Ледоход

Рыцарь зелёной луны Костёр ещё горел, когда они добрались до брошенных посреди поля саней. Олени, запряжённые в них, брыкались и рвались прочь из проклятой долины. Кряжев и Попович подошли к ним и попытались успокоить, но олени были весьма не глупы – пока холм впереди подсвечивало потустороннее пламя, они не поддавались никаким уговорам. Рядовой Бережных, Глеб и десять солдат, что ушли вместе с ними, не возвращались. Мара без конца упорно оглядывалась на холм с огненной короной. – Они же вернутся? – вдруг тихо спросил Кряжев. – Вернутся, – отрезала Мара. – Они были у самого костра… Поднялось снежное облако, что если они в нём подошли слишком близко… – Молчать! – Если не будут здесь через минуту – уезжаем, – скомандовал старшина. Его голос был неровным после того, как Шубников заставил его очнуться, сунув его голову в сугроб. Он был весь зелёный, словно после морского путешествия с дикой качкой, и сначала говорил заторможенно, как умалишённый. – Минуту?! – вспылила Мара. – Вы в своём уме? Что если они вступили в схватку с врагом?! – Что если мы сами не проживём дольше минуты?! – заорал в ответ старшина. Соображал он, кажется, достаточно быстро. – Уж три минуты как-нибудь выдержим! – огрызнулась Мара. – Я не собираюсь помирать не пойми где не пойми как! От рук диких шаманов-волшебников! – старшина приблизился к ней, угрожающе сощурившись. Но напугать Мару было сложно – она пережила достаточно, чтобы плевать на любую опасность, если её имя не Варук Яр и не коммунистическая партия ФСР. – Они не могут заставить костёр расти. Раскройте глаза: если он до сих пор не вырос, то это их предел. Прекратите грёбаную панику или я не пожалею на вас пуль. Старшина поднял дрожащие руки с явным намерением встряхнуть Мару, но так и не решился схватить её за грудки. – Вы? Не пожалеете пуль на меня? – он одарил её презрительным взглядом. – Вы пожалели пуль на тех шаманов, но пристрелите своего? Вы с ума сошли, товарищ лейтенант! Мара ощетинилась. – Я не успела даже как следует прицелиться, как этот предатель..! – Значит, вы ещё и упустили из виду перебежчика! – Не плюйтесь в мою сторону. Вы об этом пожалеете. – И она ещё мне угрожает! – старшина злобно усмехнулся и посмотрел на перепуганных солдат. – Мы либо бежим отсюда, пока нас пинками не погнали, либо умрём ни за что! Солдаты стояли, оглушённые его словами. Завыл один из оленей. Костёр испустил в небо сноп искр. Олень притих. – Я не оставлю на произвол судьбы десять человек! – крикнула Мара в полной тишине. Солдаты медлили. Старшина гневно смотрел на холм. – Кончилась минута, – он двинулся к саням. Мара чувствовала, как с её внутренностями играется противная дрожь. Её разрывало на части: ждать или бежать? Своя жизнь или чужая? Она была не дурой, а в проклятых словах старшины было разумное зерно – этот выбор висел над ними и трепыхался, как языки жёлтого пламени, разрывавшие синеву неба. Мара видела это в глазах солдат: светлый огонёк кружился в танце с бархатной тенью. Жизнь и смерть, жизнь и смерть, жизнь и смерть. – Ещё две минуты! – не выдержав напряжения, приказала Мара, хватаясь за пистолет как за последний аргумент. – Не двигаться. Ей казалось, едва слышный треск костра отсчитывает секунды, тикая, как большие напольные часы. Тик-так, тик-так, тик-так. Тик. Так. Старшина с гадким злорадным выражением лица посмотрел на наручные часы, отодвинув рукав шинели и кителя. – Минута тридцать, товарищ старший лейтенант. Едва прошло, казалось, всего пара секунд, он снова бросил взгляд на часы. – Минута сорок пять. Мара моргнула. Свет огня плясал на внутренней стороне века, не оставляя её в покое даже когда она закрывала глаза. Заныла давно успокоившаяся и покрывшаяся коркой кожа на правом запястье – она помнила, каким горячим может быть огонь, возникший из ничего. – Минута пятьдесят пять. Языки пламени скрылись за холмом, словно прятались. Если они прячутся, значит, хотят напасть. Значит, шаманы могут заставить костёр наступать, сжигая всё на своём пути. Значит, рядовой Бережных и Глеб обречены. В небе сквозь облака проглядывало зелёное северное сияние – вечный спутник всех необъяснимых событий на землях хасава. – Две минуты прошли. Мара направила на старшину пистолет. – Мы будем их ждать! – Они не вернутся. – Лучше бы вам такое не говорить. Неужели вы хотите, чтобы сын наркома погиб? – Мара склонила голову набок. – Вы желаете смерти сыну высокого лица? Может, у вас есть корыстные мотивы? Может, вы вообще шпион! – Мой единственный мотив – остаться в живых! – Напротив вас дуло пистолета. Чтобы остаться в живых, вам нужно помолчать. Она снова устремила взгляд на холм. Ну, давайте же, идиоты, не могли же вы сгинуть! Ползите хоть на