Глава 52
20 августа 2024 г., 19:14
Перевод: ksee_sem
Вэй Чжиюань не знал, как ему удалось пережить эти дни. Если бы ему нужно было описать их одним выражением, то это было бы "беспросветная тьма". Сначала он жутко разозлился. Разозлился на Сань Пана, разозлился на неизвестную девушку и даже на Сяобао, которая не знала всей правды. Вэй Чжиюань чувствовал, что он отрешен от всего мира и что никому нет дела до его тщетных усилий. Он заметил беспомощность и вынужденную терпимость промелькнувшие на лице Сань Пана. С какой стати другие выражают терпимость к нему? Разве он сделал что-то плохое? Он был похож на человека, пробирающегося в метель, который не видит ничего вокруг дальше своих пальцев, и только тусклый свет маяка указывает ему дорогу. А теперь у него хотели отнять даже этот свет. Гнев - это эмоция, которая не длится долго. Он может, как горстка песка, тут же быть развеян ветром и исчезнуть без следа, а может выпасть глубоким и плотным осадком и отвердеть, как камень, и превратиться в ненависть. После всего случившегося эмоции Вэй Чжиюаня в большей степени склонялись ко второму результату. Ненависть была похожа на семя, которое на протяжении двадцати лет было закопано в его сердце, зарыто так глубоко, что застряло в горле. Но вырвалось наружу под воздействием небольшого ветра и дождя, и проросло в высоченное дерево из его плоти и крови. Теперь безумная ненависть сочилась наружу из каждого уголка его сердца, аналогично трупному запаху разложения, который невозможно скрыть, как бы ни пытался. И хотя Вэй Чжиюань изо всех сил старался не показывать этого, даже Сяобао, которая всегда была беззаботной, заметила, что что-то не так. Каждый раз, когда он разговаривал с ней, то его голос становился на тон ниже. Его ненависть была направлена на всех и распределялась равномерно, поэтому не казалась такой сильной. Но это не касалось Вэй Цяня. Вэй Чжиюань и сам не знал, сколько лет прошло с момента возникновения этого чувства, и он даже не мог осознать, насколько сильными и вязкими были его чувства к дагэ. Дошло до того, что теперь он едва ли мог отличить любовь от ненависти. Любовь была настолько глубокой, что ему хотелось съесть его кости и плоть и выпить его кровь. Психическое состояние Вэй Чжиюаня находилось в опасном состоянии крайнего оцепенения и повышенной чувствительности, готовое от малейшего колебания превратиться в страшную бурю. Именно в этот период вернулся Вэй Цянь. Выйдя из самолета Вэй Цянь был в легкой прострации. В аэропорту он послал Ма Чуньмина купить ему большую чашку крепкого чая, выпил ее, освежившись, и поспешил в штаб-квартиру на совещание, чтобы доложить о ключевых моментах проделанной работы. Когда он, измученный, вернулся домой, было уже больше восьми часов вечера. На юге было жарко, поэтому он приехал в одной тонкой рубашке, и хотя он, по возвращению, накинул сверху пальто, но холодный северный ветер умудрялся проникать под его одежду. Вэй Цянь вошел в дом, окутанный холодным воздухом, открытые участки кожи на его теле побелели от низкой температуры на улице. Как только Вэй Чжиюань услышал хлопок двери, его сердце бешено заколотилось. Он вышел, словно в полусне, и почувствовал, что его дагэ, стоявший в дверях, одним своим видом задел его за самое живое. И это было очень больно. "Ты дома? Я замерз до смерти, - взглянул на него Вэй Цянь и, не поднимая головы, спросил. - Дома есть что-нибудь поесть?" Вэй Чжиюань ничего не ответил, но через пару секунд, как зомби, вернулся на кухню, взял пару яиц и начал нарезать овощи кубиками, собираясь поджарить оставшуюся миску риса. Вэй Цянь крикнул снаружи: "Сяо Юань, не заморачивайся. Если у нас остался рис, то просто принеси мне несколько порций". Вэй Чжиюань не стал обращать на это внимание. Вэй Цянь подумал, что он его не услышал. Теплый воздух в комнате действовал успокаивающе. Все мышцы на теле стали вялыми и расслабленными. А сам он отставил чемодан в сторону и, словно без костей, рухнул на диван и включил телевизор. Когда Вэй Чжиюань