Лунная соната

      Безмятежное дыхание ночи коснулось сырой земли. В деревянных домах вдалике уже давно потух свет, и их низкие силуэты возвышались на фоне бескрайних полей впереди. Тёмный, непроглядный лес по левую сторону бесшумно раскачивался от бродящего наверху ветра. Изредка над фигурой пугала из палок, тряпок и соломы, что торчала из земли в нескольких метрах отсюда, пролетала пара ворон, разнося по округе своё леденящее душу карканье в полной тишине. Влажный после грозы воздух с парами грязи и пыльцы освежал носоглотку.       Алан вдохнул сладкий, едва ощутимый запах цветка недавно распустившейся розы. Крупный куст прямо перед ним надменно впивался острыми шипами в бёдра и колени, тут же окропляя их холодными дождевыми каплями с листьев, пока он спокойно переминался с ноги на ногу, увязая в грязи. нежные, холодные лепестки приятно касались носа и губ, запах дурманил опустошённую голову.       Алан поднял стеклянный взгляд с силуэта белой розы, едва заметной в тёмных объятиях ночи, на дорогу к деревне. Домики отсюда казались ещё меньше, чем есть на самом деле: такие лёгкие, незаметные за зарослями травы, словно нарисованные. Листья и кусты подсвечивались крошечными салатовыми фонариками светлячков, молчаливо ползающих по ним, будто отражения звёзд, усеивающих сегодня небо.       Действительно умиротворяющая картина. Но почему-то она уже давно не приносит тех светлых чувств в груди, что раньше, когда Алан убегал ночью из дома, только чтобы полюбоваться на этот сказочный вид в уединении и придаться мечтам. Да и мечтаний у него в голове, в общем-то, совсем не осталось, а ведь именно они скрашивали эти сказочные ночи и бесконечные дни изнурительной, рутинной работы в ожидании этих ночей. Теперь же он приходит сюда, отчаянно пытаясь найти внутри себя хоть что-то прежнее, родное и тёплое, но всё это необъяснимым образом пропало где-то очень далеко, а где, он и сам не знает.       Он забыл всё, что делало его счастливым, до того, как его сердце заняла Луна... Он освободил это место для неё, выбросив и розы, и светлячков, и даже братьев, ведь она заслужила это. Ведь она дарила ему столько счастья, сколько ничего из этого не подарило бы и за сотню лет, но сейчас... сейчас и ей это не под силу. Она перестала так стремительно наполнять его кровь жизнью, перестала заменять ему кислород и освещать самые тёмные ночи, оставаясь в груди тяжким грузом, тянущим на дно. Алан сопротивлялся и боролся за свою любовь, пытался воскресить её, но Луна покинула его сердце. И он злился на неё за это, как она могла поступить с ним так после всего, что он для неё делал?       А для неё ли? Для кого он всё это сделал? Алан любовался плодами своей безмерной любви к ней, но разве он совсем не хотел сделать всё это сам для себя, а посвящая это Луне он наполнил это ещё большим благородством? Теперь мыли об этом не покидают разум. А была ли у него любовь к Луне, или он любил сам себя в этой сладкой эйфорие? Он был счастлив, играя с ней, а её радовало то, что он делал, его страсть к тому, чтобы быть искушённым и ведомым.       Её тихий, холодный вздох касается мочки уха. Алан закрывает глаза и вытягивает шею, чувствуя, как её крепкие руки в вязкой кровавой жидкости обвивают его, жадно проводят по ключицам, кадыку, подбородку... Его губ касается жёсткая, влажная поверхность фрукта. Он послушно приоткрывает рот, откусывая кусок, от которого разливается яблочный вкус. Луна близка к нему как никогда, от её обволакивающей бескрайней тьмы совсем рядом леденеет кожа, а вгиули что-то замирает. Её цепкие, длинные бледные пальцы оглаживают пылающую жаром кожу зверя, царапая её от шеи к вискам, зарываясь в волосы и медленно, пытливо выводя игривые узоры на макушке. С губ Алана срывается стон, когда Луна оттягивает его за волосы назад и вплотную прижимается к нему сзади. Он приподнимает дрогнувшие веки, лениво оглядываясь по сторонам и сталкиваясь со взором Луны. Её чёрные, пустующие глаза понимающе заглядывали в самые потаённые глубины его разума, догадываясь обо всём, о чём он думал. Но она здесь не для этого, он ждёт от неё вознаграждение.       