четвереньках, но, мать вашу, возвращайтесь! Я вам всё прощу, только не вздумайте умирать! Кто умирает вот так, даже не поиздевавшись надо мной напоследок, а, Глеб? Кто будет обзывать меня Машей, если ты помрёшь?! И как мне, в конце концов, потом смотреть в глаза Яковлеву? Я не хочу докладывать ему, что на моём втором задании погиб сын наркома нефтяной промышленности! Я не хочу искать на поле его труп, грузить в сани, как в тот грузовик, и везти его на похороны. А ты, Тимофей? Кто умирает, так и не признавшись в любви самой странной и очаровательной девушке на свете? Кто умирает, так и не бросив службу в ГУГБ, чтобы стать художником?! Ты подумай, Бережных, ведь это же на редкость глупая смерть! Ты даже ещё не бросил курить, ты, здоровенный обормот! Свет за холмом погас, но Мара не могла понять, произошло ли это в одно мгновение, или он угасал постепенно – она потеряла счёт времени. До её ушей долетели приглушённые крики. Солдаты и старшина бросили друг на друга взгляды, полные безмолвного ужаса. – Что теперь? – хрипло спросил Шубников. – Они должны вернуться, – сказала Мара. – Товарищ лейтенант, а что если они и вправду..? Что если их правда… – Молчать. – Шесть минут сорок три секунды, – произнёс старшина. – Плюс те три минуты, что мы их ждали. – Десять минут, – Кряжев сглотнул. – Заткнитесь! Но Мара уже не могла заткнуть всех, держа пистолет на весу, поэтому она прижимала его к груди и перебегала глазами со старшины на холм и обратно. – Олени успокоились, – пробормотал Попович. Олени больше не брыкались, а пинали копытами снег и нюхали его в поисках чего-нибудь съестного. – Нужно уходить, товарищ лейтенант, – осторожно предложил Попович. – Пока они не заволновались снова. А эти… дети не бросились за нами. – Мы не уйдём без своих! – Они уже ушли без нас. – Они живы! – Были бы живы, уже бы вернулись. Мара молчала: сердце разрывалось на части, требуя сделать что-нибудь, застрелить кого-то, пырнуть ножом, ударить, пнуть, но возродить к жизни десять пропавших солдат и рядового Бережных с Глебом. Они же не могут быть мертвы! Олени подняли головы и замахали ушами, прислушиваясь. Издали снова донёсся чей-то крик. И хруст шагов, и тяжёлые вздохи. Из-за холма показались макушки в ушанках, и красные лица изнурённых солдат. Мара сглотнула и убрала пистолет в кобуру, едва не взвизгнув от радости. Солдаты торопливо спускались с холма, вязли в снегу, оступались, но, по крайней мере, они были живее всех живых. Глеб шёл среди них в середине, пыхтя от тяжести автомата за спиной и с каждым шагом макая приклад в сугроб. Мара нервно пересчитывала их – три, пять, семь, считая Глеба… Восемь… девять… одиннадцать… Где двенадцатый? Где рядовой Бережных? Где этот курящий, но непьющий скромняга? Мара вновь пересчитала всех. Шубников и Попович бросились разворачивать оленей, чтобы как можно скорее погрузиться на сани, Кряжев бросился помогать одному из солдат, хромавшему на левую ногу. Чем ближе подходили солдаты, тем лучше Мара видела то, что скрывала полутьма: четверо были ранены, двоих из них нашли шальные пули. Тому, что хромал на левую ногу, прострелили лодыжку, другому задели бок. – Где Тимофей?! – Мара выскочила навстречу Глебу и встряхнула его за грудки. – Ты что, бросил собственного охранника?! Отвечай, крыса ты хренова! Глеб ошарашенно смотрел на неё в ответ, не успев отреагировать. – За нами идёт… Живой он. – Слава богу! Мара отпихнула его прочь и уставилась в темноту, туда, где ещё недавно на холме сияла корона из пламени. – Полегче, а то о твоей неразделённой любви к нему поползут слухи. Вот он, старый добрый Глеб и его язык, который давно пора укоротить. – Плевать, – фыркнула Мара. – После Аллы этот косолапый медведь – лучшее, что случилось со мной в этой дыре, и я не позволю ему умереть. Из-за холма выползла ещё одна макушка в ушанке, а затем показалось ещё одно красное лицо, и это было лицо рядового Бережных. Мару окатила такая сильная волна облегчения, что задрожали коленки. Все живы. Господи, спасибо, что все живы! – Пошевеливайся, обормот, иначе без тебя уедем! Плетёшься как раздавленный червяк! – закричала Мара, чтобы все вспомнили, что она не слабая истеричка, а сильная. – Мара переживала за тебя! – крикнул злорадствующий Глеб рядовому Бережных. – Она и за тебя переживала, – старшина сплюнул и поплёлся к нартам. – А когда я переживаю, я угрожаю всех поубивать, – добавила Мара. – Я сказала, пошевеливайся! Рядовой Бережных устало улыбнулся и скатился с холма на спине, собрав между ног гору снега. – Я думал, меня ждёт трибунал, – произнёс он, поднимаясь и пытаясь отдышаться. – Не сегодня, – Глеб хлопнул его по плечу. – Но, я надеюсь, мы поняли друг друга? – Мы ни к чему не пришли! – Живо