С тобой я могу дышать под водой

      Сдерживать зевоту сложно, но за годы работы в этой компании Хонджун уже научился мастерски с ней бороться. А вот понимание, почему технический директор так любит назначать планёрки сразу после обеда, до сих пор не пришло. Лично его мозговой функционал сильно ограничен, потому что основные ресурсы организма направлены на переваривание пулькоги, которое мама положила им с Сонхва в один из тех многочисленных контейнеров.       Пока директор монотонным голосом вещает на тему, которая Хонджуна никак не касается, он мысленно возвращается в минувшие выходные, проведённые с Сонхва в Аняне. Их поездка началась с волнения на грани паники, неловких взглядов на пороге родительского дома и искреннего восторга мамы от коробки печенья, приготовленного Сонхва в подарок. Потом — небольшая экскурсия по дому, разглядывание семейных фотографий в рамках и старых блокнотов с рисунками. Кульминацией вечера стал старательно приготовленный мамой ужин. Хонджун сейчас и не вспомнит, чего было больше: любопытства к персоне Сонхва, неловких историй из детства, комплиментов блюдам или моментов, когда белая папина рубашка оказывалась в опасной близости к тому, чтобы быть перепачканной кимчи.       Улыбку, навеянную этими воспоминаниями, сдержать ещё сложнее, чем зевоту, поэтому Хонджун старается хоть немного вслушаться в слова директора. Что-то дельное всё же получается вычленить: заказчик в начале следующей недели пришлёт кучу правок, которые необходимо будет внести как можно скорее.       — Нам очень важно продать проект этого комплекса до конца второго квартала. Инженер Ким, я на вас рассчитываю.       — Будет сделано, директор Хван, — спокойно отвечает Хонджун.       Он предполагал, что ещё не раз придётся помотать нервы с этим проектом. В небольших корректировках нет ничего страшного, но из-за того, что заказчику понадобится ещё неделя на подготовку правок, в голову Хонджуна закрадывается мысль, что придётся переделывать абсолютно всё. Он спешит от неё отмахнуться — успеет ещё понервничать, когда получит «‎письмо счастья», а пока вновь возвращается к более приятным переживаниям.       О важности этого знакомства ни Хонджун, ни Сонхва не говорили вслух, просто крепче сплетали пальцы рук и дарили друг другу нежные взгляды всю дорогу до Аняна. Все страхи растворились без остатка в полумраке гостиной, в которую после ужина все переместились для просмотра вечернего шоу. Пока Хонджун с папой уплетали привезённые печенья, мама и Сонхва пытались угадать пропущенные слова в песнях. И как бы Хонджун не старался вникнуть в происходящее на экране, внимание раз за разом возвращалось к очерченному свечением телевизора профилю Сонхва.       Хонджун на мгновение прикрывает веки, чтобы снова увидеть то расслабленное и озарённое искренней радостью лицо. Ему настолько сильно хочется запечатлеть воспоминания о дне, который был полон любви и семейного тепла, что он начинает бездумно выводить на развороте рабочего блокнота линии мягких локонов Сонхва. Художественный порыв вовремя прерывается — не хочется оставлять нечто настолько личное и прекрасное рядом с пометками, которые совсем скоро будут вызывать раздражение.       Такие образы нужно хранить на других страницах.       Не теряя ни минуты после планёрки, Хонджун спешит к своему рабочему месту. Из сумки он достаёт новенький скетчбук — купленный вчера в художественном магазине, в который они с Сонхва заглянули по пути к станции. Плотно сбитый блокнот небольшого формата в красной обложке — идеальное место для всех идей, которые Хонджун теперь не боится переносить на бумагу.       Усевшись поудобнее, он для вида открывает на компьютере одну из схем, чтобы после со спокойной душой снять магазинную плёнку и раскрыть блокнот на первой странице. Её безупречная белизна — символ окончания борьбы Хонджуна с его внутренним творцом.       Страх чистого листа заставляет его чуть ли не с закрытыми глазами провести первую осевую линию. Стоит графиту скользнуть по бумаге впервые, как остальные оси, окружности и линии начинают быстро заполнять пространство. Художественный порыв подстёгивает динамичная песня заевшая в голове ещё с субботы, есть в ней нечто, способное заставить серый графит засиять всеми цветами радуги.       От помутнения рассудка в момент прорисовки контура пухлых губ, Хонджуна спасает уведомление о новом сообщении. от: Хва✧ 16:11 Как работа работается?       Хонджун уже открывает камеру, чтобы показать, чем он занимается вместо работы, но решает увидеть реакцию Сонхва вживую.

