Тело
19 апреля 2024 г., 22:40
«Никогда не задумывались о фразе: «В каждом из нас дыра размером с Бога…»? Но что, если в бога как такового я не верю? Что, если в тебе бездонная тьма со слизкими стенами? Дыра, размером с Сатану? Вельзевула, Мефистофеля. Дьявола. Столько имён, столько значений, но все они так или иначе подводят к одному. Одному и самому что ни на есть человеческому.» То самое «оно», которое люди так упорно пытаются отделить от себя, и за это маленькое «оно» Аддамс немного любит человека как существо.
Глаза загорелись огоньком предвкушения, губы чуть дрогнули в кровожадной улыбке перед маленькой кровавой баней. Джерико. Городок с виду тихий и скучный, но стоит погрузиться чуть глубже, начинаешь натыкаться на еле заметные тёмные кусочки кривого пазла.
Впервые приехавший в это место сначала рад. Низким налогам, приличным домикам, светлым улицам. Словно подарили ему вкусный торт и вот он ест ложку за ложкой, и крем имеет странный привкус. За сладостью не подмечаешь цианида, узнаёшь, что город окружён густым лесом. Потом оказывается, что в черте города стоит психбольница. Что улыбчивая женщина в цветочном магазине удобряет клумбы компостом из загадочно исчезнувших домашних животных. Что сосед в прошлом маньяк, скрывающийся под маской добродушного дяденьки. Или же нет? Впрочем, последнее параноидальные догадки, но подозрения уже сидят глубоко внутри.
За сладостью торта следует отравление.
***
Энид мялась перед магазином, боясь зайти, но не могла упустить столь интересное событие. Вдохнув быстро пару раз, она резко вошла во тьму магазина и посмотрела прямо в глаза страху, а то есть трупу. И проиграла в гляделки, не вынеся жуткого вида. Глаза Уэнсдей горели, Энид же свои отвела и прикрыла рот, подавляя рвотные позывы. В нос ударил запах свежей крови, что была размазана повсюду, на полу обезображенное тело, разгром. Всё как у бабушки на кухне. Джерико — городок с виду тихий, но вовсе не скучный. Девушки одни в помещении, преступник скрылся незадолго. Свет проливается с широкого окна сквозь матовую плёнку. Насладившись сполна мрачной сценой, Уэнсдей приступила к осмотру тела. Энид приступила к осмотру гитар на стенде в другом конце комнаты и с любопытством украдкой поглядывала за девушкой. Та сделала ещё один снимок и присела. Первым делом в глаза бросается лицо. Был миф когда-то, что в зрачках убиенного отпечатывается последнее, что он видел, а то есть убийца. Уэнсдей знала, что всё это неправда, и всё же всякий раз, как видела труп, вглядывалась в мутные зрачки. Взгляд человека перед ней выражал скорее разочарование. Словно человек надеялся дожить поскорее эту пятницу, а дома ждёт его телевизор на полке и бутылочка пива в холодильнике. Он до неё больше не доберется. — Мужчина. Лет сорока. Насильственная смерть, — отчеканила сама себе Уэнсдей и сделала снимок поближе. — На руках следы борьбы, — ход мыслей прервало глухое треньканье гитары. Аддамс бросила убийственный взгляд на источник помех, а то есть на Энид, с виноватым видом одёрнувшей руки от струн, словно ребёнок. — Не мешай. Энид поджала губы и отвела взгляд в поисках чего-то поинтересней. Аддамс продолжила осмотр. Тело с головы до пояса исписано нотами, рубашку грубо сорвали и наскоро записывали прямо на коже. Рукописные ноты смазаны, а значит жертва дёргалась. Подсказка? Уэнсдей прищурилась. Однако ноты в голове не складывались в хоть какую-то осмысленную музыку, значит это либо визитная карточка убийцы, либо шизофренический бред. Живот вспорот, внутренние органы вынуты и небрежно лежат рядом. Кожа в области сердца — сплошное фиолетово-красное месиво, большой синяк, слившийся из кучи нанесённых друг за другом ударов. Словно убийца пытался буквально достучаться до сердца ещё живого человека. Рёбра покрыты аккуратными круглыми гематомами, удары наносились уже посмертно и в отличии от остальных, осмысленно. И не руками. Но чем? Дзынь! Уэнсдей злобно подошла к девушке, играющей с ксилофоном, и отобрала палочки. — Я же просила не… — она замолчала, внимательно глядя на палочки. Вернулась к трупу, приложила округлый конец палочки к гематомам на рёбрах. Энид с интересом наблюдала, стараясь игнорировать взглядом мясные ошмётки. — Думаешь, убийца распотрошил жертву и просто стал играть на нём как на барабанах? — Учитывая, что подошло идеально, — Уэнсдей растерянно продолжила. — Да. — Типа как в тех старых мультиках, где скелеты танцуют и играют друг на друге? Девушка молчала, осознавая, что это пока единственный логичный вывод. — Всё равно