все на нарты, смертники чёртовы! – перебила их обоих Мара. – Или вам для этого надо очередь в спину от хасава? Так я ведь организую! Мара сбила снег с шинели рядового Бережных и отправила его к нартам. Их жалкий, наголову разбитый караван под покровом ночи двинулся прочь из долины Сэр-Из. Тундра погрузилась в кромешную тьму. Мара смотрела в небо, и ей казалось, что она тонет в ней, глядя на землю сверху, и видит, как измождённые олени еле-еле тащат семь нарт по скользкому снегу. В темноте от их процессии остались лишь мазки света факелов и ламп, падающие на оленьи спины, хвостики, ноги и рога. Лица пассажиров с вышины наверняка потерялись бы в темноте, и, не знай Мара, что она здесь, внизу, то никогда бы не разглядела оттуда людей, приняла бы их за мешки с вещами или, в случае Глеба – за дрова. Вокруг была тишина, но ненастоящая – хрустели кристаллики снега под оленьими копытами, звякал лёд под полозьями нарт, а ещё невыносимо громко шуршала одежда, тяжело дышали и чихали замёрзшие носы. Но ни звука не доносилось из сердца Мары, оно молчало, как будто ему не просто укоротили, а вырвали его болтливый язык. Я подумаю об этом, когда мы вернёмся на станцию, и я согреюсь и наемся гречки с тушёнкой до отвала, и буду лежать в темноте… или выйду снова посмотреть на это небо, какое же оно красивое за пределами Москвы… Мара не успела заметить, как мимо пронеслись тёмные горы со снегом на плечах, ворота в Сэр-Из, и долина осталась позади. Ясное небо затянуло тучами – а на что Мара надеялась? Слишком тепло стало в тундре на этой неделе, теперь неизбежно должен пойти мокрый снег. Горы исчезли из виду прежде, чем Мара успела оглянуться, чтобы посмотреть на них в последний раз. Она постоянно терялась во времени, километры по стеклянному снегу пролетали незаметно, ныл зад и поясница, и это всё, что она чувствовала. Из мрака неожиданно выползли железные башни: караван проезжал между ними, и свет факелов облизывал бетонные опоры и чёрные каркасы, выхватывая их очертания из темноты. Мара взглянула на часы – оказалось, она, словно оглушённая, полчаса кряду пялилась в никуда. Наверное, со мной не всё в порядке. От этой мысли заслезились глаза. Да, наверное, с ней не всё в порядке уже давно, и ей пора взяться за ум. Найти нормальную работу, например, или помириться с родителями, найти друзей, почаще ходить в театры и музеи или записаться в какую-нибудь женскую спортивную команду или в книжный клуб – в общем, попробовать жить, а не уничтожать себя, словно напрашиваясь на мучительную смерть в шаманском огне. Может, она и сможет жить без Гузель, может, пропавшие краски однажды вернутся, может даже упокоятся души умерших… Она не виновата. Боже, она не виновата в том, что оказалась там, где оказалась. Она не виновна в смертях людей, которых убивала собственными руками… Но ведь это было её решение – её ошибка! Боже, неужели всё, что она делала, было чудовищной ошибкой? Шестерёнка ли я или право имею? В стране, где можно безнаказанно расстреливать демонстрации, должно быть, ни у кого нет права. Мара соскочила с нарты, едва та остановилась. – Мы бежим или принимаем ещё один бой? – спросил Глеб, следуя за ней к избушке геологов. Старшина и рядовой Бережных тоже увязались следом. Мара замерла. – Почему ты спрашиваешь у меня? – спросила она. – Потому что ты старший офицер и после Боброва за главную осталась ты. Кажется, Кока всё же вынес ей мозги, но она этого не заметила. – Точно. Что делать дальше? – уточнила она, глядя на горизонт; Глеб кивнул. Глаза привыкли к темноте, и Мара уже могла разглядеть, как мощные кучевые облака тянутся куда-то на север, туда, откуда приехал их жалкий караван. Они двигались так быстро, что даже в кромешной тьме Маре не пришлось приглядываться, чтобы доказать себе – они не стоят на месте. – Мара? – Я не знаю. – А я что, знаю, по-твоему? Хороша офицерка! – Глеб гневно всплеснул руками. Среди туч вдали сверкнула вспышка. Мара не поверила глазам. За вспышкой не последовало никаких звуков. На станции царила всё такая же обманчивая тишина, полная белого шума – приглушённой ругани солдат, скрипа дверей барака и избушки, хруста снега и хриплого дыхания оленей. На горизонте засияла ещё одна вспышка. Мара готова была поклясться, что разглядела между громадами облаков тонкий хвост молнии. – Что это? – тихо спросила она. Глеб сощурился. – Ты издеваешься? Это? Я хочу как-нибудь понять, в каком направлении мы двигаемся! Что мне говорить отцу? Какие отчёты вы будете писать своему начальству? Или мы возвращаемся и расстреливаем тех, кто на нас напал? Вызываем из столицы танки, или что?! Мара смотрела сквозь него. Рядовой Бережных и старшина синхронно оглянулись. Ещё одна вспышка, и ещё, и