появился с миской жареного риса, Вэй Цянь уже спал, развалившись на диване. Дыхание Вэй Чжиюаня остановилось вместе с его шагами. Большая тарелка в его ладонях была горячей, но руки онемели, и он ничего не чувствовал. Тело Вэй Цяня свернулось калачиком в углу, на мягких подушках дивана. Ноги подогнуты, одна рука так и продолжила держать пульт, а другая одиноко лежала на груди. Голова была откинута на подлокотник дивана, подбородок почти полностью спрятался под воротник пальто. Его лицо казалось очень бледным, губы были сухие с мелкими трещинками. Все движения груди на вдохе-выдохе были практически не заметны... ...словно он был мертв. Вэй Чжиюань слышал, как сильно бьется его собственное сердце. В своем обширном и непритязательном чтении ему попадалось множество историй, в которых говорилось о превращении живых людей в образцы. Раньше он считал это лишь диковинкой и никогда не воспринимал всерьез, но в этот момент подобная мысль ударила, как молния "бабах" и его духовный мир оказался разрушен. Если действительно допустить факт того, что этот человек... больше никогда не сможет разговаривать, никогда не сможет открыть свои глаза и никогда больше не посмотрит на других людей... Вэй Чжиюань подумал, что в его ДНК, должно быть, заложен какой-то ген преступника. Не в силах контролировать себя он медленно направился к безмятежно спящему Вэй Цяню. Взгляд его был прикован к телу дагэ, а в блеске его глаз читалась мрачная одержимость какой-то навязчивой идеей. Плохослышащая бабушка Сун уже легла спать, а Сяобао еще не вернулась с вечерних самостоятельных занятий. Он подходил все ближе... и ближе... Он был уже достаточно близко, чтобы слышать тихое ровное дыхание Вэй Цяня и видеть его неподвижные ресницы. Но в этот момент сердце Вэй Чжиюаня наполнилось внезапной печалью. Словно река, которая случайно прорвала плотину и хлынула, смывая все на своем пути. Поток этой реки размыл и унес с собой холодное и убийственное намерение, скопившееся в его душе. Он услышал шепот волн, бушующих и набегающих на берег, а через некоторое время смог различить сквозь них удары собственного сердца. Глухие и тихие, раздающиеся с самого дна пустого водоема. До него донесся голос собственно сердца, который произнес одну простую фразу... Почему он так похудел? Воображаемая обида и реальный человек, спящий перед ним, в конце концов, провели четкую грань между любовью и желанием в сердце Вэй Чжиюаня, и раскололи его на две части. И каждая из этих частей страдала и мучилась от пронизывающей боли. А потом, эти две части настырно притянусь и снова стали единым целым, и в конечном итоге эти чувства превратились в одно большое и бесконечное отчаяние. Только чувства, выгравированные на сердце, способны преодолеть врожденные навязчивые состояния, и Вэй Чжиюань понял, что не позволит себе еще раз в жизни испытать подобные ощущения. Он, наконец, поставил тарелку, которую держал в руках, потер покрасневшие кончики пальцев и легонько толкнул Вэй Цяня, наклонившись и тихо сказав: "Гэ, проснись!" ...проснись, я больше не могу это выносить. Пожалуйста, посмотри на меня, я могу разорвать твое тело на куски или уничтожить твою душу. Но дальше ничего не произошло. После того как Вэй Цянь был разбужен Вэй Чжиюанем, он со скоростью света съел большую тарелку жареного риса. Вероятно, он даже не потрудился пережевать еду и просто проглотил ее. Затем, пошатываясь, он поднял чемодан и отправился в свою комнату. Неожиданно для себя он увидел последствия свободного доступа Сань Пана в его квартиру и комнату. Конечно, люди способные на такие безумные поступки, никогда не задумываются, прежде чем их совершить. Вэй Цянь не любил размышлять об окружающих его людях и даже не пытался глубоко задуматься о причине поступков Сань Пана. Ему просто показалось, что у толстяка слишком много свободного времени, и он проклял его: "Жирный сукин сын!" Он сорвал упаковку с коробочки и выбросил ее. Посмотрев на зажигалку, он не смог понять, сколько она стоит, и просто убрал ее