Ледоход

Безмолвный страж – Да ты хоть выслушай меня! – вскрикнул рядовой Бережных и дёрнул Глеба за плечо. Глеб в ответ развернулся и ударил его по руке прикладом автомата. Ощутимо, но недостаточно, чтобы сломать кость или оставить чудовищный синяк. – Я знаю, что ты пытаешься сказать. Мой ответ нет, – он прищурился, на пару секунд направив дуло автомата в его грудь. – Глеб, я редко говорю… – Что положительно выделяет тебя на фоне Мары и Аллы. – Не смей насмехаться над Аллой! – он едва удержался от желания вновь закричать во весь голос, но опомнился и добавил, – О покойниках либо хорошо, либо никак. – Конечно, – он фыркнул и вновь зашагал вперёд. – Пожалуйста, хоть раз подумай своей головой! Глеб игнорировал его, как мерзкий упрямый ребёнок. Солдаты, следовавшие за ними, насторожились и замедлили шаг. Ох, как же Бережных захотелось взять в руки старый добрый ремень и отбить у мелкого белокурого гада, возомнившего себя рукой справедливости, всякое желание ставить свою жизнь выше чужой! Сердце хотело рвать и метать, а разум подсказывал, что именно с таких мыслей начинается превращение в тирана. Как отец – ведь когда-то и он… никого не бил. – Глеб, я не буду арестовывать и обрекать на смерть детей. – Ты слышал приказ. – Я не буду. – Попробуй сказать то же самое Маре. – Остановись. Бережных вскинул автомат. Пришла его очередь угрожать. – А что ты мне сделаешь? Убьёшь? Что ж ты за телохранитель, если собираешься убить того, кого охраняешь? – Я не убью. Только слегка прострелю тебе колено, – он снял автомат с предохранителя. – Нет. Маленький червячок кусал его мозг: «Не стреляй. Ты превратишься в собственного отца. Не стреляй. Не смей стрелять…» Бережных переключил автомат на одиночную стрельбу, положил палец на спусковой крючок и, прежде чем понял, что делает, выстрелил в снег недалеко от Глеба. Солдаты позади закричали, и он услышал, как щёлкают предохранители их автоматов. Глеб застыл и медленно обернулся. – Следующая пуля будет у тебя в ноге, – Бережных бросил взгляд на солдат. – Поверьте, я успею выстрелить раньше вас. Поберегите коленки товарища политрука. – Ты с ума сошёл. – С ума сошла только Мара. Никто из вас не тронет детей. – И что дальше? – издевательски поинтересовался Глеб. – Ты же понимаешь, что живым ты уже не уйдёшь? С этого самого места тебя унесут. А может, ты останешься лежать здесь навсегда. Бережных пытался соображать. Боже, он бы всё на свете отдал, чтобы быть умным и сообразительным, как Алла, тогда он смог бы убедить кого угодно. Но он не был так красноречив, как она, у него и в помине не было такого большого словарного запаса, и… он был всего лишь собой, мальчишкой с семью классами школы, путавшимся в цифрах, словах и формулах. – Неужели у вас нет братьев и сестёр? Неужели ни у кого из вас нет детей? – взмолился он, осторожно бросая взгляды на солдат. – Неужели вы верите, когда вам говорят, что нужно убивать детей? – Знаешь, мне кажется, Мара убила бы их, не задумываясь, – хмыкнул Глеб, словно никто и не держал его на мушке. – А тебе следует перестать думать, что ты должен переплюнуть чужую жестокость! А если Мара с крыши высотки прыгнет – ты что, тоже прыгнешь?! – Это наш долг. – Плевал я на такой долг. Кто-то с щелчком поставил свой автомат на предохранитель, отказываясь стрелять. – Это неправильно, – пробормотал этот кто-то, а затем повторил, гораздо громче, – Он прав. Наш долг не может быть таким. – Я тоже не буду этого делать, – согласился ещё один. Среди десяти поражённых солдат пробежал подозрительный шепоток. Бережных смотрел в глаза Глеба и видел, как он меняется, переводя взгляд с одного солдата на другого. Давно у этого гада всё не выходило из-под контроля с такой скоростью – меньше, чем за минуту! Но обрадоваться своей победе Бережных не успел. Позади Глеба, в считанных метрах от него, в небо вдруг взметнулся огромный столп пламени, рыча, как, должно быть, рычат только драконы в сказках. Глеб бросился прочь. Свет огня резанул по глазам, Бережных зажмурился, сделал несколько шагов назад, и едва уклонился от смертоносного жара, дохнувшего на него от гигантского костра. – Просто дети, а? – едко вставил Глеб, перекрикивая треск языков пламени. – Согласно теории Мары, дети не умеют создавать огонь из ничего. – О, да заткнись ты уже! Они рванули прочь от огня, не помня себя от ужаса. Он продолжал пронзительно трещать у них за спиной, словно хохоча над жалкими людишками, которых ему ничего не стоило спалить дотла одним своим дыханием. А затем они услышали крик на языке хасава. Сырой снег взметнулся и превратился в снежное облако, накрывшее их с головой. Снежинки резанули щёки, Бережных зажмурился, а когда открыл глаза вновь – уже не мог разглядеть ни Глеба, ни остальных солдат. Всё вокруг затопил снег, вой ветра и треск огня. Сделаешь шаг не в ту сторону и из снега угодишь в костёр. Бережных закричал: – Гайденко! Глеб! Кощеев! Халилов! Кто-нибудь! Кто-нибудь? Парни?.. Никто не отзывался. Снежное облако съедало все звуки. Кто-то закричал, что-то громыхнуло, но облако проглотило и крик, и грохот, и они унеслись вглубь его глотки, слившись в один глухой стон. Грохот раздался чуть ближе и громче. И ещё ближе, и ещё… Бережных застыл. Прошли секунды, прежде чем он понял, что это были звуки выстрелов. Он крутился вокруг, всматривался в непроглядную метель, прикрывая глаза ладонью, но не мог понять, откуда прилетали звуки. Они были повсюду. А затем пуля просвистела прямо над его плечом, и он рухнул на землю. Новая пуля прорезала облако и унеслась прочь. Бережных перевернулся на спину – вверху не было ни тёмного позднесумеречного неба, ни облаков, но отовсюду и из ниоткуда пробивался проклятый жёлтый свет костра, превращая белую пелену в марево пожара. Кто-то бросился на него из этого марева. Бережных подскочил, но не успел твёрдо встать на ноги, и противник свалил его на землю ударом приклада. Висок расколола боль, но Бережных не потерял сознание. Человек навалился на