(n)mutual

Ноль шесть пятнадцать. Здесь ломается чья-то жизнь, тихо перемещающаяся на кухню в надежде не встретить хозяина. Чонгук поглощает бледной кожей частицы конца декабрьского холода, пробегающий мелкой дрожью по телу. Хозяина дома не обнаруживается. Никого нет. И даже так — тихо открывает поочередно шкафчики, ища внутри пакетики заварного чая. Ранний подъём придаёт телу непривычный эффект — сон был прерван глухой тишиной в особняке. Пару мимолётных дней истекло с момента их встречи с его родственниками, как уже и родители Тэхёна пригласили их к себе. Чонгука без возможности отказать оповещают об предложении посетить вместе ужин у его родителей. После Тэхёна он уже не видел. А сам часами засиживался в мастерской. Выходной встречает облачная тоскливая погода, требующая поскорее укутаться в плед и одеться во что-либо тёплое. Но Чонгука греет, как этот горячий земляничный чай, проливающий сиропом в организм, мысль о долгожданной встрече с самым дорогим и родным ему человеком, с которым он не виделся больше шести месяцев. Это почти год. Год одиночества и тоски. И уже полностью собравшись, Чонгук выходит за порог и запирает дверь дубликатом ключа: Тэхён передал перед тем, как уйти из дома и не вернуться в течение недели.

✿ ✿ ✿

Атмосфера в кафе — недалеко от побережья, отвлекает Чонгука на тысяче и одно мгновение от переполняющих по горло волнений из-за предстоящей встречи. Тут тепло и уют проникают в кожу, сочиняя свою колыбель и заставляя парня проникнуться в сон, слащаво прикрывая глаза. И хотя всё так забвенно, любимый голос опускает в реальность: — Чонгук! И оборачиваясь на своё имя, дышит в самую малость. Улыбается и, кажется, вот сейчас заплачет, когда видит за несколько метров от себя того, кто приятно потревожил в минуты выпадения из жизни и, быстренько встав, подбегает в родные объятия, чуть ли не сбивая того с ног: — Господи, наконец-то! — шепчет и прячется в изгибе шеи, как дитя малое, вдыхая аромат знакомых духов, пока чужие ладони лианой обхватывают того поперёк талии. — Чонгук, не плачь, — просят его, передавая сквозь медленную песню нежность в голосе, и мягко отстраняются, желая заглянуть в чёрный омут. И всё-таки плачет. Чонгук пробегается заплаканными глазами по лицу своего очарования и, обхватив ладонями его щёки, торопливо целует в область скулы, затем в другую, в лоб, в кончик носа. Снова исполняет эти же действия, пока не успокаивается, слыша мелкий смех своего человека. А парень после пододвигается ещё ближе, приблизив Чонгука к себе за талию, и дарит лёгкий поцелуй в лоб. — Я скучал, Мингю. — А я больше, — улыбается тот и бережно вытирает потёкшие слёзы со щёк Чонгука, вглядываясь в полный нежности взгляд напротив. Скучали они в одинаковой степени. В дальнем углу ото всех, сидя за столиком напротив друга, Чонгук понимает, что мечтам свойственно сбываться. Здесь один в родной стране он грезил всё время лишь об одной встрече, хотя бы мимолётно, проливая горькие слёзы в подушку по ночам, когда вообще до боли в сердце невыносимо тосковал по нему. Искренним желаниям свойственно сбываться, о чём он ему и говорит, смотря с детским блеском в глазах: — Для меня сегодня — это лучший день за весь год. Твой неожиданный прилёт обратно — действительно мечта, которая сбылась. Я думал, сойду с ума от одиночества. Мингю не в силах сдерживать бьющееся сердце в грудной клетке, что норовит, наверное, выскочить оттуда наружу. В ней скоплено глазу не представленный комок обжигающей тоски. И, возможно, покажи Мингю свою боль, то Чонгук точно заразится этими эмоциями. Разрыдаются они вместе. Мингю постарается, чтобы не допустить такого. Он знает, что Чонгуку было нелегко тоже. И, к сожалению, день выдался не солнечным, но его озаряет присутствие Чонгука. И нельзя ведь сейчас, чтобы они вдвоём только плакали от испытания, что выдала им судьба. На данный момент оба на подсознательном уровне эмпатии осознают, что им жизненно необходимо заряжать друг друга только положительными эмоциями. Прямо сейчас. — Считай, моё желание исполнилось тоже. На Новый год я