ещё. Небо заиграло ярко-голубым и фиолетовым, хвосты молний тянулись к одной точке на земле среди гор, окружавших долину. Облака всё рвались туда, собираясь в огромный ком. Ни единого раската грома не долетело до заброшенной станции. – Святые угодники, – только и смог произнести старшина. – Да что с вами всеми не так?! – в сердцах крикнул Глеб и обернулся. И замолчал на долгие секунды. – Глеб Палыч? – Что за нахрен!.. – Глеб Палыч, ты же геолог и, кроме камешков и нефти, что-то там понимаешь в погоде? – негромко уточнила Мара. – Вроде того. – Сейчас же холодно. – Ага… – Мне кажется, это ненормально. – Мне тоже, – вставил потрясённый старшина. – Шаманы не могли сделать этого, – произнёс Глеб. – Они не могли? Они, которые чуть не сожгли вас заживо?! – вспыхнула Мара. – Не могли, – согласился рядовой Бережных. – Я видел их, когда костёр погас. Женщины обгорели и лежали, как мёртвые, а от старика… – он перевёл дух. – …осталась только чёрная мумия. От старика? От деда Кыта? Нет. Не может быть! Мара вздрогнула, когда тучи вспороли сразу три огромные молнии, а их ветвистые концы разошлись по всему небу, зацепив облака над заброшенной станцией. – Пэко сказала, Варук Яр жива, – пробормотала она. Над головой грянул первый раскат грома, разорвался на части, и ещё одна ярко-синяя молния подсветила небо. – Как думаете, она могла..? – спросила Мара, словно и не была живой свидетельницей её могущества. – Откуда мне, чёрт возьми, знать?! – Если кому и знать, то тебе, вы были… близки, – рядовой Бережных тактично кашлянул в кулак. В другое время и при других обстоятельствах Мара обязательно оценила бы его слова по заслугам – когда ещё Тимофей Гаврилыч открыто издевался над Глебом, вышестоящим лицом, да ещё и упоминал его интрижку, даже не краснея? Но времена были другие. В небе затрещал новый раскат грома: сначала тихий и глухой, он мгновенно набрал силу и обрушился на землю, врываясь в уши солдат и офицеров. На мгновение все замолчали. – Не знаю, на что способна она, – ответил Глеб. – Но на это явно способны дети. Разрушенные станции, снежные бури, бессовестное нападение на нас! – Туман и овраг в Калининском порту, – добавила Мара. Господи… товарищ майор из райцентра вовсе не бредил, и фотографии с самолёта никто не подделывал. – Всё возможно, – закончил Глеб. – Это опасно? – Гроза в конце апреля? Посреди тундры? Где самое высокое строение – вот эти железные вышки прямо рядом с нами?! – за три предложения возмущение Глеба сменилось паникой. И снова, словно зловещий аккомпанемент, загремел гром. Мара передёрнула плечами, но постаралась подавить ужас, поднимающийся глубоко внутри. – А горы? Разве горы не выше? – спросила она. – Горы нас не спасут, если это дело рук тех самых детей. Так что нам делать, товарищ старший лейтенант? – Умываешь руки? – огрызнулась Мара. – Ты хотела власть. Хватай, пока можешь удержать. Или тебе слабо исполнять собственные обязанности? Ах ты, маленькая крыса, сволочь, мозгоед, жирующий номенклатурщик, буржуй недоделанный, миленький папенькин сынок с пригретым местечком у его ног… Раздался новый, громче всех предыдущих, раскат грома, словно где-то в долине с оглушительным криком боли разверзлась земля, и в расщелину обрушились сами горы. – Предлагаю бежать, – произнесла Мара и вдруг закричала, – Товарищ старшина, предупредить личный состав об опасности! Немедленно! Пять минут на сборы. – Уходим со станции! Пять минут на сборы! – крикнул старшина и добавил, понизив голос. – Наконец-то! Вот ведь пока петух не клюнул… – Разговорчики? – Мара зло зыркнула на него. – Никак нет, – презрительно отозвался старшина и поспешил к бараку. Мара посмотрела на Глеба и рядового Бережных, дожидавшихся её приказаний. – Чего талы вытаращили? А ну быстро собирать вещи! Это приказ! – Куда едем, товарищ лейтенант? – Подальше отсюда. Быстрее, быстрее! Мара хватала свои немногочисленные вещи и уносила чемоданы и рюкзак со спальным мешком на нарты, её руки беспрестанно двигались – забрать одно, другое, третье, надеть лишнюю кофту и носки, помочь Бережных с вещами, оставленными бежавшим Кокой. Уютная избушка, полная солдатских рюкзаков и котелков, которые не успели помыть после обеда, опустела и вновь стала похожа на саму себя – на мрачное, заброшенное жилище, в которое уже никогда не вернётся человек. Заливать ещё горячую печь водой не было времени, но они успели запереть двери, наскоро приколотив к ним одну доску двумя гвоздями. Гром становился громче с каждым новым раскатом. Он набирал силу, и что-то подсказывало Маре, что он лишь разминался, каждый раз повышая громкость крика, словно певец на распевке перед гала-концертом. Уши сворачивались в трубочку, когда он гремел, но едва он