Бракованный

«Я хочу принадлежать этому альфе полностью. От кончиков волос до кончиков ногтей. Хочу чувствовать его в себе. Хочу носить его щенков. Я люблю этого альфу!». Хёнджин, кончая с громким хриплым стоном, не знал, были ли это просто мысли в его голове или он произносил эти слова вслух, но оргазм был настолько яркий, что на какие-то секунды он выпал из сознания.

***

      Пробуждение в объятиях любимого человека. Что может быть прекраснее? Когда не нужно никуда спешить и можно понежиться в сильных, но таких нежных руках. Насладиться неспешными, ленивыми поцелуями, лаская тёплые со сна губы.       — Я так сильно люблю тебя, — едва слышно, горячим шёпотом на ухо.       От этих слов по телу, словно по команде, побежали мурашки, а утреннее возбуждение уже набрало силу, особенно когда в ягодицы упирался уже сильно возбуждённый член.       Хёнджин зевнул и сладко потянулся. Руки альфы заскользили по горячему телу вслед за его движениями, оглаживая и ныряя под пижамную кофту одной и вниз под резинку — другой. Хёнджин ахнул, выгибаясь, и жадно потёрся задом о приятную выпуклость.       — Доброе утро, любимый! — Рука Минхо обхватила чужой член, размазывая первые капли смазки по всей длине. Хёнджин закусил губу и прильнул щекой к слегка колючей чужой, вплетая руку в мягкие волосы.       Минхо оставил несколько поцелуев где-то в волосах, путаясь в них носом, чуть прикусил мочку уха, пока кулак ритмично двигался по стволу. Он почувствовал, как пульсирует вена под его пальцами, как Хёнджин толкается сильнее, как тяжело и часто он дышит, коротко и шумно постанывая.       Развернув Хёнджина к себе лицом, Минхо соединил их члены, утягивая пухлые губы в жаркий поцелуй.       Хёнджин прижался к нему горячим телом, играя пальцами с волосами и обхватив рукой чужой затылок. Посасывая наглый язык и постанывая, он вдруг перестал на мгновение дышать и напрягся всем телом, подрагивая мышцами.       — Давай, детка, — прошептал Минхо. — Кончай… Испачкай меня…       Хёнджин вцепился пальцами в плечи альфы, обвивая лодыжками чужие ноги и запрокинув голову. Он почти сразу послушно исполнил просьбу своего альфы. Минхо довольно облизнул губы и улыбнулся, доводя себя несколькими движениями до финала.       — Вот теперь точно утро доброе! — Минхо оставил поцелуй на мокром лбу Хёнджина, пока тот пытался отдышаться. — А теперь в душ!       Но их негу прервала резко открывшаяся дверь, в которую влетело взлохмаченное сонное чудо, с криком:       — Дядя Хёнджин, дядя Минхо — я проснулся! И хочу какао! И блинчиков!       Хёнджин покраснел, едва успев накинуть на себя одеяло.       — Кёнху, а ну-ка выходи из комнаты дяди Минхо, живо! — донёсся голос Джисона из коридора. — Дай взрослым одеться и принять душ. И тебе самому нужно умыться перед завтраком и зубки почистить.       Мальчик, засунув палец в рот, с интересом оглядел взъерошенного Хёнджина и тихо посмеющегося в кулак Минхо.       — Дзисон, они какие-то странные, — громко прошептал он в коридор, подойдя к двери. — Может, дядя Хёнджин заболел? У него щёки красные. У меня такие были, когда папа мне влача вызывал, и у меня была темперматура.       — Тогда тем более не нужно тебе рядом с Хёнджином быть. Сейчас Минхо ему температуру-то и померяет.       — Термоментом? — Едва слышно донёсся детский голосок из коридора.       Было слышно, как Хан прокашлялся, и в его голосе явно угадывался едва сдерживаемый смех.       — Им самым, мой хороший! Самым точным!       — Джисон, я тебя убью! — закричал Хёнджин вслед, прячась под одеяло от смущения.       Когда они наконец вышли на кухню, там пахло кофе, выпечкой и ещё чем-то съедобным. Кёнху сидел за столом, болтая ногами, и с аппетитом уплетал блинчики, которые ему подкладывал Джисон.       — О, дядя Минхо, ты померил Хёнджину темперматуру?       Хёнджин опять покраснел, пихнув Джисона кулаком в плечо, а Минхо улыбнулся, щёлкнув Кёнху по носу.       — Померил, малыш! Он здоров! Просто ему было немного жарко в тот момент, когда ты к нам пришёл.       Хан закашлялся, переворачивая блинчик на сковородке.       —Тогда садитесь завтракать, раз все здоровы! — поспешил сказать он, пока снова не получил тычок от Хёнджина.       Хёнджин домывал последнюю кружку, когда раздался звонок в дверь.       — Я открою, — крикнул он вглубь дома, так как на кухне кроме него никого уже не было. Минхо отправился в кабинет поработать, а Джисон с Кёнху пошли поиграть в компьютерную игру, которая была скачена для того, чтобы мальчик усваивал алфавит в игровой форме.       На пороге стоял тот, кого уже отчаялись увидеть в этом доме — Вону. Осунувшийся, будто даже постаревший на несколько лет.       — Привет. Проходи. — Хёнджин отступил, пропуская гостя внутрь.       — Где Кёнху? — спросил Вону, когда они дошли до кухни.       — Он занимается. Кофе, чаю?       — Можно. Кофе. Чёрный.       Хёнджин ничего не спрашивал. Он ждал, когда Вону заговорит сам. И дождался.       — Мои родители на днях погибли в автокатастрофе. — Услышал он наконец, спустя несколько минут.       Он обернулся, ставя на стол дымящуюся кружку с кофе.       — Мои соболезнования, Вону. — Тот кивнул, отхлебнув горячего напитка.       — Ты извини, что я так выгляжу, вчера только похороны были. Ещё не отошёл.       — Да, ничего. Я всё понимаю. За такое не извиняются.       — Они так хотели внука увидеть. — Он шмыгнул носом.       Хёнджин несильно сжал плечо омеги, глаза которого покраснели, наполнившись слезами.       — Теперь у меня остался только сын. — Вону вздохнул.       — Он ждал тебя. — В голосе Хёнджина не было осуждения. Лишь констатация факта.       — Хёнджин… — Вону поднял взгляд от кружки с горячим напитком. — Я… Я не знаю, наверное, я всё это заслужил… То, что сейчас со мной происходит, но… Ты… — Было видно, как трудно ему подбирать слова. Его пальцы впились в кружку, будто цепляясь за что-то, что могло отрезвить и заякорить. — Мне нужно поговорить с тобой. — Хёнджин кивнул.       Тот молчал, будто собираясь с мыслями.       — За своими проблемами я совсем забыл о сыне. Этому нет оправдания, я знаю. И если бы не ты… Не твоё появление в нашем доме, я даже боюсь думать, до чего это могло бы дойти. Потому что… Я болен. — Хёнджин вздрогнул. Такие слова всегда тяжело слышать. — Я не могу сказать, что умру завтра или через месяц, но у меня на самом деле осталось, возможно, не очень много времени. Пока были живы родители, я не особо переживал об этом, но сейчас. — Он взлохматил свои волосы, оперевшись локтями о стол. — Когда ты приехал и в один миг будто перевернул мою жизнь с головы на ноги, я поверил, что, возможно, это мой шанс, и моя болезнь… Она ведь может и отступить, дать мне время. Кёнху, он… Он самое ценное, что у меня есть на данный момент. Он необычный мальчик. Не знаю, за что меня наградили таким сыном, но понимаю, что я не достоин его и его будущее… Оно может быть блестящим, если правильно направить его.       — У него есть какие-то способности? Мне показалось… — Хёнджин потёр переносицу, вспоминая о том, что у него проскальзывала подобная мысль.       — Да, Хёнджин, есть. Я сам пока точно не понял, какие, но он несколько раз помогал мне снять головную боль. Но я сейчас не об этом хотел поговорить. Я бы хотел, чтобы после того, как меня… — Он вздохнул и сделал глоток уже остывшего кофе. Поморщился. — Я не хочу, чтобы Кёнху попал в детский дом. Мог бы ты… Хотя, тебе ведь могут не разрешить это по возрасту…       — Ты хочешь, чтобы я оформил опекунство над ним? — Хёнджин поднял взгляд на Вону. Он видел, как тому сложно даётся этот разговор, и решил помочь.       Вону кивнул.       — Мы могли бы всё официально оформить заранее. Если… Если ты, конечно… Ох, прости, тебе ведь нужно, наверное, подумать. Посоветоваться…       — Д-да, — Хёнджин кивнул, бросив взгляд на дверь. — Вону, мне очень жаль, что с тобой это происходит. Я… Мы все успели очень привязаться к твоему сыну. И полюбить его. Он действительно, чудесный малыш. И да, ты прав, что мне, скорее всего, не дадут опеку над Кёнху, но… Во-первых, ты можешь прожить ещё не один год, и это совсем не пригодится, а во-вторых, если не дадут мне, то я мог бы поговорить с Минхо…       — С Минхо? А зачем ему мой сын?       — Ах, да, — Хёнджин улыбнулся. — Ты ведь не в курсе. Ну, тогда слушай…       Он вкратце рассказал их историю с Минхо, избегая деталей и подробностей, закончив на том, что они теперь вместе.       Вону качал головой и удивлённо вскидывал брови, пока Хёнджин говорил.       — Ваша история достойна экранизации, — пошутил он, когда Хёнджин договорил. — Так, получается, ты теперь тоже омега?       — Ну, мы на пути к этому, — хмыкнул Хёнджин.       — Истинность, изменение вторичного пола… Как же всё это интересно, — проговорил Вону. — Но я рад за вас, Джинни. Думаю, Вонбин бы тоже был рад этому.       В кухню резко вбежал Кёнху, замерев на пороге.       — Папа!!! Папочка приехал! — закричал он, кинувшись к Вону в раскрытые объятия.       На его крик из комнат вышли Джисон, а следом и Минхо.       После краткого знакомства, Вону, обнимая сына, который не переставая что-то всё время рассказывал, проговорил:       — Мы наверное, тогда пойдём. Спасибо огромное, что всё это время присматривали за сыном. Я вам очень признателен.       — А мы больше не придём сюда? — захныкал Кёнху. — Я буду сильно-сильно скучать по дядям. И по Джисону. Пап, мы же придём ещё, правда?       — Конечно, придёте. — Минхо присел на корточки рядом с хнычущим мальчиком. — И мы вас ждём к нам на Рождество и на Новый год. И это не обсуждается. — Он взглянул на Вону, сразу отсекая все попытки возразить. — Ну и в любое время, когда ты сильно по нам соскучишься, малыш. — Кёнху заулыбался и, неожиданно обхватив ручками лицо сидящего перед ним Минхо, чмокнул его в щеку, а потом зашептал на ухо:       — Ты очень хороший, дядя Минхо. И я буду сильно тебя любить. И дядю Хёндзина. И Дзисона с Феликсом, и их детей, и ваших тоже. Я зе буду старсый. — Минхо, до этого слушавший с умилением быстрый шёпот мальчика, удивлённо отпрянул. Но Кёнху, заговорчески захихикал и приложил пальчик к губам, постаравшись подмигнуть, но у него получилось лишь сощурить сразу оба глаза. И это вышло так похоже на подмигивание Хёнджина, что у Минхо подкатил ком к горлу. Этот мальчик хоть и был по сути чужим, но уже занял в его сердце своё местечко.       Когда гостей проводили, Минхо вернулся к работе в свой кабинет, а Хёнджин, одевшись, решил выйти на улицу и порисовать немного. Благо, сегодняшняя погода — чистое голубое небо и сверкающий на солнце мелкими бриллиантовыми отблесками снег — располагала к этому.       Минхо же, сидя в кабинете, набрал Чана. За всеми событиями он вдруг понял, что давно не общался с ним. К тому же через пару дней ему предстояло отправиться на работу.       Тот поднял трубку почти сразу же.       — Привет, Минхо! Совсем растворился в семейных проблемах? Или не можешь оторваться от своего молодого любимого? — Чан засмеялся, но в его голосе было слышно, что он скучал по другу.       — Привет, Чан-а! — Минхо улыбнулся. — Ты по себе судишь? Как там Чонин? Не жалеешь, что перевёз его к себе?       — Не дождётесь, — ответил Чан. — У него всё нормально.Постепенно восстанавливается. Собирается на учёбу после праздников.       — Ну, Хёнджин тоже. Говорит, уже скучает по университету. Чан, ты же меня поставил в смены уже? — С одной стороны, Минхо не терпелось выйти на работу, как любому любящему свою профессию человеку, а с другой, он понимал, что теперь с Хёнджином они будут видеться реже, и от этого всё же было грустно.       — Да, с понедельника уже можешь спокойно выходить. Расскажешь, как съездили к Киму?       — Ох, Чан, новостей столько, что нам потребуется целый вечер, чтобы обсудить их. Поэтому, давай уже встретимся на работе, и я тебе всё подробно расскажу.       — Может, к нам приедете с Хёнджином сегодня? Поужинаем, поболтаем. — предложил Чан.       — Прости, дружище, но у нас сегодня первое настоящее свидание, — засмеялся Минхо.       — О, тогда не претендую, конечно! Тогда увидимся в понедельник в клинике!       Минхо закончил разговор и отложил телефон, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза. Хёнджин сказал, что им нужно выезжать через пару часов, но так до сих пор и не сказал куда.       Положив трубку после разговора с Минхо, Чан задумался. А ведь у них с Чонином тоже не было ещё настоящего свидания. Знакомство в больнице, потом последовавший сразу после переезд к Чану. Да, у них, конечно, были ужины, перетекающие в жаркие ночи, где из Чонина, внешне такого милого мальчика, вылезал сущий демон. Чан, при воспоминании о том, что этот омега творил с ним в постели даже в их первый раз, почувствовал, как кровь прилила к его члену, а внизу всё сладко заныло и свело.       Это было в первый гон Чана, когда он до последнего хотел съехать на это время в отель или на квартиру. Этот святой человек, по мнению Чонина, был уверен, что омега не захочет увидеть альфу в гоне в свой первый раз. Поэтому, Чонин, лисья его морда, пошёл на хитрость.       — Хён, пока у тебя будет гон, я поживу у родителей. — Это было сказано, когда они завтракали. Чонин сидел за столом в футболке и коротких пижамных шортах, конечно же, с изображёнными на них мордочками лиса — подарок от альфы, а Чан уже был почти полностью одет, собравшись на работу. — Они скучают по мне, да и мне не мешало бы побыть с ними и собрать кое-какие вещи заодно. А когда у тебя всё закончится, ты как раз приедешь меня забрать и познакомишься с ними, хорошо?       Чан кивнул, но внутри выдохнул. Он действительно не хотел, чтобы их первый раз прошёл под воздействием гормонов.       — Хорошо, малыш! Я тебя отвезу к ним вечером.       — Не надо, хён. Не стоит. За мной приедет папа. Я ему уже позвонил. Тем более, тебя ведь к вечеру может накрыть? — омега положил свою ладонь поверх чановой.       — Да, пожалуй, ты прав. Ты точно не хочешь, чтобы именно я съехал на это время? — Чонин улыбнулся и потянулся за поцелуем.       — Нет, мой альфа. Не хочу, — прошептал он прямо в чужие губы.       Уже от одного только обращения Чан почувствовал, как его естество воспряло духом, толкаясь в ширинку джинсов. Он знал, что если Чонин будет рядом, его зверь не устоит, и тогда лисёнку придётся тяжело. Мягкий в жизни, Чан в гоне превращался в настоящего монстра, к которому, как он считал, омегу нужно приучать постепенно.       — Поэтому сейчас ты получишь аванс, чтобы пока меня не будет, жалел, что отправил своего омегу так далеко от себя, — Чонин прикусил чужую нижнюю губу и, резко отодвинув всё, что было на столе, водрузил туда себя, усевшись прямо перед лицом альфы.       Сказать, что Чан онемел от этой сцены — не сказать ничего. Он даже не сразу понял, что хочет Чонин, пока тот грациозно прогнувшись в спине не откинулся назад, бесстыдно разведя в стороны свои длинные ноги и шаловливо отодвинув шорты, под которыми, конечно же не было белья.       — Я думаю, ты найдёшь время для десерта, альфа? — почти промурлыкал он, проведя пальцем по уже сочащейся дырочке.       — Мхм-мм-м, — застонал Чан, закатив глаза. — Ну что ты творишь, бесстыдник? Мне же потом переодеваться придётся!       Но игнорировать открывшуюся перед ним картину было невозможно. Он скинул пиджак, закатал рукава и, бросив на пол какое-то полотенце, опустился на колени, оставляя на мягкой коже бёдер омеги торопливые поцелуи.       — Блять, Чонин… — Чан слизал сбежавшую по омежьей ноге струйку смазки. — Ты просто маленький и беспощадный дьявол в обличие ангела. — Чонин застонал, когда почувствовал, как альфа присосался к его дырочке, причмокивая и сжимая пальцами его бёдра.       Подбородок Бан Кристофера Чана блестел от количества вытекающей смазки, пока свободная рука ласкала член, под мягкой тканью шорт.       