Они уходят, – прошептала Мара. – Они уже собирались уходить? Она наклонилась, схватила деда Кыта за грудки и рванула вверх – старик смотрел на неё так, словно на этот раз уж точно не понял ни слова. Пэко и Серавати молчали. Дети храбрились, не выпуская из рук ружей. Кока мрачно оглядывался. Глеб, Бережных и солдаты отдалялись, но стойбище стояло в сотнях метров от них – им требовались минуты, чтобы дойти до чумов. Пэко и Серавати переглянулись. Мара отпустила старика, и тот осел на землю, держась за сердце и шепча что-то себе под нос. Дети вдруг засуетились, пихая друг друга в бок и тихо переговариваясь на языке хасава. – Тишина, – приказала Мара, чувствуя, как контроль сыплется сквозь пальцы, как и время, как и вера в собственную непоколебимость, вера в чешую и клыки Сциллы. Дед Кыт замолчал, но лишь на мгновение, переводя дух. В его глазах вспыхнул жёлтый огонёк – Мара отшатнулась и закричала солдатам: – Закройте глаза! Отвернитесь и не смотрите ему в глаза! Она услышала шёпот Пэко, смешавшийся с шёпотом Серавати, закрыла ладонью глаза, но успела заметить, как дед Кыт хватает их за руки. Шёпот превратился в хор трёх голосов. Сверху, словно душ, заструились горячие потоки воздуха. Дети сорвались с места и бросились к стойбищу за солдатами. Мара сделала пару шагов назад, столкнулась с одним из солдат, испуганно обернулась, но увидела в его глазах лишь отражение жёлтых огней. Он держал в руках автомат точно так, как прежде, и даже не шелохнулся, когда она отвесила ему пощёчину. – Чёрт тебя подери! Она двинулась к следующему солдату. Он не шевелился, и его глаза тоже переливались жёлтым. – Идиоты! Чёртовы идиоты! – вскрикнула Мара, доставая пистолет. Такое следовало предвидеть, и она предвидела, а они не стали её слушать! Мара подскочила к третьему солдату – то же самое, к четвёртому – о, да вы издеваетесь! Только пятый потрясённо оглядывался, прикрывая глаза козырьком ладони. – Ты! – Мара тряхнула его за плечи. – Попович? – Попович, так точно! – пролепетал тот. – Что они..? – Их надо оттащить от шаманов. Ты меня слышишь? Хватай их и тащи отсюда! Бей по щекам, пока не очнутся, понял? Попович закивал и, схватив ближайшего к нему солдата подмышки, потащил его прочь. Мара выхватила из его рук автомат и бросила на землю. Оружие, боже, у них же в руках оружие! Она стала вырывать остальные автоматы, один, другой, третий, четвёртый – и дорогое элитное по меркам федеральной армии оружие падало на мокрый снег, поблёскивая в оранжевом свете. Солнце садилось, трое шаманов пели, и горячий воздух искрил вокруг них, извиваясь и шипя. Попович вскрикнул, чуть не выронив своего товарища, и попытался пробудить его, похлопав по щекам – безуспешно, он сдался и потащил его дальше, тяжело дыша и матерясь себе под нос. Мара снова вынула пистолет и направила шаману в лоб, пряча взгляд от его смертоносных жёлтых глаз. Тот не отреагировал. Она должна стрелять. Должна. Стреляй! Стреляй, почему ты не стреляешь?! Мара зажмурилась. Добрый старик с седыми усами и волосами. Нет. Она направила дуло пистолета на Серавати. Стреляй же. Давай. Ты так хотела забрать таких же маленьких шаманов, чего же ты медлишь с большими? Они гораздо опаснее. А Серавати ещё и моложе остальных – ей не больше тридцати, она могла быть здесь с Варук и остальными, когда они только начали уничтожать станции. Но сколько бы Мара ни представляла себе, как эта женщина призывает метель и влезает через окно в барак, полный замёрзших трупов, вместо этой картинки перед глазами появлялась Малышка, мирно сосущая грудь матери. Тогда Пэко! Хуже человека не придумаешь! Мара перевела пистолет на лоб Пэко, чуть прикрытый отросшей чёлкой. Она… она… дразнила её и издевалась над ней… пытаясь достучаться до самого потайного уголка её души – заставляя Мару вспоминать о своей заветной мечте, об обыкновенном «долго и счастливо» рядом с Гузель. Перед глазами пронеслась Лонгало, хитрая лисичка с румяными щёчками и смеющимися глазами, и Тат, степенная и гордая, вышившая самые красивые ягушки, какие Маре только приходилось видеть в стойбище хасава. Давай, нажми на курок. Разрушь семью, о которой ты мечтаешь. Разрушь семью, которой у тебя нет и никогда не будет – и это будет поступок истинной бессердечной завистницы. Рука Мары дрогнула, и кто-то сбил её с ног, вырвав из рук пистолет. Она закричала, но не успела ударить в ответ – некто свалил её в сугроб и придавил своим весом. Лёжа на животе, Мара брыкалась в снегу, а человек изо всех сил пытался удержать её на месте и едва не потерял контроль, но она вдруг замерла, приподняв голову. Серые фигурки на белом поле подошли к стойбищу вплотную, но мгновенно рванули прочь и врассыпную. Снег под их ногами вспыхнул жёлтыми языками пламени, и не погас. Словно по луже бензина, по нему расползалась огненная стена, поднимаясь всё выше и выше и скрывая стойбище за ослепительным