умолкал, раздавался противный звон, и от этого проклятия не было никакого спасения. Едва сани тронулись, вновь загремел гром. Во тьме, прямо у них за спинами, вспыхнуло новое пламя. На этот раз у пламени был дым. Мара обернулась и увидела, как огонь медленно, но методично пожирает избушку геолога, вырываясь из окон. От неё метнулась прочь едва заметная тёмная фигура. Снова загремел гром. Прежде, чем они успели отдалиться от станции хоть на километр, столп дыма уже рос и ширился, устремившись к облакам. – Не залили печь… – охнул солдат, правивший нартой Мары. – Это не наша вина. Костёр и дым в темноте – идеальный маяк, на который придут хасава из долины, а затем догонят по горячим следам. Кто-то повесил им на спину мишень. Мысленно Мара грязно выругалась, внешне лишь сжала губы. Очередной раскат грома был так силён, что заставил замолчать метавшиеся в голове мысли. Вспышки молний вырвались из долины, и засияла вся тундра. Молнии освещали её с неба, расходясь по облакам, как кровеносные сосуды по живому телу, но одновременно где-то вдали они били в землю, с каждым разрядом неумолимо приближаясь к станции. Гроза показалась Маре гигантским пауком-сенокосцем с длинными кривыми ногами, которыми она неловко передвигала, ползя к цели. Шаг за шагом ноги привыкали к земле, и двигались всё быстрее. Вспышки слепили глаза, гром оглушал, горло сжимал страх. Молния ударила в одну из вышек, вырвав из тьмы её громоздкий силуэт. Мара вздрогнула. Всего мгновение в темноте светил ослепительно белый силуэт вышки, а затем погас. Гроза распробовала железо, но вопреки законам физики двинулась прочь от неё, и новая молния ударила в крышу барака. Мара успела лишь моргнуть, и три молнии на долю секунды вцепились в станцию – ещё одна в крышу барака, одна – в котельную и одна – в горящую избушку. Огонь мигнул и зашёлся с новой силой, а избушку объял один большой язык пламени. Провалилась крыша, и снег с неё рухнул в самое пекло, костёр будто закашлялся, испуская втрое больше клубов дыма, чем прежде. Притихнув на пару мгновений, пламя разгорелось с новой силой, подсвечивая то, что осталось от избушки: развалились брёвна одной из стен, а окон, кажется, больше не было и в помине – должно быть, стёкла лопнули, когда крыша упала, и теперь зияющие дыры плевались огнём. Белый дым уходил в небо, сливаясь с тучами. Вместо трёх молний, в землю разом ударили четыре, а затем пять и шесть… Солдат, державший вожжи, испуганно оглядывался. Во вспышках молний Мара видела, что оглядываются все – и Глеб впереди, и Бережных, ехавший вместе с ним, а между раскатами грома она слышала испуганный солдатский мат – шёпот, бормотание, крики… Ревели олени – Мара и сама заревела бы, если бы хоть на мгновение отступил болезненный ступор. Очередной пучок молний пронизал тучи прямо над караваном. Её конец ударил в землю где-то впереди. Закричали солдаты, нарты остановились. Маре захотелось расхохотаться, настолько комичной была эта картина – олени толпились и орали, как гудки автомобилей, встрявших на светофоре. Молния взорвалась в поле справа от каравана, огромная, быстрая, неуловимая и безжалостная. Ещё одна рассекла воздух слева. Мара вскочила и оглянулась: молнии бегали по тучам как кровь по жилам, уши горели от несмолкающего грома. Ещё две молнии ударили в землю, и ещё одна, и ещё. Паук-сенокосец вставал на все свои восемь ног. Мара закрыла уши руками – это было невозможно терпеть, пытка не кончалась, уши не покидал ни гром, ни звон, и эти два долота долбили голову со всех сторон, пытаясь расколоть её, как камень. На глаза наконец навернулись слёзы – господи, как же сильно Маре хотелось плакать! Но вокруг неё с нарт соскакивали и кидались на землю перепуганные до смерти взрослые парни, которым она, несгибаемая истеричка, не должна была позволить погрузиться в полное отчаяние. Не плачь, не смей плакать! «Не плачь, всё хорошо», – произнёс мягкий голос Гузель, но легче не стало. Маре снова захотелось рвать на себе волосы – она её больше никогда не увидит, спета её лесбиянская песенка, закончена грёбаная карьера. Она смотрела на молнии, зажмуриваясь каждый раз, когда они оказывались слишком близко, и по её щекам катились слёзы. Одинокий конец одинокой убийцы – как тебе такое, Мара, а? Неужели Гузель не была права? А теперь стала бы ты доказывать ей, что убивать ради любви – совершенно нормально? Слышала бы ты себя. Упыриха. Вурдалачка. Тебе уже достаточно крови или ещё подлить? – Мара Григорьевна, на землю! – крикнул ей рядовой Бережных. Но Мара не послушалась его. – Не уходи, побудь со мною… – пробормотала она, утирая слёзы. – Здесь так красиво, так светло, я поцелуями… – Мара не удержала всхлип, – покрою уста и очи и чело… Она посмотрела