в ящик. А, затем, он взял фотографию Фэн Нин и засунул ее туда же. В его глазах это была всего лишь маленькая шалость Сань Пана, настолько незначительная, что даже не достойна повторного упоминания о ней. Поэтому он забыл о ней в мгновение ока. Он даже не заметил, как перевернулось "с ног на голову" сердце Вэй Чжиюаня. Это был первый день февраля по старому календарю. Казалось, вот-вот наступит весна, но весной и не пахло. День был мрачным. Казалось, что вот-вот начнется снегопад, а наледь на воде в реке еще не растаяла. Видимо, весна была похоронена в холодном небе и промерзшей земле. Кризис проекта в городе С был официально разрешен, и вся компания начала работу с запоздалого годового собрания и исключительно щедрой премии по итогам года. Неизвестно, было ли его психическое состояние слишком подавленным, но в тот день Вэй Цянь проснулся позже обычного. Сань Пан к этому времени уже собирался уходить на работу и когда он постучал в его дверь, то этим вытащил Вэй Цяня с кровати. Вэй Цянь на скорую руку привел себя в порядок и в спешке выскочил из дома, думая о том, как бы ничего не забыть. По дороге Сань Пан вдруг нерешительно спросил Вэй Цяня: "Сяо Юань тебе ничего не рассказывал?" "Сяо Юань? - Вэй Цянь на мгновение удивился. - А что он должен был мне рассказать?" Глазные яблоки Сань Пана предательски дрогнули и забегали в разные стороны. Он решил, что чуть не совершил непростительную ошибку. Последние пару дней он чувствовал себя очень тревожно, опасаясь, что Вэй Чжиюань может совершить какой-нибудь необдуманный поступок и нанести вред себе или кому-нибудь еще. Но Вэй Чжиюань словно превратился в снаряд, который так и не взорвался. Он ничего не делал и ничего не говорил Сань Пан думал: "Странно... Он ведь не планирует что-то грандиозное?" Сань Пан: "Кстати, сегодня вечером будет вечеринка и даже праздничный банкет, ты же знаешь?" Вэй Цянь: "Хм". Сань Пан: "Приглашения для основных акционеров и предыдущих партнеров уже разосланы, можно прийти с членами семьи... Кстати, я и Фэн Нин пригласил". Вэй Цянь закатил глаза. Сань Пан быстро добавил: "Помни, это ты мне обещал, это твои слова!" Вэй Цяню ничего не оставалось, как махнуть рукой и согласиться с ним. В итоге, когда пришло время вечернего банкета, то появился директор Чжан и предложил повесить большую панорамную фотографию проекта в городе С, чтобы всем вместе порадоваться. Хотя именно этот проект стал причиной тому, что они чуть сильно не опозорились, но теперь это было в прошлом. В конце концов, он должен быть запечатлен на этой вечеринке. Однако, Вэй Цянь утром так спешил, когда уходил из дома с Сань Паном, что только потом понял, что забыл несколько вещей, в том числе панорамную фотографию города С. Поэтому он позвонил домой и попросил Вэй Чжиюаня привезти ее. Когда Вэй Чжиюань приехал в компанию, его уже ждала секретарь председателя Чжана, которая поспешно подошла к нему и приветливо произнесла: "Вы ведь диди директора Вэя, верно? Он попросил меня встретить вас". Секретарю президента было чуть за тридцать, и хотя внешне она выглядела как невинная девушка, но по характеру она была больше похожа на грубого прямолинейного мужчину. Как только она с милым лицом поговорила с Вэй Чжиюанем, то после этого вынуждена была ответить на входящий звонок. Как только она подняла трубку, из ее рта тут же посыпались грубые слова и ругательства: "Ты сказал, что положил речь ему на стол? Ты ожидаешь, что директор Вэй сам догадается, что это? Почему бы тогда не подождать, черт возьми, когда Колумб еще раз откроет Новый Свет? Я хочу, чтобы ты лично вручил это ему в руки и сказал своим голосом, что это вступительная речь, которую нужно прочитать перед ужином, а не поздравление от какого-то неизвестного партнера! Если ты не скажешь ему, что это такое, то скорей всего он просто придет, поклонится и скажет всем хорошо поесть и выпить. Хочешь верь, хочешь нет, но именно так оно и будет!" После этого она осознала, что, похоже, жалуется на босса в присутствии его