Чонин мычал, упираясь пятками в стол, насаживаясь на чужой язык. Спине было немного неприятно от твёрдости покрытия, но, казалось, что его это совсем не тревожило. Ему хотелось большего. Он так давно мечтал, о том, как альфа вгонит в него свой большой член, как растянет под себя, как повяжет его своим узлом…       От собственных фантазий и от умелых действий Чана, его тело задрожало, он приподнял таз, насаживаясь глубже на чужой язык, и излился, испачкав свой живот и руку альфы.       Чан было отстранился, вытирая тыльной стороной ладони подбородок, но всё еще тяжело дышащий Чонин слишком рьяно для совсем недавно раненого человека, соскользнул со стола прямо на пол и принялся быстро расстёгивать топорщащуюся ширинку альфы.       — Нет-нет-нет… Так просто ты от меня не уйдешь. — Скороговоркой прощебетал он. — Я хочу заставить тебя кончить, чтобы ты весь свой гон, вспоминая меня, материл свои дурацкие принципы и мечтал, чтобы я был рядом с тобой, а не у родителей.       Чан пытался протолкнуть отговорки, что он уже опаздывает на работу, но Чонин быстрее смог протолкнуть его член себе в рот, и все слова, готовые вылететь изо рта альфы видоизменились в стон, граничащий с рыком. Чонин, хитро поглядывающий из-под мокрой чёлки на своего страстного мужчину, довольно насаживался и урчал от удовольствия.       Чан, немного отойдя от напора омеги, обхватил своими ручищами лицо омеги, входя в того глубже, но Чонин любил делать всё по-своему. Он высвободил мокрый член, заведя его за щёку и положил свою ладонь поверх чановой, показывая, как ощущается крупная головка за его щекой. Чан застонал, когда Чонин причмокнул, прикрывая глаза от удовольствия, но потом всё же взял поглубже, и альфа не выдержал, излившись прямо в чужую глотку.       На работу в тот день Чан, конечно, опоздал, но ни минуты не жалел об этом. Довольный Чонин ещё долго прижимал его в прихожей к стенке, не желая отпускать.       — Только приглуши свои феромоны, окей? А то от тебя за километр сейчас несёт пряным табаком и сексом! Все омеги в округе сбегутся, — недовольно пробубнил на прощанье Чонин, поправляя шарф на шее Чана. — Я буду скучать, — прошептал он куда-то в шею. — Надеюсь, ты тоже.       Всю дорогу до клиники Чан глупо улыбался, вспоминая, как на прощанье не удержался и, нырнув рукой в шортики, сжал одному вредному омеге мягкую половинку, скользнув ещё и между. Чонин ахнул, и его щёки тут же вспыхнули. Будто не он только что сначала сам предстал в виде десерта на столе, а потом и выступил в роли гурмана-дегустатора альфьей спермы.       Где-то за час до окончания смены Чан понял, что началось. Возможно, причина крылась как раз в одном шаловливом и ненасытном омеге, который с утра разбудил его зверя и весь день поддерживал внутренний огонь пошлыми сообщениями и фото. Чан досрочно закончил работу и отправился домой. Ему было жарко даже в настежь расстёгнутом пальто. Лицо и тело горело, будто внутри разожгли печь. Дома его ждало минимум три дня в таком состоянии.       Чан иногда проводил гон с омегами, если с кем-то встречался на тот момент. Чаще это были блокаторы, хоть немного смягчающие симптомы. Сегодня он тоже решил принять таблетки, дабы уменьшить усиливающийся жар, разрывающий его изнутри.       Ему повезло, что он выехал с работы не в час пик и добрался домой в рекордно короткое время, минуя все пятничные пробки. Холодильник был заранее затарен на несколько дней едой и водой. Хотя Чан знал, что первые полтора дня кроме сексуального голода он не будет испытывать никакого другого, но зато потом, когда всё пойдёт на спад, съесть, как минимум, тройную порцию рамёна будет для него нормой.       