чёткого звука из трупа не извлечь, — она нагнулась над телом. — Для начала надо соскоблить мясо, оно заглушает. В таком состоянии грудная клетка еле походит даже на барабан. — Почему нельзя было просто откопать скелет и играть на нём? «Просто откопать скелет». Уэнсдей усмехнулась про себя. — Возможно ему не хватило времени, — она оглядывала тело, стараясь не упускать ни детали. — Убийца имел при себе только нож два миллиметра в обухе, явно не скальпель. Резы грубые и неаккуратные — потрошить он не умеет. Охотников и врачей исключаем. Если бы… Рассуждения снова прервались звоном колокольчика на двери. Показалась шляпа шерифа. Краем глаза Уэнсдэй уловила ускользающий силуэт Энид. — Аддамс. — Пренебрежительно изрёк мужчина, будто эта фамилия каждый раз оказывалась досадным ответом на все вопросы. — Надеюсь ты не успела тут всё заляпать. — Я не дилетант. — Хватит играть в детектива, Аддамс. Выйди. — Галпин устало потёр лицо. Она выпрямилась, решив не спорить и вышла. К счастью, того немногого отведенного времени на собирание улик хватило, и совершенно забыв про порванную струну, девушка поспешила в направлении дома. И на мгновение остановилась. В переулке у чёрного хода бесцельно стоит за мусоркой та незнакомка, перебирающая пальцами обшарпанный кончик рукава огромной куртки. Потеряшек всегда видно по их взгляду. Уличные животные может и не всегда грязные на вид, но некая «потёртость» всего животного и полный настороженности взгляд явно резонируют с испуганным и потерянным домашним комочком. Сбежавший с цепи щенок, скрывающийся от полиции? Завораживает. Спрашивать Аддамс не будет, ведь в женщине должна оставаться какая-то загадка. Уэнсдей решила не задерживаться, ведь шериф вышел вслед за ней. Морщась то ли от солнца, то ли от усталости, будто всё это ему давно надоело. Единственное, за что Галпин спокоен — она не разносит сплетен. Он проводил взглядом назойливую девушку, которую в толпе не спутаешь ни с кем. Невысокая, в неизменно чёрных одеждах идёт уверенным шагом вверх по улице. Впереди же на аллее скорая у тела бомжа, его друзья в явном смятении и некой драматичности мешали работникам его забрать. Издали не было слышно почему, да оно и не важно. Вторая смерть за утро, а он даже не выпил своего кофе. Или чего покрепче. Сняв рацию с груди, он только и произнёс: — У нас очередной труп.***
Всю дорогу до дома девушку сопровождали мысли об убийстве и только они. Поглощённая ими, она не замечала мира вокруг, людей и начинавшую буйство осеннюю погоду. Не заметила так же идущую директрису со стаканом кофе, что шла на работу и, увидев нечто маленькое, чёрное и знакомое, направляющееся в противоположную сторону от школы, попыталась схватить. Юркая ученица машинально увернулась и вскоре, так же не заметив этого, оказалась в своей комнате. Погода окончательно разозлилась и буйным ветром с дождём будто пыталась раздробить окна. Аддамс развесила фотографии на пробковой доске. Те немногие, всего три штуки. Взяла тетрадь, ручку. И быстро записывала все мысли, что несла в голове всё это время, быстрее, пока не выветрились. Так же переписала ноты. В который раз девушка пожалела, что нет диктофона. Мыслей, однако, на бумаге собралось немного. Капли дождевой воды с волос падали на лист. После того, как мысли перенеслись на бумагу, в голове их будто не осталось вовсе. За что зацепиться? Кого опрашивать? В городе так много людей… — Что вы думаете, Ватсон? Обращение адресовалось черепу, стоящему на полке. На макушке образовался толстый слой пыли, возможно имитирующий волосы. Череп молчал. — И я так думаю. Ноты — самое заметное, то, что сразу же бросалось в глаза. И хоть мелодию представить было невозможно, всё же попытаться её сыграть стоит. Комната разразилась в мерзейших скрипах, девушке было жаль виолончель. О, какая это пытка должно быть для инструмента! Ни ритма, ни хоть какой-то структуры! Уэнсдей упорно вглядывалась в лист с нотами, пыталась структурировать символы или заполнить пробелы. Ничего. Дьявольская симфония разрывала уши, заглушала дождь и вой ветра. Окна распахнулись от напора и шторы взмыли вверх. Пронизывающий холод и влага проникли в комнату и с ветром донёсся немного писклявый, но в то же время бархатистый голос. — Ммм, крики умирающего в муках. Моя любимая музыка. Смычок остановился. Уэнсдей медленно подняла голову. На подоконнике сидела, сложа ногу на ногу, статная женщина в облегающем белом платье и надменно смотрела с полной блаженства улыбкой накрашенных пухлых губ. Позади неё сверкнула молния.