диди, быстро выдавили из себя улыбку для Вэй Чжиюаня, резко изменившись в лице, и сказала тихим и нежным голоском, как у японской девушки, идущей мелкими шажками: "Ты ведь еще студент, не так ли? Учиться веселее, чем работать. К сожалению, работа каждого из нас заключается в том, чтобы заботиться о банальных вещах, на которые наш босс не должен обращать внимание". Вэй Чжиюань вежливо улыбнулся ей, но в глубине души он снова и снова прокручивал слова, которые только что сказала эта девушка. Ты думаешь он сам догадается... Скажи ему своим голосом... Вскоре подъехал лифт, секретарь забрала принесенные Вэй Чжиюанем вещи и аккуратно усадила его в кресло: "Спасибо, мне нужно идти. Директор Вэй просил передать тебе, что ты можешь остаться на ужин, чтобы потом вместе вернуться домой на его машине. А если тебе что-то потребуется, то можно в офисе найти мою коллегу". Проговорив это, она крутанулась на своих высоких каблуках и убежала, как бешенная. Проследив за ее проложенным маршрутом, Вэй Чжиюань поднял голову вверх и тут же увидел своего гэ. Вэй Цянь был одет в парадный костюм. Одна рука засунута в карман брюк, из-за чего подол пиджака слегка собрался у запястья, что было в кармане. А немного приподнятая сторона пиджака открывала талию. На шее у него был галстук, который Вэй Чжиюань купил для него несколько лет назад. В его руке был листок бумаги, который ему только что передали - вероятно, та вступительная речь, о которой недавно говорила секретарь. На его лице читалось явное нетерпение, как будто он хотел что-то сказать. Но в этот момент к нему подошел какой-то лысеющий старик, и ему пришлось на время отложить свои личные эмоции, и он сверкнул яркой, безупречной улыбкой. Вэй Чжиюань пристально смотрел на него, пока не погас весь свет в зале. Он наблюдал, как Вэй Цянь, небрежно сложив дурацкий клочок бумаги, положил его в чашку секретаря председателя, вышел на сцену с пустыми руками и произнес короткую, но достойную вступительную речь. Единственный луч света в зале следовал за ним, как и взгляды всех присутствующих. Вэй Чжиюань невольно вспомнил кое-что. На ум почему то пришел подросток, который ударами кирпича забил на смерть дикую собаку более десяти лет назад. Подросток, который громко смеялся над его "предсмертной запиской". Подросток, который пришел, забрал из его рук и выкинул обломок металлической трубы, а потом нес его, маленького, на руках до дома. Объятия, пропитанные запахом мази от синяков и сигаретным дымом, и глубокие шрамы по всему телу посреди ночи в гостинице в чужом городе... Равнодушный, жестокий, нежный, встревоженный, сердитый, беспомощный... он знал все выражения лица этого человека. Банкет начался с многочисленных тостов, все были расслаблены и счастливы, как будто испытали облегчение. У Вэй Чжиюаня не было аппетита - он увидел ту девушку с фотографии. Вживую она казалась намного красивее, чем на фото. Стоя рядом с Сань Паном, она робко улыбалась и застенчиво поглядывала на Вэй Цяня, в смущении опуская голову. Это же точно она? Вэй Чжиюань был не дурак, он уже давно понял, что у этой девушки с гэ еще ничего нет, а Сань Пан, наверняка, просто намеренно провоцировал его... Но что с того? Они могут начать встречаться прямо сейчас, не так ли? Вэй Чжиюань ничего не ел, он просто вливал вино в пустой желудок, ощущая вкус алкоголя и устало размышляя: может ему стоит сдаться? По его представлению, он мог получить и добиться всего, чего не пожелает, но сейчас по его высокомерию был нанесен сокрушительный удар. Вэй Цянь не понимал, хотел ли он показать Сань Пану "свое лицо" или от чистого сердца, но в тот вечер он вел себя перед Фэн Нин как настоящий галантный ухажер. Сань Пан посмотрел на них, болтающих и смеющихся, и ушел со спокойным выражением на лице, чувствуя себя так, словно камень упал с сердца. Вэй Чжиюань закрыл глаза, чувствуя в душе постоянные колебания то в одну, то в другую сторону. И, наконец, одна чаша весов перевесила вторую. Он подумал: "Все, я сдаюсь". Затем целый стакан