Едва он открыл дверь квартиры, как ему в нос ударил ставший уже таким родным, насыщенный запах акации. Запах его омеги. Чан застонал, вытирая тут же выступившую на лбу испарину. Дёсна зачесались, а из горла вырвался почти звериный рык. Запах был таким густым, что Чану хотелось его слизать со всех поверхностей квартиры. Просеять воздух сквозь сито своего дыхания…       Казалось, что Чонин, прежде чем покинуть квартиру, устроил в ней ароматический взрыв своих феромонов. Где-то сильнее пахло сладкой акацией, в другом месте вдруг била в нос горьковатая пихта. Чан, на ходу срывал с себя вещи, откидывая их не глядя. Давящий горло, словно ошейник, галстук. Пуговицы на рубашке, не поддавшиеся с первого раза, были приговорены к безжалостному уничтожению. Спотыкаясь о собственные ноги Чан из последних сил стащил с себя джинсы. Зверь внутри бушевал чувствуя присутствие омеги, но не имея возможности соединиться с ним.       Чан упал на кровать. Мокрый, возбуждённый до предела. Его изнывающий, сочащийся член тёрся о постель, где ещё совсем недавно они с Чонином предавались ласкам. Чан перевернулся на спину, обхватив узловатыми пальцами член в кольцо. Он повернул голову, заметив торчащий из-под подушки кусочек ткани — ночная футболка Чонина. Он вытащил её, кинув себе на лицо. Застонал, втягивая любимый запах и усиливая давление кулаком на член. Хотелось завыть, уподобившись волку. Хотелось Чонина. Видеть его раскосые, красивые глаза, подёрнутые страстью. Его хитрую улыбку, когда он пытался развести Чана на секс. Хотелось его всего.       Чан кончил слишком быстро и слишком громко. Какое-то время он лежал, тяжело дыша и вдыхая аромат омеги, не в силах заставить себя убрать футболку с лица.       — Так, нужно сходить в душ, пока ещё могу ходить и думать. — Выдохнул он в тишину квартиры.       Чан поднялся, пытаясь найти на тумбочке блистер с подавителями, которых там почему-то не оказалось. Он решил их поискать после того, как примет душ и до следующего прилива.       Но быстро помыться в душе тоже не получилось. Даже здесь всё будто служило укором о решении Чана отправить омегу от себя подальше. Десяток баночек его уходовых средств, расставленных на полочке, вперемешку с тремя флаконами и парой тюбиков его собственных. Полотенце Чонина, его банный халат… Возбуждение, граничащее с помешательством, вновь накрыло его. Зверь внутри ревел и требовал удовлетворения. Требовал «своего» — омегу и его жаркое тело… На языке фантомно ощущалась терпкая сладость смазки, так щедро вытекающей из пульсирующей дырочки…       Чан не помнил, как вышел из душа, как очутился в своей кровати. В этот раз, без подавителей и при том, что его альфа уже принял омегу Чонина как свою пару, гон бушевал сильнее обычного. Внутри, как и в голове всё разрывало то ли от боли, то ли от животного желания воссоединения с ним.       Иногда ему чудилось, что Чонин рядом, он чувствовал его концентрированный аромат, шелестящий шёпот и горячие стоны. Чану казалось, что он сходил с ума. Перед глазами мелькали яркие рыжие всполохи, будто насмехаясь над ним.       — Лисёнок, блять. Как бы я хотел… Трахнуть тебя...— Бессвязно шептал Чан, пока ему казалось, что его член входит в растянутое горячее нутро его омеги. Всё вышло из-под контроля. Он ощущал влажную мягкую кожу под своими руками. Его губы терзали чьи-то зубы. Жадно, мокро и совсем не стесняясь.       — Чани… Альфа… Да… Сильнее… Засади мне, блять… Пожалуйста…       Он сходил с ума, слыша голос Чонина прямо над ухом. Было хорошо. Впервые было одновременно хорошо и страшно. Абсолютное помешательство на омеге слишком реалистично воплощалось в его больном и обезображенном гоном воображении. Эффект полного присутствия — получите, распишитесь.       Дикий темп, совершенно не сдерживаемый ничем. Свободный от всех предрассудков, полностью отдавшийся природе, Чан не понимал, что с ним творится, но его зверюга, наконец, выла от восторга.       После очередного прилива его наконец чуть попустило. Сознание прояснилось, требуя утоления жажды. Он начал немного приходить в себя. Мокрую от пота спину щипало так, будто ее исполосовали когтями. Чан потянулся за бутылкой с водой, стоящей возле кровати, а поднявшись, с испугу выплюнул всю воду, которую успел набрать в рот.       