Алан неуютно ёжится от холода её проницательности. Долгое мгновение промелькнуло, прежде чем Луна ослабила хватку, выронив надкусанное яблоко в грязь, противно хлюпнувшую от этого. Она отстранилась, делая шаг от куста. Алан не сводил с неё равнодушного, но чего-то предвкушаюшего взгляда и послушно последовал за ней крупными шагами по направлению к деревни. На мгновение поле, дома вдалике и лес озарила белая стрела молнии, одинокая, яркая и совершенно глухая. Ещё пара шагов, и во тьме над головой раздался тяжелеющий раскат грома, охвативший всю округу. Заморосил дождь, ноги сильнее увязали в земле, но это было меньшее испытание из тех, что пришлось преодолеть на этом пути. Тусклый свет Луны направлял его, словно маяк среди шумного моря, манил к себе очароватеьным, безразличным холодом. И Алан следовал за ним, с каждым шагом всё сильнее чувствуя нарастающее возбуждение в груди, предвкушая, как он прикоснётся к чему-то такому далёкому, красивому, чему-то, что уже давно не вызывало в нём прежних чувств, но почему-то всё так же манило и продолжало оставаться совершенством, вселяющим тусклый огонёк надежды на очередную волну счастья.       Хижина у самого края поселения. Узкая, длинная, тёмная, со скрипучими полами и покосившимся, подгнившим крыльцом. В безмолвной тишине они словно тени вползают в дом, в единственную комнату с несколькими кроватями, на которых уже давно чернеют силуэты спящих тел. Не слышно ни звука, тишина, будто в склепе, пронизывает спальню.       Мрачно-синее небо, затянутое тучами равнодушно глядело через массивное окно. Тусклый свет отразился в блестящих от смиренного предвкушения глазах Алана, касаясь его лица, волос и оголённых плеч. Глухо скрипнула в тишине кровать перед ним – на неё опустилась Луна. Его чёрная мантия струилась по блёклому покрывалу, падая с него на пыльный пол. Стоя в полоборота перед Луной, внимательно наблюдающей на всеми движениями, оборотень не отрывал взора от неба, медленно, словно нехотя стягивая с себя накидку, рубашку, брюки... Он словно пытался казаться равнодушным, сохраняя стать и таинство ритуала, после которого он вверяет свою душу Луне, но та, конечно, видела, его подрагивающие от нетерпения пальцы.       Хотя, возможно, она ошибалась, и его руки дрожали не от вожделения и даже не от липкой прохлады, окутавшей его тело. Она ведь и подумать не могла о том, что голова Алана разрывается от неизвестных ему раньше сомнений, терзаний, заставляющих сердце неприятно сжиматься в груди, когда он, как во сне, забирается на её колени, выгибаясь в спине и осторожно кладя ладони на её плечи. Луне бы никогда не пришло на ум, что сейчас зверь сожалеет о том, как развязно расставляет ноги, нагло глядя в бездушные глаза в сантиметре от себя снизу вверх. О том, как в он хотел остановиться и, возможно, вернуться назад, но в тот же момент понимая, что уже слишком поздно. От этого его живот поджимается, показывая выпирающие рёбра. Холодные руки Луны накрывают их, с наслаждением поглаживая и протяжно царапая их острыми когтями до крови...       