пожелал поскорее вернуться домой. Он всё также мягко улыбается и очевидно ему сложно сдерживаться. Ведь увидев задумчиво сидящего Чонгука, чуть ли не пролил, кажется, уже давно убитые слёзы. Эта встреча в памяти для них становится ещё одним важным воспоминанием. Они преодолели трудности и вот награда за терпение — они по-прежнему вместе, как и раньше. Ещё давно — новички в классе, которые нашли поддержку и успокоение в друг друге. В настоящем — неразлучные друзья с самой крепкой связью, созданной, наверное, где-то на небесах, но не имеет это никакого значения сейчас, ведь где бы эта связь не родилась, она самая неописуемая на словах, но такая светлая и родная для них. Они хранят её и оберегают. И даже расстояние в тысячу километров не способно прервать эту многолетнюю дружбу. — Мы с На́рой на днях делали ставки на тебя. И Мингю смеётся, когда слышит это. Так легко и просто. Чонгук смущается мгновенно, сдерживая в себе смешок, и тут же продолжает, как только друг снова на него смотрит: — Она поставила на то, что ты прилетишь в конце этого месяца, а я — на январь. — И какая же была плата за проигрыш? — Если она проиграет, то с неё поездка на пленэр за границу, а от меня — пять картин в её квартиру. — Это такой способ заполучить твои картины? — Мингю опять смеётся, в целом из-за всей этой ситуации. Чонгук подхватывает его настроение и улыбается сам, опровергая им только что сказанное: — В принципе, На́ре посвящены многие мои картины. Они буквально её. Как вариант вдохновения. Чонгук в действительности посвящает свои картины людям, которые его вдохновляют. Список муз, можно посчитать на пальцах. — А мне посвящал? — невзначай бросает тот. — Конечно, — короткий ответ, что служит резкой сменой настроения на лице Чонгука, — после твоего отъезда их стало намного больше. Мингю понимает. Чонгук запечатывает эмоции на холстах. С этого всё и началось. Художник любит своё дело, ведь оно служит для него хранилищем воспоминаний. Мингю представит не может, сколько в этот раз работ Чонгук написал из-за него. Найдя свою родственную душу в одном человеке, больше никогда не хочется расставаться с ним, кто так крепко и трепетно отпечатался в хрупком сердце, как «моё очарование». У Чонгука он так и записан в контактах. — Прогуляемся? — предлагает Мингю, тем самым вытаскивая друга из задумчивого состояния. Им обоим это необходимо. Отвлечься и восполнить долгую и мучительную разлуку. Чонгук соглашается, допивая шоколадный коктейль. Они ещё несколько минут спорят у стойки за место оплатить счёт: Мингю выигрывает, ловко приложив карту к терминалу, после чего Чонгук в немом шоке, уставившись на друга, легонько бьёт того по плечу. До обеда ещё пару часов, народу потому немного. Гуляют эти двое вдоль набережной. Декабрьский ветерок бьёт мелкими колючками по их лицам, на фоне шум воды, а белёсые чайки издают своеобразные звуки где-то в дали, отвлекая их иногда от разговора. — После обеда едем к его родителям на ужин, — отвечает Чонгук, когда Мингю спрашивает про планы на сегодня, — а потом, если успею, надо забежать в мастерскую: нужно доработать одну картину и отправить фотографию конечного результата к заказчику. — Готов? — К чему именно? — усмехается Чонгук. — Ко встрече с его родителями или к придирчивости клиента? — Ко встрече, конечно, — отвечает тот, а потом добавляет: — заказчики никогда не жаловались на твои работы. Умение понимать желание клиентов — возможно, одна из удивительных его особенностей. И, наверное, в связи с этим за всё время работы ни один из клиентов не оставался недовольным его картинами. Воплотить на холсте мысли каждого из них, порой самые безумные до мельчайших деталей — что-то, по типу, написать портрет из тысячи нарисованных звёзд. И хотя писать портреты не совсем входят в его сферу деятельности, Чонгук старался не отказывать никому, если присутствовала уверенность, что он сумеет исполнить их предпочтения. Мингю знает об этом. И что все работы у него восхитительны, иначе как объяснить то, что Чонгук является одним из самых востребованных арт-художников в