него сверху – и он узнал в нём одного из парней, стоявших позади шаманов с ружьями. Тот, что с бородкой. Он прижал ружьё к горлу Бережных, придавливая его к земле. Бережных не успел сделать вдох, и, как бы он ни брыкался, противник, что был меньше его в полтора раза, не позволял ему подняться. Бережных продолжал упорно пинаться и извиваться – без толку, а время всё тикало пульсом в ушах, утекая прочь. Кислород на исходе. «Вот тебе и “я не убиваю детей”!» – фыркнул внутренний голос. Бережных не мог не согласиться с ним. И всё же это не одно и то же. Кислород кончался, смертельно хотелось вдохнуть. Он кряхтел и из последних сил пытался нащупать автомат, который противник выбил из его рук. Сколько он уже так лежит? Спина мёрзнет, пальцы немеют. Господи, как же хочется дышать! Шею сдавил ствол ружья, которое ещё недавно стреляло, и кожу беспощадно жёг раскалённый металл. Бережных изо всех сил дёрнулся к автомату. Парень на мгновение отвлёкся, чтобы отпихнуть автомат прочь, но эта секунда – всё, в чём Бережных нуждался. Он пнул его под колено и опрокинул на землю вместе с ружьём. А затем вдохнул и едва не застонал от блаженства. Нет ничего слаще, чем воздух. Но парень в отместку успел подхватить его автомат, закинуть за спину и наставить на Бережных дуло ружья. Бережных вновь пожалел, что судьба обделила его смекалкой и в целом, что ему не повезло родиться Аллой. – Я не хочу драться с тобой, – в отчаянии произнёс он, подняв руки. – Ты и не будешь. Я тебя застрелю. – Пожалуйста… – начал Бережных, не зная, как закончить, – …не надо. Парень склонил голову набок, явно мысленно высмеивая его неспособность подобрать верные слова. – Я хочу быть на вашей стороне. – Ищи дурака. – Я готов был прострелить колено своему командиру! – Ври дальше. – Это правда! – Под прицелом и не такое говорят. С чего мне тебе верить? Бережных покачал головой. Он и вправду ничем не мог доказать, что три минуты назад поднял почти успешный бунт против Глеба Гайденко. Алла гордилась бы им. Так он и стоял, дожидаясь смерти. Он не собирался умирать на коленях – он уже провёл в этом положении всю свою жалкую жизнь.

*

Заклинательница небесного огня Пэко никогда не думала, что кости могут гореть и плавиться, оставаясь внутри человеческого тела. Она никогда не испытывала ничего подобного, и только в те минуты, находясь в том состоянии, она могла представить, каково это. Голову переполняли ощущения, словно каждый нерв ежесекундно посылал в мозг тысячи сигналов, на которые тот был не в состоянии ответить. Может, это и есть безумие, когда время течёт сквозь тебя, выворачивая наизнанку каждый кусочек тела, заставляя чувствовать наслаждение и боль одновременно и одинаково остро. Кто мог подумать, что старик Кыт способен на такое камлание? Он всего лишь пробормотал призыв, что он поменял в нём? – Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Дай мне сил твой народ защитить и дар благодатный от глаза чужого укрыть. Спрячу надежду, в огонь облачу, не под силу пройти сквозь него палачу: одна наяву говорит с тобой, на зов второй приходит пламя, веди меня одной рукой, второю ярость призывая. Кости и вправду горели. Череп грозился взорваться, потому что внутри всё кипело и булькало. В тело, раскрошив позвоночник, словно раскалённый прут, вонзилась лихорадка. Пэко потеряла равновесие и упала на колени. Волной нахлынула боль, волной нахлынуло блаженство. Она не могла отделить одно от другого: таков ветер той стороны, а этот был самым сильным из всех, что ей приходилось держать в руках. То был не бриз, обволакивающий, как мягкое одеяло перед сном, а ураган, гигантская воронка, что пытается похоронить тебя заживо, вбивая твоё бессильное тело в землю. Старик вложил его ей в руки, как проводник, – сама Пэко не успела даже подумать о том, чтобы призвать пламя. В первую секунду она чувствовала горячую костлявую руку деда Кыта, сжимающую её пальцы, но и это жалкое ощущение, связывавшее её с реальным миром, исчезло без следа. Теперь мысли о руках и вовсе не приходили ей в голову. У неё больше нет рук – у неё не осталось конечностей вовсе. Кто такие ноги? Неужели однажды она могла ходить? И перебирать пальцами волосы Тат? Держать за руку Лонгало и целовать лоб Омдё? Всё это происходило в другом мире, в другом времени, много, много тысяч лет назад, ей больше не под силу дотянуться до столь далёкого прошлого. Не существует воспоминаний – существует лихорадка, боль и наслаждение, боль и наслаждение. На-все-гда. И всё же, она лукавила. Помимо боли и наслаждения она чувствовала огонь, который вырывался из самих недр этого мира и горел так же ярко, как в день творения. Благословенная боль из жалости медленно выжигала её душу, кусочек за кусочком, так, что сначала Пэко этого даже не заметила. Как она выглядела в детстве? Насколько длинная у неё была коса в десять лет? Как звали её брата и сестру? Родителей? Как она ела рыбу, которую сама поймала на озере? Как бегала за сестрой с лягушкой, насаженной на палку, и жуками, замурованными в банке? Как она влюбилась в Есяконе и была у неё в услужении два года подряд, как открыла в себе дар тысячеликого духа и оказалась на воле... Как… камлала… и целовалась… с кем-то… Как шла куда-то босиком по высокой траве – или по пляжу? Или по мху..? Как выходила замуж – или это свадьба её сестры? Стойте, но разве у Пэко была сестра? Или их, наоборот, было две? Кто этот мужчина, отец пухлого мальчика? Почему он тоскует по жене? Кто его жена? А кого обнимает красивая женщина с длинной косой и маленькой девочкой рядом? Что за ветер вьётся в руках? Почему… почему? Свет слепил глаза. Пэко зажмурилась, но свет не исчез – может, у неё больше нет глаз? И вправду, что за глупость, зачем человеку глаза? – Мама! – закричал кто-то. Худая девушка в малице падает на землю – кто-то заломил ей руки, но на снегу расцветает всемогущее пламя и чужие руки отпускают её. Она свободна. – Мама! Мама, очнись! Мама – ай! Что-то зашипело. Пэко