кому: Хва✧ 16:12

Еле-еле

(--_--)

А у тебя как?

от: Хва✧ 16:13 Ну… Так работается, что собираюсь отвести Сана на терапию к Уёну Присоединишься?

кому: Хва✧ 16:13

(o_O)

Что случилось?

от: Хва✧ 16:14 Он уже второй час с Минги пытается свести «‎Turbulence» И судя по звукам, которые оттуда доносятся… Так себе у них получается

кому: Хва✧ 16:15

А

Оу

Понял

Да, я с вами

от: Хва✧ 16:15 ♡ ～('▽^人)

кому: Хва✧ 16:16

♡(>ᴗ•)

Вы во сколько заканчиваете?

от: Хва✧ 16:17 В пол шестого где-то

кому: Хва✧ 16:18

Окей

К сожалению, у меня рабочий день всё ещё до шести

Поэтому предлагаю встретиться на месте

от: Хва✧ 16:18 Хорошо До встречи ♡

кому: Хва✧ 16:19

До встречи, Хва-я

♡

      Перед тем как заблокировать и отложить телефон, Хонджун смотрит на время — до конца рабочего дня ещё далеко. Как бы ни хотелось провести это время за рисованием, всё же нужно немного поработать, но, прежде чем убрать скетчбук обратно в сумку, он всё же добавляет пару штрихов на губы, по которым успел невообразимо соскучиться.