Рядом с ним, на другой стороне, спиной к нему, кто-то лежал. Неприкрытый ничем и тоже тяжело дышащий. Ярко рыжие волосы разметались по подушке, недвусмысленно мокрая, покрытая красными пятнами спина, испещрённые засосами ягодицы. Мокрая простынь стиснута между длинных ног.       Чан не понимал. Он ведь точно помнил, что в квартиру пришёл один. Откуда здесь...? Стоп. Он принюхался. Не учуяв чужого запаха, кроме того, что был здесь уже постоянным, он всё же выдохнул и сделал глоток воды.       — И как это понимать? Кто ты и как оказался в моей постели? Имей в виду, у меня есть любимый омега, и я буду всё отрицать. Совокупление в состоянии аффекта не является изменой. — Он постарался придать своему голосу серьёзности.       На подушке фыркнули, сдерживая смешок.       — Пока вы меня драли в состоянии этого самого аффекта, вам не мешало наличие у вас омеги, как я понимаю, — раздался усталый, но счастливый голос. — Но за то, что и как вы со мной делали, дорогой альфа, вы обязаны на мне теперь жениться.       — А я и не против, лисья твоя натура, — раздалось прямо возле чужого уха. — Это что за боевой раскрас, а? — Пальцы скользнули во влажную расселину, вызывая стон и толкание ягодицами. Зажмурив глаза, Чан нырнул в огненную копну волос.       — Хотел полностью соответствовать прозвищу, — простонал Чонин, насаживаясь на пальцы, которые уже проникли внутрь. — Блять, Чани, ты просто бог секса, ты это знаешь? И ты хотел… аххх… да… боже. Ты хотел лишить меня этого? — Чонин откинул голову назад, обнажая шею. Чан тут же впился в неё губами, продолжая снизу свою мокрую работу пальцами.       — Я думал, ты мне снишься… Эти рыжие волосы, словно всполохи пламени перед глазами. Но твой запах, твой голос казались мне такими реальными, что я думал, что схожу с ума… Зачем ты вернулся, Ни-ни?       — Я изначально не планировал уезжать. Я сходил в салон, покрасился и хотел тебя удивить, вернувшись к вечеру. Ты бы тогда меня уже не смог прогнать. Но когда вернулся… Блять, да дай мне уже свой член, наконец! — Рука с длинными пальцами нырнула вниз и нашла искомый орган, насадив своё тело на него. – Твой запах в гоне сводит меня с ума! – Почти прошипел Чонин, прогибаясь в спине.       Чан зарычал, входя в омегу сразу по самые яйца. В нём было горячо. В нём было так, как и должно быть. Их звери приняли друг друга. И это казалось единственно правильным — быть с тем, кого любит сердце, кого хочет тело и кто ощущается как единственный на всю жизнь.       — Ну, тогда ты сам напросился, рыжая бестия! — Чан куснул его за плечо, прежде чем перевернуть на живот и поставить на четвереньки. Он провёл по мокрому позвоночнику сначала пальцем сверху вниз, а потом языком снизу вверх. Вышел из него полностью, и ухмыльнулся, услышав недовольный стон.       Склонившись, Чан провёл языком по мокрой впадине, слизал стекающую смазку, наслаждаясь звуками и сбившимся дыханием Чонина. И лишь потом, раздвинув пошире ноги омеги, вошел. Не спеша, будто впервые. Пытаясь почувствовать его, распробовать каждый сантиметр, пока сознание вновь не заволокло мороком прилива.       — Пока ты меня ещё слышишь, — раздался голос Чонина. — Я хочу, чтобы ты меня повязал, Чани и… метку тоже.       Чан замер. Такое признание говорило больше, чем все слова на свете. Повязать и пометить омегу — это практически привязать его к себе навсегда. Это даже больше, чем простое «люблю». Это признание его, как альфы, как партнёра, желание быть с ним…       — Может, тогда презерватив? — спросил Чан.       Да, возможность забеременеть не в течку у омег была невелика, но она была. Особенно, с узлом. Организм Чонина сейчас был ослаблен болезнью, поэтому исключать такую возможность было нельзя.       Чонин повернул голову к нему. В его глазах не скакали обычные бесенята, на лице не было ни тени улыбки.       — Чани, я понимаю все последствия и я… Я готов родить тебе маленьких волчат или лисят. Если ты этого сам хочешь, конечно.       