почувствовала запах жжёной кожи. – Мама! – в отчаянии завопил голос. Низкий, но звонкий. – Отпусти камлание, мама! Мама! Мама, пожалуйста! Камлание – ах, да. Боль и наслаждение в идеальной пропорции, помешивать поварёжкой, добавить соли, нарубить дрова… Дрова. Дед Кыт просил детей разбросать дрова перед стойбищем вольных кочевников. Чтобы усилить пламя? – Мама! Мама, очнись… Вместе с голосом пришёл ветер и холод. Отовсюду полилась вода, и огонь зашипел, отпуская разум. Омдё пришёл спасти её от огня. Её сынок, уже такой большой – мужичок-хомячок… – Мама? Пэко вдохнула, вынырнув на поверхность. Ей казалось, с тех пор, как дед Кыт схватил её за руку, прошли тысячи лет – мир вокруг и вправду изменился, но незримо, точно он был таким в далёком-далёком сне, а теперь, спустя тысячелетия, Пэко увидела этот сон вновь. Омдё тряс её за плечи, её колени и руки дымились и разрывались от боли. Зато ноги, зад и спина пребывали в полном блаженстве – она лежала на снегу на спине, и холод притуплял боль. Пэко застонала и попыталась пошевелиться. – Мама! Ты жива, не двигайся! Не двигайся. Мы унесём тебя в стойбище. Всё будет хорошо! – Что это? Она услышала сдавленный стон и кашель, но ничего не увидела, свет с той стороны ещё слепил глаза. – Это Серавати, её тоже пожгло, это было сильное камлание – сильнее, чем может выдержать человек. Пэко подняли со снега, и всего пару секунд спустя её спина, зад и ноги загорелись, словно её крутили на вертеле над горячими углями. Она закричала, и все вокруг стали убеждать её, что всё не так плохо, она жива и будет жить, только вот доставят её к целителям, а уж они-то… – …тебя подлатают, как следует. Сразу станет легче. Всё будет хорошо, – настойчиво повторил голос Омдё. Пэко кивнула и приняла мужественное решение молчать и не произносить ни слова до тех пор, пока изо рта наружу не перестанут проситься крики и стоны боли. Её уложили на нарту, голова сама собой повернулась набок, и тогда стон всё же сорвался с её губ. На месте деда Кыта, этого глупого и доброго старика, сидела чёрная тень. Пэко прищурилась, и поняла, что тени не бывают такими плотными и осязаемыми на вид. Это было обугленное тело, сидевшее прямо, как на уроке, с руками, покоящимися по бокам, тощими и чёрными. Со спины Пэко не могла увидеть, осталось ли хоть что-то от его лица, перед ней была только чёрная спина безо всякой одежды, чёрные тощие руки и чёрный затылок несклонённой головы, на которой не было ни единого волоска. Глаза наполнились слезами. Пэко не отводила взгляда от того, что было дедом Кытом всего пару тысячелетий назад. Где-то на задворках сознания она слышала крик Серавати и пыталась понять, куда делась Мара и её солдаты? Где они все? Но это был лишь белый шум, всё это было слишком далеко. – Вы втроём спасли нас, мам. Ты спасла нас. Пэко смотрела, как удаляется чёрное тело. Нарта шуршала полозьями по снегу, кричали дети – те, что постарше, – отдавая указания тем, что помладше, а Пэко, хоть убей, не чувствовала, что кого-то спасла.

*

Ночь обрушилась на землю стремительно и неизбежно, и в этой темноте в низине долины Сэр-Из загорелась жёлтая вспышка. Варук вскочила с нарты и вгляделась вдаль: три огонька сияли в ночи ярче, чем звёзды в небе, они были неестественного жёлтого цвета, как глаза шаманки или шамана во время камлания. Варук достаточно прожила на этом свете, чтобы понимать, что это не три костра и уж тем более не совпадение. Почему они не взяли её с собой? Почему эти идиёты решили, что справятся втроём? Варук вскрикнула от бессилия, пнула сугроб так, что вокруг разлетелись мокрые кристаллики подтаявшего снега, села на нарту и погнала оленей в долину, туда, где виднелись муравейники чумов и муравьишки-вольные кочевники, метавшиеся туда-сюда, погружая вещи на сани. Среди первых чумов сломя голову бегали шесть мальчишек и девчонок не старше пятнадцати, и Варук бросилась разбирать чум вместе с ними. – Дай, я помогу, – она схватила одну из жердей и потащила её к нарте, на которую их укладывали. – А ты откуда взялась?! – вскрикнула стоявшая рядом потрясённая девчонка. – Ты чужачка? – Кто это там? – Я хасава! – оскорблённо ответила Варук. – Я ехала за шаманами от их стойбища. – Мало без тебя проблем! Ты кто такая? – Варук Яр, – всё так же возмущённо отозвалась Варук. – Чего? Варук Яр была сильной и умной, и она придумала план с бурей и зажигала молнии, а ты мелкая и тощая, и… – начала девчонка, тыкая в неё пальцем. – Варук! – завизжал знакомый девичий голос, и мгновение спустя в неё влетела девочка и крепко-крепко обняла. Этой девочкой была Илсу. – Ты как сюда попала? Ты же не… ты больше не..? – Ну, теперь я шаманка, и могу попасть куда угодно, – обняв её в ответ, похвасталась Варук. А девчонке, сомневавшейся в ней, она украдкой показала язык. – Что у вас здесь происходит? – Старшие велели собираться. Приехали шаманки и шаман: Пэко, дед Кыт и ещё молодая такая тётя. – И они вон там? – Да, они… Илсу не успела договорить. Над стойбищем пронёсся гул, и раздался чудовищный треск, словно воздух вспорола автоматная очередь. Илсу взвизгнула и уткнулась в плечо Варук. На окраине стойбища кто-то закричал, и в небо устремился столп огня такой силы, что всё вокруг объяло его удушающе-жаркое дыхание. Оно пролетело сквозь стойбище, дохнуло в лица вольных кочевников и рвануло дальше, подтапливая на своём пути снег. Столп разрастался вширь, скрывая от глаз долину ослепительной стеной жёлтого пламени, и его треск заглушал крики, скрип снега, лай собак, рёв оленей и даже мысли, болезненно роившиеся в голове. Варук перестала слышать своё дыхание, только беспощадный треск танцевал, топчась по ушам, заставляя внутренности содрогаться в такт оглушающему шуму. Долго смотреть на огромный костёр было невозможно: он слепил и обжигал глаза. Варук зажмурилась и почувствовала, как вокруг тёк ветер с той стороны, она слышала его запах – его невозможно было ни с чем спутать, и невозможно было объяснить, что это такое. По