в небо, в самое сердце грозы-паука, где чёрные тучи сверкали вспышками молний – такого неба никогда не увидишь в Москве, – и перевела взгляд на горизонт. Молнии били в землю позади каравана, оставляя на снегу подпалины, но позади них что-то двигалось. Мара не была уверена, увидела ли она эту тень или почувствовала, но она зашагала ей навстречу. Гром врезался в уши, но мысли вдруг вернулись в голову – может, её уже оглушило? Может, она на самом деле уже не слышит ничего, а лишь чувствует дрожь земли? – Товарищ лейтенант! – Мара! Маша! Стой, Маша, мать твою! – Мара Григорьевна! Голоса кричали, но не приближались, а отдалялись, пока Мара шагала прочь. Ни старшина, ни Глеб, ни рядовой Бережных не решались подняться с земли, и правильно делали – не всем же сходить с ума, ей-богу? Мара шла и вздрагивала, ожидая, что каждая секунда будет последней. Ни разум, ни тело, ни сердце не хотели умирать. Мара ускорила шаг и перешла на бег. Сапоги вязли в сыром снеге, но останавливаться – себе дороже. Она пыталась думать о долге перед людьми, которые оказались в её подчинении, пыталась вилять из стороны в сторону, чтобы спастись от шальных разрядов, пыталась сначала забыть Гузель, а затем – вспомнить её лицо, шею, руки, грудь, талию, спину, зад и ноги – всю её, чтобы никогда не забывать. Руки потянулись к пистолету, в душе колыхнулась надежда, что самоубийственный план сработает, и Мара, мысленно хохоча над самой собой, решила, что имя её пистолету – Надежда. Она не успела заменить магазин – значит, у Надежды не восемь пуль, а семь. Ничего. Мара прицелилась туда, где минуту назад мелькнула тень, и выстрелила. Чуть выше, чуть ниже, правее, левее, наискосок, в другой бок и в небо. Звуки выстрелов терялись в громе, будто она оказалась в немом кино: пистолет раз за разом дёргался от отдачи, но не издавал ни звука. С последним выстрелом молнии замолчали. На несколько секунд тундру накрыла тишина. Мара достала из-за пазухи запасной магазин, перезарядила пистолет, поставила свою Надежду на предохранитель но не услышала ни единого щелчка. Хруст снега под ногами исчез, она не слышала даже собственные шаги. Оглушило. Ну и чёрт с ним. Она рванула вперёд, туда, где исчезла тень. По облакам взад-вперёд бегали сосуды-молнии. Мара дрожала, постоянно ожидая того последнего разряда, который прикончит её на месте быстрее, чем она успеет вздохнуть. В боку закололо, замёрзшие ноги подкашивались, но ужас подгонял лучше, чем тренер по фигурному катанию или командир взвода в полевом лагере. Она пронеслась мимо того места, где среди молний прежде пряталась тень, мимо того места, куда она целилась, стреляя, и побежала дальше, не сбавляя темп. Лёгкие горели, ныло обожженное запястье. Ерунда, на пятикилометровках было хуже, но она никогда не останавливалась, и её стремление быть сильной напоказ, чтобы ни один курсант даже не попытался пошутить о том, что девушки хоть в чём-то уступают парням, наконец окупилось с лихвой. Открылось второе дыхание. Съели, лёгкие? Гроза по-прежнему молчала – или Мара просто-напросто не слышала рокот грома от молний, ползавших в облаках. Снег переливался под ногами, блики света скакали по полю, купаясь в лунках от оленьих следов, а Мара всё бежала и бежала. В ушах гремела кровь – славно, хоть что-то она ещё слышала. Горящая избушка геологов была её маяком, Мара обогнула её и повернула к железным башням мимо котельной и резервуаров. Вот тогда гроза проснулась, догадавшись, что новых выстрелов уже не будет. Засияла одна молния недалеко от каравана, вторая, третья. Мара остановилась, задыхаясь после бега, оглянулась, выругалась и вытащила пистолет. Ещё пара выстрелов, и паук отвлечётся на неё – в его центре кто-то был, кто-то управлял им, и кто бы это ни был, Мара явно будет для него или для неё идеальной добычей. Самая крупная дичь, главный приз удачливому охотнику или охотнице. Но она вновь не успела выстрелить, и вновь кто-то сбил её с ног и вырвал пистолет. Нападающий допустил лишь одну ошибку – он не успел поймать её руки: кулак Мары разбил ему нос, и на несчастного посыпался целый град ударов. Отвлёкшись на защиту, он не успел предугадать удар в пах. Мара отпихнула его прочь, вытащила из сапога костяной нож деда Кыта и впечатала его рукоять в висок противника. Уже было поднявшийся с земли человек дёрнулся и упал на спину. Встать он уже не смог. Это был Кока – вот кто поджёг избушку. Мара фыркнула, возвращая нож в сапог. Какой упорный из него получился перебежчик! Похоже, он весьма остро осознавал свою вину и теперь готов был выпрыгнуть из штанов, лишь бы её загладить. А Салейко, оказывается, всё же не прогадала с мужем. Гром гремел совсем близко, но недостаточно – он должен обрушиться