алкогольного напитка одним глотком влился в его горло, обжигая до самого желудка, а все, что осталось на кончике языка - это горечь. Только когда банкет закончился, Вэй Цянь смог освободиться от остальных и нашел Вэй Чжиюаня под присмотром секретаря. От Вэй Чжиюаня воняло алкоголем, он был настолько пьян, что даже взгляд не мог ни на чем сфокусировать. Вэй Цяню ничего не оставалось, как поднять его самому: "Ты, засранец, решил так напиться, потому что никто за тобой не присматривает?" Вэй Чжиюань посмотрел на него глупым влюбленным взглядом, не говоря ни слова, и послушно встал, опираясь на руку дагэ. Вэй Цянь помог ему дойти до кабинета, усадил в кресло и налил чашку травяного чая: "Проснись и выпей это, а потом пойдем домой". Говоря это, он небрежно скинул свой пиджак, так как понимал, что потом наденет пальто. Вэй Чжиюань тихо произнес: "Гэээ..." Вэй Цянь ослабил галстук на шее, из-за которого чувствовал себя немного неудобно, и небрежно ответил: "А?" "Он скоро будет принадлежать кому-то другому, - с отчаянием подумал Вэй Чжиюань. - Я сдался, а он до сих пор так и не узнал..." И вновь слова секретаря странно зазвучали в ушах. Скажи ему своим голосом... скажи ему... Вэй Цянь заметил, что парень уже давно не издает ни звука, и подумал, что пьяный кот уже уснул. Его галстук был наполовину ослаблен, а несколько пальцев еще держались за петлю на шее. Он стоял вполоборота и хотел повернуть голову, чтобы посмотреть на Вэй Чжиюаня, когда его вдруг резко и неожиданно отбросило в сторону телом человека, который подскочил, сделав несколько шагов, заставил попятиться и прижал его прямо к стене. "Дагэ..." Этот человек крепко прижался к нему и, словно в бреду, еще раз позвал его. И прежде чем Вэй Цянь успел отреагировать на происходящее, его галстук, который все еще болтался на воротнике, внезапно грубо натянулся, и горячие губы накрыли собой все вопросы, которые он не успел задать. Отчаянные и яростные, они в мгновение ока с легкостью поглотили и заполнили собой каждый уголок его рта. В голове у Вэй Цяня была пустота. В этот момент он лишь чувствовал запах алкоголя, исходящий от этого человека. Запах был настолько сильным и резким, что не описать словами. В этот момент дверь в кабинет Вэй Цяня открылась, и этот звук заставил Вэй Цяня, наконец, прийти в себя. Он стремительным ударом отшвырнул Вэй Чжиюаня в сторону. В дверях застыл ошеломленный Лао Сюн. Вэй Чжиюань зашатался и упал назад, ударившись спиной о стол Вэй Цяня. Папки с документами на столе зашатались и упали. Вэй Чжиюань медленно сползал вниз, как по грязи. Он почувствовал сильный удар в челюсть. Губы были разбиты, порезавшись о зубы. В нос ударил резкий запах крови, а перед глазами засверкали звезды. Лао Сюн быстро среагировал, он тут же развернулся и запер дверь. Затем подбежал и схватил Вэй Цяня за кулак, который собирался нанести новый удар. "Цянь-эр!" Лао Сюн толкнул Вэй Цяня плечом, оттащил его в сторону и прошептал ему на ухо: "Стой. Только не здесь!" Вэй Цянь почувствовал, как виски непрерывно пульсируют в уголках его глаз. Когда он выпрямился, то перед глазами у него потемнело, а лицо внезапно стало бледным. Вэй Чжиюань разозлил его до такой степени, что он почувствовал как острые шипы пронзительно колят его под ребра. Лао Сюн с силой усадил его в кресло, практически вдавив в него, затем, нахмурившись, взглянул на Вэй Чжиюаня. Он наклонился к нему и спросил: "Ты ведь ударился затылком, не так ли? Сможешь встать?" Вэй Чжиюань отказался от протянутой ему руки и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он уже протрезвел от вина, но не хотел ни думать, ни говорить, и просто молча замер на месте. Вэй Цяню потребовалось много времени, чтобы снова прийти в себя и восстановить дыхание. Он не хотел объяснять Лао Сюну, что произошло. Да, он и сам этого не понимал. Поэтому, просто притворился спокойным и спросил: "Зачем ты меня искал?" Лао Сюн посмотрел на царящий вокруг хаос, вздохнул, наклонился, чтобы поднять папку, которую уронил Вэй