спине и рукам бежали мурашки, рассыпаясь от шеи до самого копчика, волна за волной. Варук раньше не видела ничего подобного – чужое камлание не могло задеть тебя, это мог сделать только потусторонний ветер, вившийся сквозь пространство и время и призывно ластившийся к рукам. Из трескучего костра, на десятки метров возвышавшегося над стойбищем, вылетали горящие искры и со свистом устремлялись вдаль. Они летели совсем низко, и Варук не услышала, а почувствовала крик того, кого они задели по пути – трудно было услышать хоть что-то, когда весь мир визжал, сгорая в костре. Илсу сильнее прижалась к ней. – Искры! – Это не искры… – новый табун мурашек пронёсся по спине и рванул вниз по рукам. – Это пули! Все на землю! Слышите? На землю! Она повалила Илсу и закрыла её собой, крепко обняв за плечи. Парни и девушки вокруг кричали и падали на землю, а пули вспарывали огненную стену – даже пламя с той стороны не могло их остановить. Варук уложила щёку на колючий снег, стараясь избегать взглядом огня: его отсветы скакали по чумам, наполовину разобранным и пока нетронутым, играли в шкурах остолбеневших оленей, прыгали с одной пастушьей собаки на другую. Было светло, как днём, тепло, как июньским вечером, и ветер с той стороны пронизывал небо жёлтыми полосами, извивающимися и живыми. Они питали костёр и исчезали позади него, следуя к своему источнику – к тем, кто призвал огонь. Пули замолчали. Искры исчезли. Варук и Илсу робко подняли головы и ахнули. Костёр разделился на три огненных столпа, точно кто-то собирался плести косу из языков пламени, и стал мельчать, прижимаясь к земле. Варук прикрыла глаза и услышала рёв оленя, а за ним – вой волчицы и гулкий клич совы. Призванные на помощь проводники кричали с той стороны, но никак не могли пересечь границу между мирами – должно быть, никто не принёс им жертву, а без крови не было им сюда дороги. – Я их уничтожу, – произнесла Варук, поднимаясь и отряхивая с малицы снег. – Они посмели прийти сюда, пытаться напасть на вас… – И как ты это сделаешь? – с удивительной для двенадцатилетней девочки готовностью спросила Илсу. – Тебе нужна моя помощь? Варук оглянулась: поднявшиеся с земли парни и девушки беспомощно оглядывались, и их вопросительные взгляды, словно по команде, обращались к ней. Что ж, к роли главной по атакам на червей она была привычна. – Где старшие? – Были с шаманами, там. – Присмотрите за моими оленями. Если нужно, кладите на мою нарту вещи, там достаточно места, – она указала Илсу на свою нарту. – И пошевеливайтесь! Не надо дожидаться второго волшебного костра, который нас спасёт. Дети засуетились и вернулись к погрузке чума на нарты. – Если услышите хоть один выстрел – ложитесь на землю. Всё ясно? – грозно добавила Варук и побежала через стойбище туда, где загорелся потусторонний огонь, оставив потрясённых детей позади. Она ловила на себе случайные взгляды, знакомые и чужие, пробираясь среди вольных кочевников на край стойбища. Все здесь знали друг друга много лет, встречали новичков и провожали «старичков» раз и навсегда, и старое лицо удивляло их так же сильно, как и новое. Никто не нарушал это правило: ты приходишь на волю один раз и один раз её покидаешь; однажды обретаешь дар духов и однажды теряешь его. Десятилетиями порядок оставался неизменным, а затем на волю вернулся Едэй, шаманы и Варук. Уж не рушится ли мир? Не пришёл ли конец света? Даже в темноте, накрывшей тундру, при свете нескольких факелов и ламп, освещавших только крошечный пятачок у входа в каждый чум, Варук смогла разглядеть огромную чёрную полосу шириной в три метра, пролегавшую по краю стойбища. Снег сгорел, и на его месте образовался чёрный как бездна ров, края которого обгорели и покрылись сажей. По ту сторону рва несколько человек тащили что-то, погрузив на нарты. – Всё будет хорошо, всё будет хорошо! – без конца повторял человек, бежавший рядом с одной из нарт. Варук застыла на месте. Люди с нартами приблизились к чёрному рву, несколько человек спрыгнули в него – снега здесь было по плечи – и стали переносить через него первую нарту. Над кулем, лежавшим на ней, поднимался пар. – Быстрее, быстрее! – Не урони! – Держу я, держу! Куль застонал и оказался живым человеком. – Всё в порядке, мам, мы уже почти пришли, почти, почти… Варук приблизилась к одной из нарт, пока через ров переносили вторую, и опустилась около неё на колени. – Пэко? Пэко прищурилась, пытаясь разглядеть лицо, склонившееся над ней. Её малица, штаны и пимы обгорели так, что в некоторых местах виднелись прорехи. От неё пахло углём, палёными шкурами и горелым мясом. Варук сглотнула, прогоняя непрошенные рвотные позывы. – Пэко, это я. – Дура, – хрипло ответила Пэко. – На кой? – Чтобы помочь вам! – На кой? – На той, что вы трое чуть не погибли! Я размажу эту грёбаную ведьму, как жука, от неё даже лужицы не… – Ты думаешь, если мы чуть не погибли… ты сможешь что-то сделать? – Я буду не одна! – Я тоже не одна. Мне это помогло? Варук словно ударили под дых. – Ты кто такая? Чего ты лезешь к ней? Мало она пострадала без тебя? – набросился на Варук тот парнишка, что бежал около нарт. – Я Варук, – сглотнув, сказала она. – Ты… Омдё? Омдё ничего не ответил, лишь смерил её взглядом, полным ненависти. Вторые нарты успешно перетащили на другую сторону рва. – Осторожнее. Не трясите! На нартах лежала Серавати и растерянно оглядывалась по сторонам. Варук не стала её тревожить, а вместо этого поймала за плечо одного из ребят, переносивших нарту через ров. – Где дед Кыт? – Варук? Она вгляделась в лицо, прикрытое темнотой и обрамлённое длинными волосами, и схватила его обладателя за руки. – Едэй?! Ты живой? Ты цел? – Вроде того… – пробормотал Едэй. – Где дед Кыт? Где Нанако? Я нигде его не видела. Едэй указал в сторону. – Вон Нанако. Нанако бежал к ним с ружьём наперевес, затем остановился у рва, перекинул ружьё через плечо, прыгнул вниз, пересёк ров и поднял руки, чтобы ему помогли взобраться. Едэй нагнулся и ухватил его