Алан жмурится, цепляясь за её плечи и прижимаясь к ней. Ноги бьёт дрожь, голова начинает кружиться, словно он тонет в бездонной пучине. Дыхание сбивается точно, словно это и происходит наяву: он не в силах вздохнуть. Всё, что вытигивает его на сушу – холодное, плавное прикосновение вниз по спине и резкий толчок, опускающий его вниз, до упора, на чужие бёдра. Всё тело сковывает боль, заставляя жмуриться ещё сильнее, но Алан лишь тихо скулит, вжимаясь в грудь Луны и сквозь боль медленно двигая бёдрами вверх-вниз. Движения выходят рваные, дёрганные, побуждающие напрягаться всё тело сразу, но в то же время требующие расслабления мышц, чтобы снизить боль.       Алан до крови закусывает губу. Неприятный шум в голове усиливается с каждым толчком, каждым леденящим прикосновением Луны, но он ускоряется и сквозь силу приоткрывает глаза. Надавливая на грудь Луны, он толкает её на кровать, сам нависая над ней в более удобной позе, и продолжая лихорадочно двигаться, сжимая её за горло. В её глазах сверкнул огонёк азарта, она нисколько не сопротивлялась.       Он ненавидит её за то, что она с ним сделала. За то, как безнравственно очаровала своим сиянием, голосом, заполнила его голову и сердце, заставляя изо дня в день доказывать свою любовь, даря в обмен свободу и счастье, а после, сожрав его душу до конца, не оставила ничего, кроме пустоты. Не оставила и дороги назад.       Алан специально двигался нарочно медленно, едва насаживаясь на неё своей горячей плотью, дрязня её укусами в шею и плечи, так и не давая то, что теперь уже нужно ей... но Луна и сама в состоянии это взять. Как же глупо было предполагать, что Алан хоть когда-то делал ей одолжения, на самом деле она сама сделала бы это, если б не он.       Её когти резко вцепились в бёдра оборотня, жёстко, не отрываясь, потянув его вниз, оставляя вдоль ног длинные глубокие царапины. Лик Луны, спокойный и непоколебимый был кровожаднее обычного. Она сдержанно улыбнулась одними только глазами, питаясь болью зверя, с наслаждениям ловя его болезненное шипение и стоны, наполнившие комнату, когда она проезжалась когтями по оставленным ранам, заставляя его двигаться так глубоко, как ей нужно. Его ноги обессиленно дрожали, поджимались, зажимая между собой туловище Луны. По ним на постель ритмично скатывались крупные капли вязкой крови, падающей сначала на ноги Луны, а с них – на покрывала. Алан согнулся, припадая к животу Луны и изо всех сил сжимая её живот, скуля от боли. Перед глазами лишь плыла темнота, поглощающая его с головой. Ещё никогда он не был так слаб, падая на кровать в телесной жидкости Луны.

***

      Отныне он принадлежит только ей. Осознание этого сквозь туман доходило до разума, оставляя болезненные следы где-то в подсознании. Они отдавались болью во всём теле, ранами, саднящая боль которых не утихнет ещё очень долго, тянущим напряжением и судорогами в ногах, что всё ещё не отпускали его липкое от пота тело.       Алан изнемождённо валялся на постели, на животе. Луна оставила его, небрежно накинув на него надорванные покрывало в крови. Безмолвная, стеклянная тишина ночи ощущалась ещё сильнее от его редких глухих всхлипов спустя резко очерченные промежутки времени, счёт которому он давно потерял. Сквозь слёзы, в которых уже давно утонули его глаза и щёки, горящие от соли, ночь казалось бесконечной, будто утро никогда не наступит снова вовсе. Руки, на которые он вложил голову, затекли и онемели, но он был не в силах пошевелиться. Он будто стал не нужен Луне. Будто она высосала из него всё, что ей было нужно и теперь оставила всё ненужное гнить в истерзанном теле в заброшенном доме среди давно убитых им же братьев и сестёр.       Невыносимый запах гнили отвращал его и уже давно не давал заходить в дома без особой надобности, тем более без Луны, однако теперь всё это стало неважно. Теперь Алан разделит с ними его.