Чжиюань, немного помолчал и тихо сказал: "Цянь-эр, я хочу уехать". Вэй Цянь: "Что?" "Я хочу увести Чэнь Лу отсюда, - тихо сказал Старый Медведь. - Если я уйду, то моя доля может перейти третьему лицу. Если ты готов принять ее, то я согласен. Если нет, то я передам ее кому-нибудь другому". Вэй Цянь глубоко вздохнул: "Это окончательное решение?" Лао Сюн: "Да". Вэй Цянь долго молчал, наконец он закрыл глаза и осторожно потер виски: "Хорошо, я согласен". Лао Сюн кивнул ему, не собираясь больше задерживаться, повернулся и ушел. Перед уходом он бросил глубокий взгляд на Вэй Чжиюаня, стоявшего в тени, и неопределенно вздохнул: "Я вызову тебе такси". Однако в ту ночь, как оказалось, происходило нечто большее, чем эти странные события. После того как Вэй Чжиюань ушел, Сяобао вернулась домой. Она проследила, чтобы бабушка Сун поела и приняла лекарство, а затем поспешила в школу на вечерние занятия. Бабушка Сун, как обычно, проводила ее до двери и дала напутствие, чтобы она была осторожна по дороге. В этот момент старушка вдруг почувствовала какое-то тепло между ног, но не обратила на это внимание. Зато Сяобао случайно заметила: "А, бабушка, почему у тебя мокрые штаны?" Бабушка Сун склонила голову, и была словно "молнией поражена". Она была и шокирована и смущена одновременно, обнаружив, что у нее случилось недержание мочи. Сяобао сразу догадалась, что произошло. Она быстро отложил рюкзак в сторону и засучила рукава, чтобы помочь ей сменить штаны: "Сначала я помогу тебе..." Бабушка Сун в панике сделала шаг назад. "Бабушка, не двигайся, я помогу тебе сменить штаны". "Не нужно!" - бабушка Сун была не в состоянии говорить внятно, но эти слова она практически прокричала, чтобы остановить ее. Сяобао никогда раньше не слышала от нее такого печального и пронзительного тона и на мгновение остолбенела. Бабушка Сун дрожа сказала: "Ты... ты иди... иди... в школу, иди... иди... куда нужно". Сяобао: "Бабушка..." Сун Лао Тай, пошатываясь, одной рукой опиралась о стену, в другой держала трость и замахала ею: "Иди!" Сяобао на мгновение замешкалась: "Так ты точно сможешь сделать это сама?" Бабушка снова крикнула: "Иди!" Сяобао: "Хорошо, хорошо, я ухожу. Ты... все в порядке, успокойся, я постираю твои штаны позже, когда вернусь... Не волнуйся и не торопись, я скоро вернусь, скоро" Бабушка Сун грубо прогнала Сяобао, ощущая себя так, словно ей вырвали позвоночник. Ей потребовалось более получаса, чтобы, вспотев, снять мокрые штаны и надеть сухие. Чувствуя запах мочи ей хотелось плакать от отчаяния, но глаза так и оставались сухими. Более десяти лет назад она приехала в этот город, собирая бутылки по дороге. В то время она была бедной, но с чувством собственного достоинства. Она и представить себе не могла, что однажды окажется в таком жалком состоянии. Сун Лао Тай почти физически ощущала, что она больше не человек. И в этот момент раздался стук в дверь. Бабушка Сун долго не отвечала, пока снаружи не раздался голос мамы Ма Цзы: "Лао цзецзе, ты спишь?" Сун Лао Тай подошла и открыла ей дверь. Она увидела маму Ма Цзы, сидящую в переносном инвалидном кресле-каталке и держащую костыль в одной руке. С собой она взяла только бутылку с водой и карту. "Лао цзецзе, - произнесла мама Ма Цзы,- я ухожу, пока их здесь нет. Если я не уйду сейчас, то погода потеплеет, и мне придется ждать до следующего года". В теплую погоду бездомным людям не так то легко умирать. "Я прощаюсь с тобой", - сказав это она кое-как докатила инвалидное кресло до лифта. В этот момент бабушка Сун вдруг крикнула ей: "Тетя Сяобао!" Мама Ма Цзы обернулась. Губы бабушки Сун какое-то время дрожали, и она долго молчала. Она словно в мгновение ока торопливо вспоминала свою жизнь. В этой жизни страдания и бедность были с ней, закаляя ее тело и закаляя ее сердце, которому приходилось намного труднее, чем ее телу. Она много работала с утра до ночи, и редко была счастлива. Но в ней была какая-то жизненная сила, подобная энергии. Ее упрямство было таким сильным, что она никогда не