ладонь, и Варук, не думая дважды, протянула к нему руки и вцепилась в его вторую ладонь. Нанако рывком вытащили на поверхность. Варук вздрогнула, когда его рука отпустила её. Она так давно не видела его, так извелась мыслями о той проклятой ночи с Глебом, что внутри не осталось чувств – только слепой страх. Сейчас случится нечто ужасное, потому что это не момент счастливого воссоединения, это последнее мгновение перед вечной разлукой. Только она держала его за руку, но уже через секунду потеряет его навсегда. – Ничего. Ушли, – отчитался Нанако. – Надо идти за ними. Добить, пока они сверкают пятками… – Нанако? – Едэй прокашлялся. – Чего? Хочешь позволить им жить? У тебя крыша поехала? – Нанако… – После того, что они сделали с Пэко и Серавати? С дедом Кытом?! – Нанако вдруг перешёл на крик. – Нанако? – сказала Варук, тронув его за плечо. – Чего тебе?! – Я вернулась, – тихо ответила Варук, заглянув в его искажённое злобой лицо. Нанако пригляделся к ней в полутьме и широко распахнул глаза. – Варук? Ты… мне мерещишься? – Неа, не мерещится. – Помолчи, я не тебя спрашивал. Варук? Это правда ты? Живая? Варук пожала плечами. – Как же я ждал тебя, – произнёс он и прижал её к себе так же сильно, как много лет назад, когда пытался сделать невозможное и заглушить её боль от утраты Хают. На глаза навернулись слёзы, но Варук заставила себя проглотить их и обняла Нанако в ответ. Она мечтала об этом на протяжении месяцев, а затем неделями мечтала о том, чтобы он ничего не узнал об измене – и вот она, мечта, ставшая явью, ведь он обнимает её совсем как прежде. Неужели тысячеликий дух услышал её молитвы? Нанако отстранился. – Надо идти. У нас нет времени. – Едэй? Ты не..? – Варук бросила на него подозрительный взгляд. Она была уверена, что Едэй всё рассказал! Она была уверена, что уже потеряла Нанако! – Это не мои проблемы, – испуганно ответил Едэй. – И вообще, надо идти. У нас нет времени! Он сорвался с места и стал догонять исчезнувших среди чумов парней и девушек, тащивших нарты с Серавати и Пэко. Нанако удивлённо смотрел Варук в глаза. – Что-то не так? – Я… потом. Подождёт, – она натянула фальшивую улыбку, которой он не поверил, и оглянулась туда, где сидели шаманы, призывая небесный огонь. – Где дед Кыт? Он тоже на разведке? Отстал? Проверяет, правда ли они уходят? Нанако вдруг взял её руки и сжал в своих. – Лисичка, он не… Он… – Что? – Он там. Там, – заикаясь, произнёс Нанако. – Где – там? – Он мёртв. Что за глупость. Варук показалось, что она впервые слышит это странное сочетание звуков. Мёртв. Что за неестественное, неправдоподобное, уродливое слово? Ни в одном языке не может быть такого уродливого слова. – Мёртв? – Он сгорел. Камлание сожгло его заживо. – Нет. – Варук! Стой! Она увернулась от его рук, прыгнула в ров, выбралась на другой стороне и побежала вперёд. Тёмная фигура проступила из мрака неожиданно, и Варук едва не врезалась в неё, не успев разглядеть как следует. Ни одежды, ни волос, ни единого светлого пятнышка на чёрном худом теле. Тронь его, и оно рассыплется в прах. Варук зажмурилась и зажала руками рот, чтобы не закричать. Приоткрыла глаза, медленно обходя труп. Нужно заглянуть в лицо, как не стыдно тебе бояться смотреть в его лицо! Уголки сгоревших губ были опущены, сами губы приоткрыты в последнем страдальческом стоне, а веки плотно сжаты. Он был похож на чёрный скелет, чей череп и кости ещё были обтянуты кожей. К Варук подбежал Нанако, стараясь не смотреть на то, что осталось от деда Кыта, и потряс её за плечо. – Нам правда нужно идти. Пойдём, мы вернёмся за ним и похороним. – От него ещё идёт дым, – Варук передёрнуло от ужаса. – Он не заслужил этого. Он же был… самым добрым дедом… и целителем. Он помогал всем! – Я знаю. – Ничего ты не знаешь! Нанако опешил. Варук прикусила губу. – Он много раз помогал и моей семье, – тихо ответил Нанако. – Нам надо идти. Здесь опасно. Они могут вернуться. Варук застыла, глядя на почерневший снег вокруг тела деда Кыта. Она не сразу заметила это, но справа и слева от него на снегу тоже остались два больших чёрных пятна. Пэко и Серавати были рядом, когда это произошло – вот что бывает, если шаман использует силу, которой не обладает. – Его нельзя оставлять здесь так. – Нельзя, – согласился Нанако. – И хоронить так будет тяжело. Не уложить тело на нарту. – Я сделаю, что смогу. – Этого будет достаточно. Нанако попытался обнять её за плечи, но Варук не чувствовала ничего, душу иссушала огромная пустыня, а её пески скрёбли горло и лёгкие. – Отойди, пожалуйста, – попросила она. – Не хочу, чтобы огонь задел и тебя. Нанако отступил на три шага назад. Варук опустилась на колени, положила руки на колючий снег и склонила голову, чтобы он случайно не заглянул ей в глаза. – Именем духа с тысячей лиц, и бескрайних земель его и моих… Ветер с той стороны явился на зов, обвил плечо, предплечье, запястье и ткнулся носом в ладонь – Варук показалось, что снега под подушечками пальцев не осталось, их объял жар, словно она опустила руки в тазик с горячей водой. Пламя скользнуло с той стороны, проклюнулось сквозь снег и на мгновение осветило сгоревшую фигуру, подпрыгнув до самой головы. Огонь, точно послушный пёс, терпеливо обнюхивал свою жертву и ждал, когда ему позволят вцепиться в неё зубами. Варук поднялась с колен и протянула руки к чёрной фигуре. – Оставь лишь прах. Огонь взвыл и затрепетал, скача вокруг, рисуя новые чёрные круги на снегу. Варук всхлипнула, подошла ближе и дотронулась до лба того, что когда-то было дедом Кытом. Огонь сорвался с цепи, разросся до размера очага, накрыл свою жертву с головой и поглотил, скрыв от глаз её очертания. Поедая тело, пламя повизгивало и шипело от удовольствия, вместо треска раздавалось зловещее чавканье. Варук не могла ни говорить, ни плакать: глаза были сухими из-за зловонного жара, исходившего от огня, который, казалось, теперь навсегда поселится в её лёгких. Она отступила назад, оторвав руки от обгоревших останков и языков