Глаза Чана наполнились слезами. Чонин продолжал его удивлять и проникать туда, куда никому до этого не удавалось. Он точно знал, что любит Чонина и что это чувство его очень сильно. Да, он, несомненно, хотел семью с этим омегой, детей, но Чонин ещё так молод. Учёба, друзья, студенческие вечеринки. Неужели он действительно готов перечеркнуть своё будущее ради жизни с ним, с уже не таким уж молодым альфой.       — Не смей задумываться так надолго, слышишь? Или я обижусь! — Погрозил Чонин кулаком. И это, из той позы, в которой он сейчас находился и с членом в заднице, выглядело очень комично.       Чан, не выдержав, рассмеялся, не сдерживая одновременно с этим, слёз.       — Дурашка, я тебя так сильно люблю, что, конечно же хочу заделать тебе кучу щенят и видеть тебя милым пузатиком, но..       — Никаких но! Твоё дело, альфа, накачать меня спермой, а потом любить, заботиться обо мне и приносить печеньки и горячий чай, когда я буду толстеть и капризничать. А ещё не забывать трахать меня, как умеешь только ты, понял? — Чонин подался назад, напоминая, что вообще-то он всё ещё стоит с членом внутри. — И я хочу не меньше трёх, понял? Поэтому покоя тебе не ждать от меня…       Чан мотнул головой. Ему так повезло с Чонином, что иногда даже не верилось в реальность происходящего. Неужели его мечты о счастливой семье, любимом муже и куче детишек могут стать наконец реальностью?       Он сжал мягкие ягодицы в своих руках, подаваясь вперёд.       — Говоришь, трахать, как только я умею? Накачивать тебя спермой? Ты ж мой ебливый мальчишка, я тебе покажу, как я действительно умею! Ты еще пожалеешь, что вернулся и не уехал к родителям! — говоря это, Чан пальцами раздвинул мокрую и уже растраханную дырочку, с придыханием глядя на то, как его член скользит туда-сюда, чуть выворачивая кожицу омежьего ануса, вместе с вытекающей смазкой. Это было так горячо, что он зашипел, чувствуя, как стал ещё твёрже, а внутри что-то сладко скрутилось.       Всё-таки секс и занятия любовью — это разные вещи. Он чувствовал, что может себя контролировать с Чонином, не превращаясь в дикаря. Ему хотелось даже сейчас в первую очередь сделать хорошо своему омеге. Этого хотел он сам, этого хотел его внутренний волк.       — Не дождёшься! — выдавил Чонин, пытаясь насадиться глубже, но сильные руки удерживали его за бёдра, дразня и не давая ему брать верх.       Чан усмехнулся на нелепые попытки Чонина контролировать ситуацию. Но вскоре, когда всё же почувствовал, что прилив набирает силу, сдался.       Скрипы кровати, грозящейся развалиться, стоны и учащённое, рваное дыхание, скуление и бессвязные фразы...       Влажные тела, мокрые поцелуи, случайные смешки и единение… Их запахи наконец, полностью смешались, оседая на их телах, соединяясь и смешиваясь слюной в их поцелуях. Комната пропиталась запахом секса, пота и горячей чувственностью.       Мокрые, усталые, они заснули повязанные узлом, которых Чонин выдержал ещё четыре, за все три дня гона Чана. От метки Чан удержался, хотя желание поставить её жгло его изнутри. Но он понимал, что Чонин уже и так его, и что поставить её никогда не поздно. Главные слова были сказаны и так.       Чан не знал, что кто-то может быть так точно заточен под него.       Чонин не знал, что с кем-то может быть настолько хорошо.       Они горели оба. Горели друг другом, и им не нужно было ничего и никому доказывать. Альфа и омега идеально совпадали во всем. Даже без истинности они нашли друг друга.       — Я люблю тебя, Чани. Спасибо за самый чудесный первый раз, любимый!       — Люблю тебя, мой лисёнок.       Они прошептали это одновременно, засыпая в объятиях переплетённых тел. Мокрые, утомлённые, счастливые.       Воспоминания о тех днях пробудили в Чане желание услышать голос любимого. Он набрал знакомый номер.       Когда в трубке раздался сонный голос Чонина, он тихо проговорил:       — Любимый, будь готов сегодня к семи часам. У меня для тебя сюрприз.