на станцию, он должен обрушиться на Мару. Она шарила руками по снегу в поисках Надежды – тщетно. Молния ударила вблизи каравана. Мара увидела вспышки – кто-то стрелял, совсем как она минуту назад. Ай да молодцы, мальчики! И всё же, идиоты, перестаньте перетягивать внимание на себя! – Где же ты, Надежда, когда ты так нужна? – бормотала Мара. Голые руки покраснели от холода, кончики пальцев пульсировали, умоляя хозяйку прекратить бессовестно над ними издеваться. Где же, где же, где же?! Мара вскрикнула от счастья, наткнувшись на холодное дуло, подняла пистолет и протёрла рукавом. Пять молний разом ударили в землю. Мара вздрогнула, сняла Надежду с предохранителя и выстрелила. Можно не попасть – главное, привлечь внимание. Смотри сюда, сука! Думай о том, что враг обошёл тебя с тыла! Сука! Гроза на мгновение замолчала, почувствовав новый выстрел. Мара побежала к башням. Потусторонняя ты гроза или нет, перед металлом тебе не устоять, не обманывай себя. Собаки бегут на кость, Мара – на девичью любовь, а эта грёбаная гроза побежит на железные башни. Около первой вышки, той самой, на основание которой Мара залезала, кончалась протоптанная в сыром снегу тропинка, лишь её одинокие следы, глубокие, с водой на дне, вели к покосившемуся забору и к одной из бетонных свай. Мару осенило. – Почему ты, дура, не подумала об этом сразу? Почему тебе понадобился километровый кросс, чтобы выбить из мозгов всю дурь?.. – гневно бормотала она, перелезая через забор и взбираясь на бетонный фундамент. Она выпрямилась и впервые увидела грозу с возвышения: над землёй, совсем низко, нависали тёмно-синие облака, змеи-молнии выскакивали из их глубин и устремлялись вниз, осыпая землю смертоносным дождём, посреди поля они собирались в ревущий пучок паучьих ног. Крошечный караван не терял надежду и по-прежнему отбивался, как мог, и пули сверкали в темноте, врезаясь в центр бури... Мара прицелилась и выстрелила. Ещё, ещё, ещё, ещё и ещё, пока магазин не опустел. Молнии исчезли на две секунды. Это был последний момент полной тишины, когда весь мир вновь, как ему и следует, был пронзительно чёрным, как небо, а вместо звёзд в этом небе переливались огоньки ламп и факелов каравана. А затем молния дважды ударила в дальнюю вышку, рассыпав в ночи снопы искр. Она будто мигнула, словно пыталась ощупать то место, откуда исходила опасность. Взорвался гром, зашатались кривые ноги паука, приближаясь к станции. Мара спрыгнула с фундамента и свалилась в снег у забора. Подняла голову и увидела, как молнии, точно пальцы, перебирающие клавиши фортепиано, по очереди хватались за каждую из трёх вышек, стоявших в ряд, а затем перебрались на второй ряд: первая, вторая, третья… Мара закрыла уши руками, когда молния нашла последнюю вышку, ту, под которой она лежала, сжавшись в комок. Три, два, один. Мара вскочила, перелезла через забор и выбежала в широкий коридор из двух рядов вышек навстречу пауку. Вот и всё, бежать больше некуда. Она оглядывалась и всё никак не могла отдышаться. Пучок молний полз в её сторону, цепляясь за вышки щупальцами, гром бил по оглушённым ушам, по спине бежали мурашки. Болела рука, болела голова, болели ноги, и всё тело содрогалось от холода – давно промокли ступни в сапогах, промокла шинель, промокли штаны, промокли волосы. Мокрая курица, смех да и только – неужели ты думаешь, что твоя глупая выходка кого-то спасёт, а не отстрочит неизбежную гибель товарищей? Хотя бы Алла в безопасности. И дети не погибли, кажется… и Пэко жива. И если нечто непостижимое и убило деда Кыта, то в этом нет её прямой вины – только косвенная. Не выдумай она этот поход, этого бы не случилось. Не выдумай она выслужиться, ей бы не пришлось хвататься за это дело, не выстрелила бы она тогда, во время штурма, Гузель была бы с ней. В конце концов, не будь она дочерью своих родителей, не будь она бездарной и униженной фигуристкой, ничего бы из этого никогда не случилось. Не было бы случая с Ульяной, не было бы позорного отчисления, не было бы Мары. Пучок молний достиг горящей избушки, вновь хлопнуло пламя, столкнувшись с разрядом. Молнии взобрались на барак и перескочили его, двинулись мимо котельной, ударили электрическими хвостами резервуары и окружили ревущим забором шесть вышек. За слепящим и гремящим светом не было видно тьмы. Тьма была только высоко над головой, на самом верху колодца молний. Между вышек показалась худая фигура с вытянутыми в стороны руками. Волосы развевались на ветру, в глазах переливался особый жёлтый свет. Мара опустила взгляд. – Вот и всё. Сама сдалась? Умно. Я такого не ожидала. Варук наслаждалась своей победой, но её голос был вымученным. Мара не понимала, почему она слышала его – девчонка будто сидела