пламени – камлание отделилось от неё и получило свободу исполнить её приказ. Под ногами больше не бегали жёлтые блики от её собственного взгляда, но Варук всё равно боялась посмотреть Нанако в глаза. – Едэй рассказал, что ты... Варук пожала плечами. Оно того не стоило. Не такой ценой. – Я буду рядом. Обещаю. – Чтобы что-то получить, нужно чем-то пожертвовать. Нанако не ответил, наверное, решил, что жертва – это дед Кыт. А жертвой всё это время был он сам. Они молча смотрели, как огонь забавляется с телом, то вспыхивая, то угасая, словно преклоняясь перед своей хозяйкой. Что-то щёлкнуло и зашуршало – тело развалилось на куски. Из костра вывалился череп, но огонь быстро заметил пропажу и набросился на него с новой силой, разросшись вширь. Чем больше он ел, тем больше ему было нужно, Варук чувствовала его ненасытный голод – он жил внутри неё, мечтая о том дне, когда его утолят единственным блюдом, которым он был одержим. Главной проблемой Варук последние два месяца – Марой. Костёр догорал, даже самые крепкие кости трещали, ломались на части, и эти части рассыпались в прах. Камлание подчинялось приказам хозяйки, огонь был на редкость послушной и исполнительной стихией. Он не нёс с собой дым – дымились лишь сами кости, лениво и неспешно. Серый дым переплетался с языками пламени, пока языки не исчезли, незаметно юркнув на ту сторону. От деда Кыта осталась горка пепла с редкими кусками костей, что больше походили на чёрные камни. Варук упала перед пеплом на колени и неловко попыталась собрать его руками, но при первом же касании раскалённые останки обожгли кончики её пальцев. Она отдёрнула руки и так и сидела, не зная, куда себя деть. – Не надо. Мы соберём его прах. Я найду кого-нибудь, кто не испугается. Юнси или, вот, кого из девчонок… Пожалуйста, не надо, – он ухватил её за запястья, потому что она вновь потянулась к пеплу. Её глаза защипало от дыма, бившего в лицо, но Варук отказывалась плакать. – Он не заслужил этого… – Я знаю. Я знаю. Пойдём. Ты сделала всё, что могла, – Нанако поднял её на ноги, обхватив за плечи. Они заковыляли прочь, и Варук, не пройдя десяти метров, остановилась, чтобы оглянуться в последний раз. Нанако не стал ей мешать. Над прахом растерянно топталась тень оленя с ветвистыми рогами. Варук моргнула, и тень исчезла, словно её и не было. – Олени, – пробормотала Варук, и они зашагали вновь. – Кто? – горько усмехнулся Нанако. – Мне нужны олени. Много оленей. Прямо сейчас. С десяток оленей были собраны со всего стойбища меньше, чем за полчаса. Узнав причину, по которой последняя целая и невредимая шаманка нуждается в олене, парни и девушки, не задумываясь, выбирали самого сильного из собственной упряжки, ловили его, набросив верёвку с петлёй на шею, и вели на окраину стойбища. Варук и оглянуться не успела, как оказалась в окружении толпы вольных кочевников, отчаянно искавших у неё защиты. Ревел чей-то олень, чуя неладное. Вдали вилась песня целителя. Варук показалось, что она провалилась во времени, и вновь лежала на новеньких покрывалах Хают, пока та, всё такая же живая и чуткая, промывала её раны и пела, чтобы они поскорее заживали. В небе загорались звёзды. Дети воли держали в руках лампы и факелы, в их глазах прыгал свет, борясь с тьмой, укрывшей землю. Едэй нервно перебирал пальцами свой вышитый пояс, Юнси стоял рядом с ним, прислонившись к нему боком и положив голову ему на плечо. Илсу стояла в толпе напротив Варук, изучая её восхищённым взглядом. – Скажи что-нибудь, – прошептал Нанако на ухо. – Духоподъёмное? – угадала Варук. – Нет сил. – Им нельзя об этом знать. Он был прав, и он по-прежнему был её голосом разума. Что она будет делать без него, когда всё закончится? Не иначе, останется совсем без мозгов. А Нанако продолжил, видя, что она не может найти в себе силы произнести хоть слово: – Мы не можем позволить им думать, что мы обречены. Они дети, Лисичка. Мы должны заставить их поверить, что завтра снова взойдёт солнце, – он крепко сжал её руку, словно пытался вложить в неё свою уверенность. Варук кивнула. Нанако и вправду стал настоящим воином, когда ей пришлось покинуть волю. – Я… обещаю, что однажды верну вашим семьям этих оленей, – вся уверенность испарилась, стоило Нанако отпустить её руку. Старшие парни и девушки переглянулись – разве они сомневались в том, что она так или иначе выплатит долг? Варук захотелось ударить себя по голове, но отступать было нельзя. Дети и подростки. Они дети и подростки. Была ли она сама взрослой? О, она сильно в этом сомневалась. – Люди, которые пришли сюда, опасны. Им не нужны переговоры, и девчонка, которая ведёт их, определённо сошла с ума, если решила, что может арестовать хоть одного из вас. Дети не отрывали от неё взглядов. Краем глаза она видела, как Нанако кивал и смотрел в толпу, и его прямая осанка, гордо поднятый нос и искривлённые в слабой усмешке губы, производили на вольных кочевников неизгладимое впечатление. – Я хотела бы сказать вам какие-нибудь волшебные слова, чтобы уничтожить ваш страх. Но таких слов не существует. Мы можем положиться только на себя. Ни духи, ни их огромный костёр больше не спасут нас, только мы спасём себя. Нанако был в шаге от того, чтобы перебить её, потому что глаза парней и девушек, мальчиков и девочек потрясённо расширились. Это был плохой знак. Что ж, нападение Мары и её солдат тоже не благое знамение – ничего никогда не будет легко. – Вам нечего бояться. Мы с вашими старшими братьями и сёстрами сделаем всё, что в наших силах. Вы не избалованные малыши в детсаду в райцентре. Я знаю вас. Вы справитесь, потому что вам не нужно рисковать жизнью, вам нужно лишь делать то, что вы уже прекрасно умеете – собраться, увести стадо и уйти на северо-восток. Это ясно? Младшие кочевники робко закивали. Нанако выдохнул с облегчением. – Вот и всё. А теперь разойдись! – крикнула Варук. – Чтоб я вас здесь не видела! У вас есть своё дело, мы займёмся своим. Все меня услышали? Свободны! Толпа неловко