***

      — А вот и Хонджун-хён!       Задорный голос Уёна, настигает у самых дверей и вызывает тёплую улыбку, которую Хонджун тут же дарит обернувшимся к нему Сонхва и Сану. И если первый отвечает столь же приветливо, то от старательно натянутых губ второго становится как-то не по себе.       Повесив пальто на вешалку, Хонджун подмечает, что людей в баре куда больше обычного — видимо, у многих этот понедельник выдался сложным.       — Хонджун-хён, «Халазия» и курочка? — спрашивает Уён, пока тот, чмокнув Сонхва в щёку, усаживается на соседний стул.       — «Халазия» и курочка, — кивает тот.       Хонджун окидывает беглым взглядом барную стойку: за то время, что его не было, Сонхва уже успел почти съесть свои битые огурцы и опустошить наполовину стакан с коктейлем, а вот у Сана что-то и курица, и напиток идут туго. Похоже, сведение трека вместе с Минги нанесло ему непоправимую душевную травму.       — Субин, ещё одну порцию курочки, пожалуйста! — кричит Уён в сторону кухни.       — Субин? — интересуется Хонджун. — Разве вместо Ёнджуна не Бомгю теперь?       — Это падаван, которого Уён обучает себе на смену, — отвечает Сонхва.       — Не ученик, а золото, хён! — деловито добавляет бармен, не отрывая внимания от шейкера, в который наливает составляющие будущего коктейля. — Оставляю вас в надёжных руках!       — Как бы мы не были рады тому, как всё повернулось… — На губах Сонхва появляется грустная улыбка. — Всё же без тебя это место будет совсем другим.       Меланхоличность его слов быстро находит отклик в тяжелых вздохах и опущенных взглядах Хонджуна и Сана, но пребывать в таком состоянии им долго не дают.       — Эй! Что началось такое? — Мультяшная мимика Уёна отражает всю степень его недовольства. — Быстренько убрали эти вот странные выражения с лиц! А ты, Сонхва-хён, вообще-то не закончил рассказывать про то, как вы съездили в Анян.       — Ах, точно… — тихо усмехается Сонхва.       Упоминание прекрасных выходных заставляет Хонджуна взбодриться.       — О! А на каком месте ты остановился? — спрашивает он.       — На том, как я нагло присвоил расписанную тобой джинсовку и пару футболок, — с гордостью заявляет Сонхва.       — А я намекнул хёну, чтобы он намекнул тебе, что мы с Сан-и были бы не против заказать у тебя парные футболки или джинсовки. Да, Сан-и?       Уён игриво щиплет того за нос, благодаря чему улыбка Сана наконец становится намного естественнее и мягче.       — Да, это было бы круто, — отвечает Сан, не сводя влюблённого взгляда со своего парня. — Но только если Хонджун-хён сможет, это же сколько времени нужно.       Хонджун понятия не имеет, что у того в стакане, но, судя по пылающему румянцу на щеках, тот уже достаточно пьян. Хотя не стоит исключать, что Сана сочетание «‎Уён и газировка» пьянит намного сильнее, чем соджу со спрайтом.       — У меня сейчас планируется очередная запара на работе, но… — задумчиво тянет тот. — К тому времени, когда вы будете отмечать сто дней, я точно успею.       Услышав это, Уён начинает фонтанировать всевозможными идеями дизайна, каждую из которых Сан встречает искрящимся обожанием взглядом. Искры — то, что подходит этим двоим невообразимо сильно. Хонджуну практически удаётся ухватиться за родившийся экспромтом образ, но отвлекается на чужой голос, рокочущий на ухо:       — А можно мне кастомную джинсовку на наши сто дней?       В глазах Сонхва хмельное мерцание, захватывающее в плен мгновенно, а Хонджун и не пытается избежать этого заточения.       — Можно… — шепчет в ответ. — Для тебя хоть кастомную звезду с неба.       Их лица так близко друг к другу, что они практически соприкасаются носами. Так хочется сократить это расстояние и почувствовать сладость коктейля на чужих губах, но вокруг слишком много людей, чтобы насладиться моментом так, как оба любят.       — А вот и курочка!       Незнакомый голос заставляет границы мира Хонджуна снова расшириться до реальных пределов, впустить в них не только Уёна и Сана, но и высокого худощавого парня, который ставит перед ним тарелку с ароматной курочкой.       — Приятного аппетита!       Улыбка, с которой новый бармен говорит это, кажется, Хонджуну знакомой, но вспомнить, почему именно, он не может.       — Сонбэ, — обращается тот к старшему коллеге. — А что это за коктейль такой красивый?       — А это, мой дорогой хубэ, «Халазия»! — сообщает Уён с особой гордостью, украшая бокал апельсиновой долькой. — Создан в соавторстве вот с этими прекрасными хёнами. Я тебя попозже научу его делать, не переживай, как и секретный «Баунси».       — Секретный? — Субин забавно хмурится. — Это как?       — Всё потом, хубэ! А сейчас пойди и прими заказ вон за тем столиком.       Наблюдать за тем, как Уён взволнованно смотрит вслед своему ученику, слишком умилительно, поэтому Хонджун не может удержаться от комментария:       — Уён-а, ты уверен, что хочешь стать айдолом? Тебе так идёт роль тренера или наставника. Может, учитель танцев?       — Ну… Не все трейни дебютируют, поэтому можно использовать твою идею как запасной план. — Подмигнув, Уён ставит перед ним коктейль. — Кстати, дорогие мои постоянные посетители, у меня в субботу последняя смена, поэтому я жду вас в полном составе на своих местах!       — Ох, чёрт, суббота! — стонет Сан, пряча лицо в ладонях.       — Я что-то не понял… — рассеянно хлопает глазами бармен. — Ты уже успел забыть?       — Не в этом дело, — отвечает Сонхва. — Мы обязательно придём, просто… Юнхо, Ёсан и Минги снова придут записывать партии и заново сводить трек, поэтому мы можем сильно задержаться.       — А они разве не на утро записаны? — хмурится Уён.       — На утро, — подтверждает Сонхва. — Но–       Договорить ему не даёт Сан:       — Но если будет то же самое, что было сегодня, то мы рискуем проторчать там до ночи!       — И вообще никак нельзя позаписываться часов до пяти, а потом прийти сюда?       Настроение Уёна заметно ухудшается, и по взгляду Сана Хонджун понимает, что тому тяжело на это смотреть.       — Вообще-то можно… — вдруг заявляет Сан. — Если кое-кто перестанет делать вид, что его это не касается.       Расслабленная игривость Сонхва мгновенно сменяется напряжением. Хонджун понимает это по его ссутулившимся плечам и по взгляду, намеренно избегающего друга, сидящего рядом.       — Хён, ну перестань! — в хмельном тоне Сана проскальзывает раздражение. — Ты же прекрасно знаешь, что нужно сделать, чтобы эта грёбаная песня зазвучала, но продолжаешь играть в великого слепого! Или глухого…       — Сан, я администратор и в это дело лезть не бу–       — Вот опять ты за своё! Хонджун-хён, ну хоть ты скажи ему, что глупо вот так отнекиваться! Он там себе уже давно всё по партиям разложил и собрал в идеальную композицию, но какого-то хрена продолжает ломаться!       Как бы Хонджун не старался поймать взгляд Сонхва, тот, прекрасно понимая, что сторонников его позиции среди присутствующих нет, принял глухую оборону и теперь безучастно потягивает из трубочки коктейль. Каким бы Сонхва не был порой самоуверенным и дерзким, сейчас речь о самой уязвимой стороне его личности. Старой ране, что до сих пор кровоточит. Она слишком обширна — его собственных ладоней не хватает, чтобы её прикрыть от чужих глаз, поэтому Хонджун решает задействовать свои.       — Сан, я понимаю, что из тебя сегодня все соки выжили, но если Сонхва говорит, что ничем не может помочь, то разве стоит на него наседать? — Он аккуратно поглаживает ладонью обтянутую тонким пуловером спину парня. — Не думаю, что красивые песни получаются из-под палки.       — И он туда же! — Сан звонко ударяет себя по лбу. — Уён-а, ты же говорил, что любовь должна будет хёна на нужный путь наставить, а получилось, что он союзника приобрёл.       — Ну, собственно, любовь и так работает. — Пожимает плечами бармен. — Вообще, если бы и Хонджун-хён на него сейчас набросился, то я бы его полотенцем огрел.       Пока Уён успокаивает продолжающего бухтеть Сана, Хонджун чувствует прохладу чужих пальцев, переплетающихся с его собственными. Сонхва так и смотрит куда-то на дно бокала, но теперь в чертах его лица нет того напряжения.       — Сонбэ! — Вдруг рядом появляется встревоженный Субин. — Там какие-то девушки говорят, что у нас есть караоке. Я им сказал, что у нас такого нет, а они на это попросили включить им какую-то песню Girls' Generation.       — Ох, хубэ… — Уён с улыбкой качает головой. — Сейчас наш мастер проводов и микрофонов включит им Girls' Generation. Да, Сан-и?       — Если мне потом дадут спеть песню из «Величайшего шоумена»! — бурчит тот.       — Да хоть Бритни Спирс, милый!       — Не хочу Бритни Спирс!       — Я хочу Бритни Спирс! — внезапно объявляет Сонхва.       — Хонджун-хён, тогда на тебе Бейонсе или Мадонна, выбирай. — С усмешкой подмигивает ему Уён.       — Если только дуэтом с тобой.       Вся неловкость тонет в заливистом смехе, наполняющем небольшой бар, а череда песен заставляет забыть о неприятной теме и ненадолго потеряться в калейдоскопе мелодий.