у неё в голове и нашёптывала бестолковым мозгам свои слова. – Пожалуйста, позволь уйти остальным. Ты победила в этой войне, – хрипло произнесла Мара, голова пульсировала от шума, не было сил кричать, но ей казалось, раз Варук смогла залезть в её голову, значит сможет и услышать её жалкое покаяние. – Они понавыдумывают всякой херни и выгородят вас. – Слабо верится, – Варук дёрнула руками, и молний стало меньше, из сплошного забора они превратились в прутья клетки, а затем исчезли. По небу всё ещё проносились волны сосудов-молний, но шум отступил. Варук двинулась ей навстречу, её глаза погасли, а руки были по-прежнему напряжены, как бы намекая: одно лишнее движение, и ты покойница. – Какую выбираешь смерть? – Быструю. – Молния подойдёт? – она крутанула запястьем, и в вышку ударила молния, а гром разнёсся по всей округе. Мара сглотнула и бросила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Господи, как же ей не хотелось умирать! – Подойдёт. – На счёт три, – Варук остановилась в нескольких метрах от неё. – Подожди! – Мара упала на колени. Тело отозвалось волной облегчения – ноги дрожали, как и руки. Она устала, боже, как же сильно она устала. Ничего, если повезёт, то это последние минуты, когда ей приходится терпеть нервное и физическое истощение. В конце концов, едва ты умрёшь, ты… умрёшь, и уже ничего не почувствуешь – ни страха, ни любви, ни усталости. Ты свободна по одному щелчку пальцев маленькой и очень злой шаманки. Зато какая смерть! Мало кому выдаётся умереть нескучной смертью – не от болезни, не в постели в глубокой старости, не при родах и не от сердечного приступа. Мало кто удостаивается такой чести. – Можно я отдам тебе кое-что? – Не спрашивай, а шевелись! – прикрикнула Варук. Мара приподнялась – Варук угрожающе нависла над ней, – встала на одно колено, вытащила из сапога этот прокля́тый нож и протянула его Варук, как следует, рукояткой вперёд. Та выхватила его и повертела одной рукой, продолжая держать наготове вторую, чтобы приговорённая даже не подумала выкинуть какой-нибудь фокус. – Это была я. – Что? – Я пыталась убить Боброва. Я украла этот нож у деда Кыта, чтобы убить кого-нибудь и сфабриковать дело. Немного переборщила. Товарищ майор в райцентре обещал мне повышение, а я и клюнула. Это всё. – Всё? – вспыхнула Варук, сжимая в руке нож. – Ты убила деда Кыта! Ты устроила чёртову диктатуру, придя на мою землю, ты рылась своим мерзким носом в делах моего народа! Ты угрожала мне, держала в подполье, дважды арестовывала, превратила жизнь моей семьи в бесконечный кошмар, и это всё, что ты хочешь сказать? Мара пожала плечами. Как некстати ушли слёзы, может быть, истерика могла бы смягчить Варук? Ах, мечты-мечты. Господи, я не хочу умирать. – Я пожалела обо всём. Хочешь верь, хочешь нет. Оставь ребятам жизнь. Преврати мою смерть в показательную казнь. Никто не сможет гарантировать хасава безопасность, но Глеб может сделать хоть что-то. Он тебе не откажет. Мара хмыкнула. – Ну, потому что ты всемогущая шаманка, но не только. – Не смей усмехаться перед смертью. – Сил нет умирать с кислым лицом. Я всю жизнь живу с кислым лицом. – Почему? – Что, почему? – Почему ты это делала? Чем мы тебе не угодили? За что? Откуда в тебе столько ненависти? – процедила Варук. – А я не со зла. Я от любви. – Я тебя убью. Мара кивнула и поднялась с колен. – Я знаю. Варук подняла руки. – Отойди на десять шагов назад. Медленно. Я буду считать. Десять. Мара отступила назад. – Девять. Ещё один. – Восемь, семь, шесть… Мара шагала спиной вперёд по сырому снегу. Её самая нелюбимая погода будет последним, что она увидит в этой жизни. – Пять. Ещё один шаг. – Четыре. Берегите себя, ребятки. Глеб, Тимофей и Алла. И хасава. Если кто-то может заставить лейтенанта ГУГБ на дрожащих ногах отступать прочь под обратный отсчёт, затаив дыхание, – то этого человека и этот народ будет трудно победить, а может, даже невозможно. – Три. Идите к чёрту, родители. Я вам ничего и никогда не прощу. Иди к чёрту, Ульяна, ты не стоишь и ногтя моей настоящей любви. – Ты достойная соперница, Варя, – Мара улыбнулась ей, но внутри всё сжалось, когда она заглянула в её глаза и увидела в них лишь выжженное поле чувств. – Спасибо. – Два. Я люблю тебя, Гузель. Кого бы ни любила ты, я буду любить тебя, пока живёт мой дух. – Мара! – на границе вечного сна и яви закричала Гузель. – Мара, нет! Пожалуйста! Мара, я здесь! Варук и Мара одновременно повернулись на крик. По сугробам к вышкам бежала девушка. Рябь молний проскочила по небу и осветила её лицо. – Гузель… – прошептала Мара; сухие глаза вмиг наполнились слезами. Теперь и умереть не страшно. Мара сделала последний шаг назад, закрыла глаза, и её щёки обожгли слёзы. – Один.