зашевелилась. – Так, разбрелись, собрались, на всё про всё полчаса! – вторил ей голос Нанако. – Я проверю! Старшие подталкивали младших, и те вскоре исчезли среди чумов. Послышались их крики, команды, и топот оленьих ног. Остались лишь старшие, негромко переговаривающиеся между собой, и их олени на привязи, махающие ушами и хлопающие большими добрыми глазами. – Разведите их по кругу. Приготовьте ножи и топоры, – скомандовал Нанако. Вместо толпы Варук окружили десять оленей, один на расстоянии от другого. Около каждого встали трое-четверо крепких парней и девушек. Варук вскинула руки, и на снегу загорелись три больших костра, чтобы осветить ночь. Пламя вырвало из тьмы фигуры молодых кочевников, застывших в ожидании. Сверкнули лезвия топоров и ножей в умелых руках, привычных к забою оленей. – Мне нужны все воины, которых слушает небо, кого сможешь собрать. И ты тоже, – попросила Варук, Нанако с готовностью кивнул. – Соберите для меня тёплый воздух. Грозовые тучи, снег, дождь, всё, что сможете. Мне нужна ваша помощь. – Здесь почти все, но есть ещё парочка. Нанако отошёл в сторону и послал кого-то за остальными воинами. – Отпустите камлание, как только услышите первые раскаты грома. – Что ты… – Когда я скажу, бегите к стойбищу. Около меня здесь будет слишком опасно. Нанако протянул было к ней руку, но опустил её и сделал шаг в сторону, чтобы не мешать. Варук прикрыла глаза и размяла шею. Хрустнула пальцами, встряхнула плечами и прислушалась к той стороне. Ей было далеко до Серавати, способной услышать, что духи говорят о любом человеке, пришедшем к ней за помощью, но она смогла уловить возмущение, гнев и скорбь. Духи роптали, духи были разгневаны, духи произносили имя «Мара». Кто теперь оступился, а? Кто теперь свернул с верного пути? Гнев просочился в разум Варук, привычный гость в душе девушки, потерявшей надежду на справедливость. В Федерации есть только одна справедливость – та, которую ты несёшь своей рукой. Варук набросила на голову чёрный платок и полностью закрыла своё лицо, чтобы никто из ребят, помогавших проводить ритуал, не пал жертвой шаманского глаза. Пора. Она потёрла ладони. – Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. С её последним словом надрывно заревели олени, в шеи которых вонзились топоры. Их нельзя было оглушить, чтобы избавить от боли. Таковы правила – олень, убитый без сознания, не поскачет гонцом на ту сторону, и его кровь не свяжет два мира воедино. Варук показалось, что она слышит, как по вечным льдам далёкого ледника пошли трещины. На землю пролилась кровь десяти оленей, хрипевших и задыхавшихся ею. Один за другим они осели на землю, окрашивая её багровой кровью. Их грудные клетки вскрыли так, как хасава делали это уже сотни лет, и в морозный воздух весенней ночи вырвались клубы пара от горячих потрохов. – Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж… Дверь на ту сторону, скрывавшаяся где-то в расщелинах ледника, распахнулась настежь с таким грохотом, что саму землю пробрала дрожь. Лай песца на границе миров превратился в громогласный рёв могущественного духа, которому не следовало бросать вызов. Варук застыла на секунду, чувствуя, что дороги назад нет и уже не будет: ни поворота, ни тайной тропинки, ни отвлекающего манёвра – ничего. Ни её, ни проклятую ведьму в конце пути не будет ждать ничего. Варук выдохнула. Поехали. – Сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Она чувствовала, как трясётся земля, как подпрыгивают камешки в горах, окружающих долину, как тяжело вздыхают небеса, словно набирая в лёгкие воздух, перед тем как чихнуть и смести всё на своём пути. Варук оглянулась и через пелену ткани, закрывавшей лицо, разглядела смутные всполохи голубого огня. Он приближался. – Закройте глаза и не смотрите в мою сторону, – приказала она всем, кто стоял вокруг. Послышались шепотки и шевеление. Варук приподняла ткань. Глаза мёртвых оленей, лежавших мордой в круг, горели голубым огнём. Парни и девушки изо всех сил старались не смотреть в них, но не видеть, что происходит вокруг, было невозможно – пусть никто и не понимал, что происходит. Варук опустила ткань на лицо и для верности надвинула на глаза капюшон малицы. – А теперь кровь. Парни и девушки зачерпывали кружками кровь из груди оленей и по одной передавали кружки Нанако, а тот передавал их Варук, и из каждой она делала хотя бы один глоток. Кровь тонкой струйкой стекала из уголков губ. Восьмой глоток. Новая кружка – девятый глоток. Новая кружка – десятый глоток. Варук лениво утёрла рот рукой. – Кто рассказал тебе об этом ритуале? – шёпотом спросил Нанако. Варук знала, как сильно он хотел заглянуть ей в глаза – может быть, в последний раз. Его ладонь нервно сжала её плечо. Она не могла солгать ему, чтобы успокоить: лидер вольных кочевников всегда должен быть готов к худшему. – Никто. Придумала на ходу. Нанако резко вдохнул. Его рука в последний раз сжала её плечо. – Теперь вам лучше отойти. Так далеко, как сможете. – Уходим, быстрее, быстрее! – закричал Нанако остальным, его голос дрогнул. – Попытайся не умереть, лисичка, – он прижался губами к её макушке, закрытой капюшоном, и исчез, лишь его команды проносились вдалеке – он вновь собирал для неё армию тех, кого слушает небо. Теперь Варук самой нестерпимо захотелось посмотреть хотя бы ему вслед. Шансы не умереть были ничтожно малы. Она слышала, как отдаляются многочисленные суетливые шаги, и клялась себе, что это последний раз, когда вольным кочевникам приходится от чего-то бежать. Едва шаги стихли, она услышала, как над землёй взвился призыв к духам, протяжный, скользящий на ветру, такой, который без труда услышит небо. Тогда запела и она, смешивая свой призыв с чужим, в последний раз взывая к помощи проводника. – Именем духа с тысячей лиц и бескрайних земель его и моих, земель, что храню я, их верный страж. Сколько меж нами ни было б ночей, дней, буранов, снегов и полей, найди меня здесь, молю я тебя. Ты – мне, я – тебе, то древняя