***

      Нежелание Хонджуна размыкать тёплые объятия приводит к решению остаться сегодня ночевать у Сонхва. Выпито было совсем немного, но атмосфера вечера и тактильный голод кружат голову куда сильнее алкоголя. В лифте они наконец позволяют себе касаться друг друга так, как хотелось с момента встречи: жмутся ближе, целуются несдержанно, оттягивая волосы, и сладко выдыхают милые глупости в самые губы.       Когда двери лифта открываются на нужном этаже, приходится отстраниться в надежде продолжить за закрытыми дверьми, но стоит им ввалиться в прихожую и включить свет, как оба жутко кривятся из-за яркости потолочной лампы. Хонджуну удаётся проморгаться первым и сразу зайтись в приступе смеха: слишком уморительная гримаса сейчас красуется на лице напротив.       Сонхва сначала теряется, но быстро подхватывает смешинку, и вот уже оба сгибаются, держась за животы.       — Мда-а-а, нам по пять лет? — выдавливает наконец тот, смахивая с ресниц смешливые слёзы.       — А это разве плохо? — продолжает хихикать Хонджун, путаясь в рукавах пальто, которое уже хочет снять.       — Нет. Мне всё нравится.       Сонхва тоже пытается раздеться, но коварные пуговицы постоянно выскальзывают из пальцев. Кое-как пристроив своё пальто на вешалку, Хонджун присаживается перед ним и, аккуратно отодвинув чужие руки, начинает одну за другой расстёгивать злосчастные пуговицы. Когда с ними покончено, он принимается неуклюже стаскивать сначала один рукав, а потом второй, пока Сонхва с улыбкой на губах — слишком тёплой для такой глупой ситуации — наблюдает за его стараниями.       Как только второе пальто занимает своё место на вешалке, Хонджун получает награду — нежный поцелуй. Такой невинный, что даже как-то неловко его углублять или задерживать дольше, чем на мгновение.       — Воды? — спрашивает Сонхва полушёпотом.       — Да, пожалуйста.       Хонджун кивает активно, словно пытается хоть немного прийти в себя после дурманящей близости. Комната начинает слегка плыть, а силуэт Сонхва сначала отдаляется, а затем совсем пропадает в глубине квартиры. Хонджун фокусирует взгляд на рисунке ламината, но вместо этого обнаруживает, что его сумка валяется на полу посередине прихожей. Желая убрать препятствие, о которое сам же рискует споткнуться, он резко наклоняется и сразу теряет равновесие. Вместо того чтобы поднять сумку, Хонджун пинает её в темноту ванрума и, услышав, что из неё что-то вывалилось, рефлекторно зажмуривает глаза.       — Я пропустил открытие футбольного матча?       Отдав ему стакан с прохладной водой, Сонхва возвращается к отфутболенной сумке.       — О, ты его сегодня брал с собой?       Приглядевшись, Хонджун понимает, что тот говорит о его новеньком скетчбуке, который теперь валяется раскрытый на полу.       — Угу, — гудит он, жадно глотая воду.       Сонхва аккуратно поднимает с пола блокнот и уже собирается закрыть и убрать обратно, но, похоже, успевает зацепиться взглядом за первую страницу.       — Это тоже я? — спрашивает тот, робко улыбаясь.       — Я же говорил, что хотел бы, чтобы ты был на каждом рисунке.       Сонхва ничего на это не отвечает — прячет смущение, вглядываясь в карандашный скетч, а Хонджун так и стоит в прихожей, зачарованно наблюдая за тем, как свет, которому удаётся дотянуться до застывшего в полумраке комнаты парня, очерчивает его профиль, скулы и усиливает тени от опущенных ресниц.       Повинуясь стихийному порыву, Хонджун ставит стакан на ближайшую устойчивую поверхность и подходит к Сонхва.       — Хэй, — растерянно выдыхает тот. — Ты чего?       — Прошу, Хва-я, доверься.       Хонджун забирает из его рук скетчбук и, сунув его подмышку, принимается стягивать с него пуловер.       — Кажется, это вдохновение, — шепчет он, наблюдая, как спешит скользнуть свет по изгибу ключиц.       Отбросив пуловер в сторону дивана, Хонджун выдвигает стул из-за обеденного стола так, чтобы поймать больше света, и усаживает на него Сонхва.       То, с какой готовностью тот принял просьбу довериться, вызывает приятное чувство дежавю. Расслабленное и податливое тело позволяет выдумать любую позу, и в другой раз можно было бы действительно придумать нечто замысловатое, но сейчас хочется уделить внимание не положению тела, а непостижимой красоте линий, рожденных на стыке света и тени.       От Сонхва и в повседневности тяжело оторвать взгляд, но сейчас это будет равносильно кощунству. Такое высокопарное сравнение отзывается в памяти строчками из одной песни:

«‎Я вижу ангела! Слезы наворачиваются, чувства бьют через край. Аллилуйя!»

      У его ангела в глазах непроглядная тьма. Она затягивает, а Хонджун не сопротивляется, поэтому карандаш внутри сумки приходится искать наощупь. По ухмылке, скользнувшей по губам Сонхва, он понимает, что выглядит сейчас до ужаса нелепо, но ему безразлична собственная несуразность, когда на кону возможность запечатлеть чужое великолепие.

      «Ты даришь мне больше, чем просто восхищение. Заставляешь меня петь, словно молитву. Ты заставляешь меня петь «аллилуйя"»

            Хонджун садится на пол и понимает, что всё же придётся перевести взгляд на страницы скетчбука. Опущенные ресницы — немое разрешение провести первые вспомогательные линии. И он, не медля ни секунды, начинает самозабвенно выводить очертания силуэта.       Танец карандаша на бумаге не прекращается даже в момент, когда Хонджун бросает беглый взгляд на натурщика. Длинные линии и короткие штрихи в местах, где тени особенно глубокие, вторят музыке, которая так внезапно, но очень кстати пришла на ум. Хонджун потом обязательно напоёт её Сонхва, чтобы тот сказал чья это песня. И постарается запомнить и название, и исполнителя, хоть раньше особо не утруждал себя подобным.       «Враг для женщин, цель для мужчин, непреодолимая стена, священное совершенство!»       Хонджун смотрит в графитовые зрачки, совершенно теряя связь с реальностью. И тогда ориентиром становится тихое «‎спасибо», чудом прорвавшееся через преграду творческого помешательства.       — А? — рассеянно произносит Хонджун.       — Спасибо, Джун-а, — повторяет Сонхва с лёгкой улыбкой.       — За что?       — За то, что заступился, когда Сан заговорил про помощь с песней… — Его голос становится глуше. — Я же знаю, что ты разделяешь его мнение и–       — Хва-я, — ласково произносит Хонджун. — В этом вопросе важно только твоё мнение.       Опустив скетчбук на колени, он продолжает:       — Тем более я, в отличие от Сана, знаю причину. Да, мою уверенность в твоём таланте она не уменьшила, но и она же не даёт на тебя давить. Поэтому… Обещаю, что буду на твоей стороне до тех пор, пока ты сам её не сменишь.       Сонхва в ответ благодарно улыбается. Слова сейчас будут лишними, и оба это понимают. И до того, как смущение парализует разум, Хонджун снова опускает взгляд в скетчбук и с нажимом очерчивает контуры худых рук. Стоит карандашу скользнуть по линиям шеи, как внутри снова пробуждается голод, который не удалось утолить поцелуями в лифте. Кончики пальцев начинает жечь от желания прикоснуться к проступающим под кожей контурам, которые так красиво выделяет свет, но вместо этого он крепче сжимает карандаш. Хонджун пытается по памяти выделить все остальные тени — боится пропасть, если снова поднимет взгляд.       Он вспоминает о дуальности своего ангела, лишь когда скетчбук выскальзывает из его рук, а губы опаляет чужое дыхание. Неожиданность столь близкого присутствия заставляет Хонджуна невольно отстраниться. Поглощённый не только вдохновением, но и внезапно вспыхнувшим желанием, он даже не услышал, как Сонхва сполз со стула и теперь стоит перед ним на четвереньках. Сейчас теней на его лице намного больше — все лучи света прикованы к ровной спине, — а Хонджун прекрасно знает, что именно тени стирают все ангельские черты и выпускают на волю ипостась, которую принято воспевать в более смелых и провокационных работах.       — Хва-я?       Хонджун не до конца понимает, ответ на какой вопрос хочет услышать, поэтому продолжает смотреть в звездные бездны глаз, надеясь, что в его собственных Сонхва поймёт всё сам. Кажется, у того действительно получается разглядеть и наконец дать тягучий и глубокий ответ с привкусом алкоголя и апельсина.       Теперь настаёт очередь Хонджуна довериться и позволить себя уложить на спину. Ворс мягкого ковра щекочет шею, но мысли об этом улетучивается, когда пальцы наконец касаются гладкой кожи. Теперь он прорисовывает каждую мышцу, которую чувствует подушечками пальцев, в своём воображении. Каждая их близость — шанс запомнить больше новых деталей.       Сонхва отстраняется, внезапная прохлада, пришедшая на смену его губам, заставляет Хонджуна распахнуть глаза: теперь свет очерчивает лишь возвышающийся над ним силуэт, давая фантазии самой дорисовать полуприкрытые глаза и покрасневшие от поцелуя губы. И лучше бы он даже не пытался это представить — невыносимое зрелище.       — У меня крышу сносит, когда ты так на меня смотришь, Джун-а. — Низкий голос Сонхва пробирает до мурашек. — С самой первой встречи. Мы даже не были знакомы, а ты уже смотрел так.       — Как? — шепчет Хонджун.       — Как на оживший шедевр.       — Так ведь… — Он коротко проводит языком по пересохшим губам. — Для меня ты — живое воплощение искусства.       — Раз так, то обещай не сводить с меня взгляд, — со всей серьёзностью произносит Сонхва.       — Если разрешишь, то я и во всех последующих жизнях с радостью продолжу так на тебя смотреть.       — Я, конечно, имел в виду немного другое… — Сонхва тихо смеётся, склонив голову вбок. — Но твой вариант мне тоже очень нравится.       — А что ты имел в виду?       Сонхва распрямляется во весь рост и протягивает ему руку:       — Идём.       Едва Хонджун успевает принять помощь и подняться на ноги, как его увлекают в новый чувственный поцелуй. С пуговицами его рубашки пальцы Сонхва справляются намного лучше, чем с теми, что на пальто, поэтому она очень скоро соскальзывает с плеч и летит на пол. От ремня, брюк и белья тот избавляет Хонджуна столь же быстро, но к своим прикоснуться не даёт — толкает на кровать.       — Ложись, Джун-и, — говорит Сонхва, включая стоящую на прикроватной тумбочке лампу.       Теперь Хонджуну удаётся разглядеть опасный блеск в глазах и понять, что это не просьба — приказ. И точно не последний.       Он повинуется, правда, позволяет себе немного вольности — приподнимает подушки так, чтобы было видно Сонхва. Судя по хищной улыбке, тому нравится нежелание Хонджуна терять его из виду. Сонхва неспешно расстёгивает ремень, джинсы, а затем снимает их вместе с бельём. В этом нет никакой наигранной сексуальности, лишь природная притягательность, заставляющая Хонджуна прикоснуться к своему возбуждённому члену.       Сонхва прячет лукавую улыбку, наклоняясь к тумбочке, чтобы вытащить оттуда смазку и презервативы и положить поближе. Закончив приготовления, он седлает бёдра Хонджуна и снова утягивает его в поцелуй. Больше не желая быть ведомым, Хонджун зарывается пальцами в волосы Сонхва и слегка оттягивает назад, предоставляя себе доступ к длинной шее. То, как сбивается его дыхание, когда губы жадно касаются чувствительной кожи, лишь распаляет возбуждение и побуждает расцеловать каждый миллиметр. Хонджун так и делает, время от времени возвращаясь к губам, а затем опускается к ключицам, которые в свете тусклой лампы выглядят мягче, но не менее притягательно. Он оставляет тёмное пятнышко засоса на месте только недавно сошедшего, и получает в награду сладкий стон, а затем ещё один и ещё. Удивлённый столь яркой реакцией, Хонджун слегка отстраняется и только теперь понимает, что её причиной является не он, а пальцы, которыми Сонхва уже старательно себя растягивает.       — Нетерпеливый, — выдыхает Хонджун прямо в приоткрытые от удовольствия губы.       — Я слишком хочу уже почувствовать тебя внутри.       Хонджун уже и сам сгорает от нетерпения, поэтому, не отрывая взгляда от лица Сонхва, наощупь находит презерватив, раскатывает его по члену и щедро смазывает.       — Ты готов? — шепчет он, касаясь губами шеи Сонхва.       — Мгм, — вырывается вместе с протяжным стоном.       Хонджун скользит ладонями по выразительному изгибу талии к бёдрам, чтобы притянуть Сонхва ближе.       — Вот сейчас пообещай не сводить с меня взгляд, — повторяет шёпотом тот.       — Обещаю.       Всю беспощадность просьбы Хонджун понимает, когда Сонхва начинает медленно опускаться на его член. Веки машинально прикрываются, призывая прочувствовать этот момент и насладиться ощущениями, которые дарят тепло и узость чужого тела, но уже поздно брать свои слова назад. Хонджун скользит взглядом по сверкающей от выступившего пота коже, приоткрытым в немом стоне губам, по излому бровей, который становится ещё выразительнее, стоит их бёдрам соприкоснуться. Сонхва хватает пары мгновений, чтобы окончательно привыкнуть к заполненности и начать двигаться. Темп его движений — новая пытка удовольствием, от которого закатываются глаза, но Хонджун вместо этого лишь сильнее впивается пальцами в упругие бёдра.       Чем внимательнее он ловит прерывистые вздохи и перемены в преображённых удовольствием чертах, тем сильнее по телу расползается обожание, близкое к одержимости. Сонхва, который вот так самозабвенно двигается на нём, — самый естественный из всех видов прекрасного. Совершенное искусство, к которому Хонджун хочет быть причастным, поэтому начинает толкаться навстречу, выбивая из лёгких Сонхва громкие и сладкие стоны.       Теперь глазам не даёт закрыться желание запечатлеть во всех подробностях момент экстаза, который Хонджун приближает, обхватывая истекающий предэякулятом член Сонхва. Это происходит неожиданно быстро — оргазм рассыпается миллионом ярких звёзд в черноте глаз, распахнутых от пробивающего током удовольствия. Хонджуну удаётся поймать лишь несколько мгновений этого волшебного момента, потому что спустя несколько быстрых толчков он всё же зажмуривается, не выдерживая силы, с которой на него обрушивается наслаждение.       Там, в темноте сомкнутых век, он видит отпечатавшийся навсегда образ того, кто был рождён, чтобы стать звездой, от которой будет невозможно оторвать взгляд ни в этой, ни во всех последующих жизнях.       Уже утром, вглядываясь в разреженные сном черты, Хонджун понимает, что увиденное им прошлой ночью не хочется фиксировать на бумаге или холсте. Скорее всего, у него бы даже не получилось, и дело здесь вовсе не в таланте или технике, а в сиюминутном волшебстве мгновения, запечатлеть или повторить которое точь-в-точь невозможно. Он заполнит страницы скетчбука повседневным, вдохновлённым или усталым Сонхва, а обнажённую страстью душу парня Хонджун будет воспевать восхищенным: «Аллилуйя!»