пламенем. Молодец, Мара. Ты не смогла убить их, теперь они убьют тебя и всех твоих людей. – Не пытайся встать. В затылок уткнулось дуло пистолета. – Неужели мой собственный пистолет восстал против меня после стольких лет? – Я застрелю тебя! – крикнул Кока. Отпустил. Думает, что пистолет удержит тебя на месте, Мара. Ох, как жестоко он ошибается. – Ты с самого начала собирался предать нас или решился только после того, как узнал, что твоя сестра жива? – У тебя не было шанса! – Это мы посмотрим. Мара уклонилась от дула, кувыркнувшись в сторону, схватила Коку за запястье и вывернула, прежде чем он успел выстрелить. Он вскрикнул, но не отпустил пистолет, и рухнул на неё, потеряв равновесие. Мара пнула его в живот – но он снова не выпустил пистолет, а изловчился и ударил её боком. Они возились в снегу, отчаянный ёж и жестокая гадюка, перетягивая пистолет и молясь, чтобы никто случайно не нажал на спусковой крючок. – Вокруг автоматы валяются, как грибы! – И ты всё равно пыталась… застрелить их из пистолета! – Это мой пистолет! – Не надолго! Он приподнялся, вырывая оружие из её рук. Мара дёрнулась, притворяясь, что уворачивается от нового удара, Кока потерял бдительность, получил ещё один пинок в живот, отлетел назад, но удержался на ногах. Мара выпустила пистолет из рук. Раздался звук выстрела. Она закрыла лицо руками – боли не последовало. Выстрелил в воздух. Кока направил пистолет на неё. В твёрдости его намерений не приходилось сомневаться. Он прищурился. Солнце село за горизонт. Последний розовый луч прыгнул с одного узкого сизого облака на другое, желая всей тундре и всему миру спокойной ночи. Небо мгновенно потемнело, а у Мары потемнело в глазах. Она так ничего и не написала Гузель, и она не узнает, откуда ей забирать хладный труп своей бывшей девушки, слишком упрямой, чтобы признать ошибки и попросить прощения. Слишком озлобленной, чтобы жить и любить. Мгновение тянулось вечность. Дуло смотрело на неё, как пустая глазница. – Попович, где ты, когда ты нужен?! – закричала Мара. Кока оглянулся, но не успел отскочить в сторону, приклад автомата с глухим стуком опустился на его затылок, и он рухнул на снег. Позади стоял один из солдат, тяжело дыша и растерянно оглядываясь. – Я объявлю тебе благодарность и повышение, Кряжев, – кряхтя, сообщила Мара, пока он помогал ей подняться. – Что я видел… меня не было здесь всего секунду… как будто мама… – забормотал тот, хватаясь за голову. – Видел кошмар наяву? – Мара сочувствующе похлопала его по плечу. – Легко отделался, повезло. Попович поодаль бил по щекам Шубникова. Шубников пялился в пустоту. – Помоги ему. Они тоже видят кошмары, – хрипло сказала Мара, кивнув на оцепеневших солдат. – И – бога ради – больше не смотри шаманам в глаза! Кряжев закивал и стал трясти за плечи другого товарища. – Володя? Володя! Володя, отомри! Володя! Чем темнее становилось небо, тем ярче горел огонь. Стена поднималась всё выше и выше, но она не была похожа на обычную стену – языки пламени тянулись к центру, превращая её в чудовищный костёр. Он слепил глаза и плевался искрами, которые планировали вниз, на серые фигурки, в ужасе разбегавшиеся в стороны. Мара искала взглядом тех самых детей, что стояли рядом с шаманами, но они исчезли. Их не было среди серых фигур, они не нападали и не стреляли из засады. Огонь скрежетал и извивался, пытаясь дотянуться до самых звёзд. Мара долго не могла понять, почему этот огонь так не похож на огонь в буржуйке или в печи старой избушки геолога и начальника станции. Почему пламя отличается от пламени на конце спички? Почему не горит так же, как лампа или свеча? – Дыма нет, – прошептал позади голос Поповича. – Это огонь без дыма… – Невозможно! Так не бывает! – возмутилась Мара. – Но его нет. Дыма не было. Кончики языков пламени были прозрачны и чисты, как закалённое стекло. Гигантский костёр окружало жёлтое сияние, а не серые и чёрные клубы дыма. Мара принюхалась и поняла, что запаха у этого огня тоже нет: ни запаха гари, ни дыма, ни керосина, – вокруг пахло лишь сыростью, холодом и озоном, как после грозы. Она оглянулась на шаманов, избегая смотреть им в глаза, и в ужасе прикрыла ладонью рот. Потоки горячего воздуха по-прежнему текли к неподвижным телам и обвивали их, точно бинты. Потоки светились в сумраке, пересекались и наслаивались друг на друга, становясь ярче и ярче, и потустороннее жёлтое свечение коконом оплетало три сгорбившиеся на снегу фигуры. Их кожа словно светилась изнутри, и чем больше бинтов обвивало их, тем ярче они горели, но их волосы и одежда не развевались на ветру, грудь не поднималась, будто они не дышали, не двигался ни единый мускул. Мара зачарованно протянула руку к одному из потоков и отдёрнула её. Конец варежки вспыхнул и обуглился. – Нам пора, – она оглянулась на солдат, отходивших от шаманского глаза. – Не все могут идти! – Тогда пусть посмотрят вокруг – выбора у них нет!