клятва моя. Варук откинула капюшон и сорвала с лица ткань. Голова кружилась, желудок ныл – если её сейчас стошнит, ритуал не состоится. Она нервно сглотнула. Глаза оленей вспыхнули. Варук зажмурилась, но уже через мгновение свет в них погас, и она увидела перед собой маленького голубого песца. Он нетерпеливо прыгал вокруг, махал хвостом, дёргал ушами, фыркал и рычал. – Они должны заплатить за всё, – произнесла Варук. Песец замер и склонил мордочку набок, поймав её взгляд своими пронзительными жёлтыми глазами. Варук моргнула и утонула в них. Шаманка попалась на старый трюк шаманского глаза – не шаманский он вовсе, а потусторонний, и всё, что живёт на той стороне, обладает этим взглядом. Песец опустил голову, а когда поднял её, обратился девушкой в летней ягушке из синего сукна. У неё были светлые волосы, выгоревшие на солнце, у неё был добрый взгляд, сухие искусанные губы, веснушки, загорелый лоб и нос… – Здравствуй, лисичка. – Хают? Варук застыла. Ей показалось, что за долю секунды они совершили скачок в прошлое – и вот они уже стоят друг напротив друга посреди цветущей летней тундры, и Варук снова пятнадцать, а Хают – семнадцать. На сердце Варук нет ни единого шрама, и она понятия не имеет, что вольный кочевник, которого слушает небо, может вызвать молнию, что безответно влюблённый Нанако бросает на неё тоскливые взгляды, что где-то на просторах полуострова русские уже роют одну из первых скважин, устанавливают резервуары, строят бараки, котельные и промышленные помещения и возводят огромные железные башни. А мама ещё жива, и папа счастлив, и Кока с Салейко пока не потеряли своего первого малыша. Нюдяко всего два года, и ни Листик, ни Проглот ещё не родились. Хают ничего не говорила, но ей и не нужно было. Она подняла руку, и лёгкое движение её ладони перенесло их ещё дальше в прошлое. Варук не оглядывалась вокруг – она не могла оторвать взгляда от Хают и не могла остановить разрушительный поток боли и любви, затопивший разум. Они снова были совсем юными и бестолковыми – Варук снова было десять, а Хают – двенадцать, и Варук лила слёзы над раненой птицей, которую принесла со своей первой охоты, а Хают успокаивала её: – Я знаю один призыв к духам. Его читала моя старшая сестра. Смотри, – она наклонилась над птицей и что-то зашептала. У Варук по спине побежали мурашки, а птица ожила и запищала. Хают потрясённо смотрела на свои руки. – Варук… кажется, это оно. Это оно. Связь, дар духов! – в её глазах зажглось что-то новое, что-то, что Варук в них ещё ни разу не видела – слабый голубой свет. Ей показалось, что кто-то наблюдает за ними, она оглянула чум, около которого Хают собственными руками воскресила птицу, и безбрежную тундру. Вдали проскочил голубой песец, перепрыгивая через карликовые берёзы, разбежавшись, он сделал длинный прыжок и нырнул под землю. Варук подняла взгляд на Хают, почти взрослую, но по-прежнему юную, семнадцатилетнюю, ровно такую, какой она была в свой последний день. – Ты стала им? Ты – дух-песец?.. – Я всегда им была, – она улыбнулась. – Мне кажется, я никогда не перестану тебя любить, – Варук протянула руку к её лицу, и ахнула, почувствовав кончиками пальцев мягкую кожу на её щеке. – Я не думала, что… – она шмыгнула носом, – …можно любить тех, кто ушёл навсегда. Но я люблю вас с мамой, так сильно люблю. Скажи, это плохо? Варук затаила дыхание. – Значит, любовь была настоящей, – ответила Хают. – Она и есть… Она никогда не уйдёт. Но я люблю и его, а он уйдёт, когда узнает, – она всхлипнула. – И дед Кыт, и бедная Пэко, и Серавати... – Всё, что тысячеликий дух может дать – это равноценный обмен. Чтобы получить, нужно отдать. Ты хочешь силы и месть, тебе нужно платить. – Пусть заберут меня! – Против правил. Ты выбрала эту силу раз и навсегда, но ты можешь отказаться от мести. – Нет. Хают помедлила, Варук решительно смотрела ей в глаза. – Хорошо. Будь по-твоему, – голос Хают стал тише, она приблизилась к ней и поцеловала в лоб. Варук хотелось навсегда сохранить в памяти ощущение сухих губ, касающихся её кожи. – Ради вас с мамой и деда Кыта, и всех, кто погиб или был ранен, – Варук перевела дух, в глазах стояли слёзы, – Я заставлю небо упасть на землю. Хают растворилась в воздухе. Варук вновь оказалась по колено в мокром снегу среди бездыханных тел оленей. Она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие запахом озона, который остался там, где только что стояла Хают, и вскинула руки, чувствуя, как тёплые потоки воздуха петляют по небу в ожидании её приказа. Ребята здорово постарались. В глубине туч вспыхнула первая молния. Варук почувствовала её кожей, словно удар хлыста. С губ сорвался стон. Прогремел первый раскат грома. Она схватилась за новую молнию, почувствовав напряжение на другом конце туч, схватила её и со всей силы дёрнула к себе. Молния ударила в землю в сотне метров от Варук, на мгновение осветив всё вокруг синим светом в сотни раз ярче, чем свет костра, призванного дедом Кытом. Прежде чем она смогла перевести дух, напряжение вновь сдавило небо. Варук дёрнула новую молнию, а затем ещё и ещё – не было более приятного чувства, чем жжение в глазах от ослепляющего света и звон в ушах от грома, спустившегося с облаков. Молнии били в землю вокруг неё, в груди щемило от ощущения, что она полностью теряет над ними контроль. Вспышек было так много, что тьма просачивалась сквозь свет и гром лишь на доли секунды. Каждая молния была ударом хлыста по тщедушному тельцу Варук, и она потеряла из виду боль – она слилась с её сознанием, словно так и должно быть, словно жизнь это и есть бесконечная боль. Небо обрушилось на землю. Нужно идти. Варук подняла ногу – трудно было вспомнить, где именно её нога и как её поднять – и сделала первый шаг. Ногу пробила судорога. Варук сделала шаг другой ногой, судороги показались сладостной дрожью предвкушения. Снова шаг, ещё и ещё. Среди молний замерцал силуэт песца, и Варук пошла за ним, сжимая в руках молнии, бившиеся о землю.