сдавалась. Но... больше у нее нет сил и жизненной энергии. Она была прилично одета и сыта, в доме постоянно был работник с почасовой оплатой, который присматривал за ней. И у нее была красивая взрослая внучка. Она живет жизнью в изобилии, вокруг нее распускается много цветов, но это лишь приводит ее в еще большее отчаяние. Что такое отчаяние? Это не сотни тысяч гор перед тобой, а потеря собственных ног. "Я бесполезна", — думала она. Каждый раз, когда она хотела что-то сделать или помочь, члены ее семьи приходили и отталкивали ее со словами: "Оставь, не нужно, мы сами". А у нее было ощущение, что ей отвешивают пощечину. И больно от этого было точно также как от пощечины. Снова и снова она чувствовала смрад от разложения, исходящий от ее собственной затянувшейся жизни. Мама Ма Цзы и бабушка Сун долго смотрели друг на друга в пустом коридоре, и бабушка Сун, наконец, произнесла то, что было у нее на сердце: "Я... я пойду с тобой....я пойду с тобой... я пойду с тобой". Мама Ма Цзы, казалось, давно ожидала этого и без всякого удивления произнесла: "Тогда пойдем". Так, холодной ночью, когда вот-вот должен был пойти снег, обе женщины рука об руку вышли из дома и скрылись из виду. И больше уже никогда не вернулись назад. Сун Лао Тай когда то приехала перед Праздником середины осени, а ушла ранней весной, забрав с собой остатки гордости и достоинства. "По крайней мере, я знаю несколько иероглифов и смогла написать прощальную записку", - уже в дороге сообщила бабушке Сун мама Ма Цзы. Бабушка Сун спросила: "А что именно ты написала в письме?" "Я написала - "Я не умерла, я просто ушла". Я не умер, я просто ушел. Это не прощание, это просто разлука. Боль и счастье не приносит жизнь, их не может устранить смерть. Только сумерки прекрасны и величественны. <Хай Цзы> <秋日黄昏 (Qiū rì huánghūn) Осенние сумерки> _____________________________________________________ Примечание: В интернет-версии на сайте jjwxc, где была опубликована новелла, Прист первоначально не описывала последние мысли Сун Лао Тай, но в печатной версии она их добавила. Комментарии: Помните, что каждая из 3 книг названа в честь 3 фаз Метаморфозы, которая является теорией философа Фридриха Ницше. "Так говорил Заратустра": Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев. Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его. Что есть тяжесть? -- вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы хорошенько навьючили его. Что есть трудное? -- так вопрошает выносливый дух; скажите, герои, чтобы взял я это на себя и радовался силе своей. Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню. Но в самой уединенной пустыне совершается второе превращение: здесь львом становится дух, свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне. Своего последнего господина ищет он себе здесь: врагом хочет он стать ему, и своему последнему богу, ради победы он хочет бороться с великим драконом. Кто же этот великий дракон, которого дух не хочет более называть господином и богом? "Ты должен" называется великий дракон. Но дух льва говорит "я хочу". Чешуйчатый зверь "ты должен", искрясь золотыми искрами, лежит ему на дороге, и на каждой чешуе его блестит, как золото, "ты должен!" Тысячелетние ценности блестят на этих чешуях, и так говорит сильнейший из всех драконов: "Ценности всех вещей блестят на мне". "Все ценности уже созданы, и каждая созданная ценность - это я. Поистине, "я хочу" не должно более существовать!" Так говорит дракон. Братья мои, к чему нужен лев в человеческом духе? Чему не удовлетворяет вьючный зверь, воздержный и почтительный? Создавать новые ценности - этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания - это может сила льва. Как свою святыню, любил он когда-то "ты должен"; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи. Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный лев должен стать еще ребенком? Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения. Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир.