их стране. — Не готов…в моральном плане, — а потом вздыхает тяжело, всё медленнее шагая рядом с Мингю. — И двое клиентов в последнее время пытаются заказать картины на вывеску в аукцион. Я не одобряю это. Вот они и бесятся каждый раз, когда отказываю. — Постоянные клиенты? Чонгук кивает. — Я не могу им отказать, но и дать разрешение на перепродажу моих работ тоже не могу. Единственный выход — согласиться на вывеску картин в музее, что я всегда и делаю, но это только им на руку. Ведь те смогут скупить любую работу и отправить её на аукцион, где каждый предложит высокую цену, стоит им узнать, что картину написал Чонгук. События двухлетней давности: он не хотел бы допускать таких ситуаций впредь. В аукционе не место его картинам. Его картины — огромный высасывающий нервы каплями труд. Но даже так. Выше положенной цены он их не отдаёт. На́ра говорит, что его работы бесценны. Ведь никогда не видела таких талантливых людей, отдающих себя всего любимому делу. И всё то, что творят идеальные руки Чонгука — что-то невообразимое для неё. Она не оценивает его творение бумажками, она наблюдает за процессом, изучает, вслушивается, а потом выдаёт, закладывая в душу друга слова, сплетённые в предложения. Много слов. В них теряются что-то схожее: «Это умопомрачительно. Я чувствую, будто парю в этой нарисованной твоими красивыми руками Вселенной. Понятия не имею, как ты это делаешь? Я словно там сейчас. Эта картина бесценна. Заслуживает, чтобы за ней наблюдали и никогда не прикасались». На сегодняшний день каждый музей, включающий в себя его работы, надёжно охраняется. Допускать ошибок, честно, не хочется. — Люди господина Дживона, да? Чонгук отвечает молчанием, что подтверждает догадку Мингю. — Когда это началось? — Месяц назад. Не уверен, но, возможно, они просто пришли от своего лица, хотя были в рабочей одежде. Я не думаю, что господин Дживон их подослал. Это было бы странно, ведь он всегда приходит сам. Мингю задумывается об этом. Наверное, Чонгук прав. Может, господин Дживон и не в курсе, что доверенные лица заглядывают без разрешения к его художнику, который на протяжении трёх лет пишет картины для выставки в его музей. И дело даже не в том, что они не имеют на это право, а что им, в принципе, нет необходимости приходить к Чонгуку с просьбой выполнить работу на аукцион. Если даже откинуть всевозможные факты, Чонгука в любом случае оповестили бы о том, что его картина сейчас висит где-то там перед множеством людей, готовые перегрызть друг другу шеи, лишь бы заполучить его труд. И хотя На́ра говорит, что картины бесценны, заменяя ценность бумажных на красноречивые предложения, она согласна с тем, что его работа стоит всех денег мира. Чонгук её позицию не поддерживает, но мотив был ясен: подруга без ума от его работ, как и те, кто смыслит хоть что-то в искусстве, потому и восхищается по-своему — искренне. — Предупреди его об этом, — серьёзно советует Мингю. — И кстати, ты можешь сделать это уже сегодня. — Нет, — тянет тот в ответ. Они останавливаются у лавочки передохнуть. Зима здесь приятная, немного колючая, ветреная, утренняя умиротворённость общества вдохновляет. Людность не по душе даже Мингю. От неё душно и скользко. — Мне хватает и того, что он обратил вообще на меня внимание. Не хочу тревожить этой ситуацией и лишать его людей работы. — Чонгук, прекрати, — Мингю сводит брови к переносице, ему, действительно, не нравится то, что его близкий друг допускает к себе столь беспечное отношение, — таких людей нужно наказывать. Не молчи и скажи ему об этом. Пусть лу́чше контролирует своих сотрудников, — а потом берёт того ладонь в свою, греет. — Если получится, поговорю, — он слегка кивает. Чонгукова ладонь всё ещё покоится в руках Мингю: очень тепло и хорошо. — И имей в виду: не заметь тебя господин Дживон, это сделал бы кто-нибудь другой. Не преуменьшай свою значимость, Чонгук. Это не ты им должен, а они тебе. Чонгук заглядывает тому в глаза, а голову заполняет хаос мыслей, что одну он всё же выпаливает ему прямо: — Не хочу провожать тебя снова в Канаду. Возможно, одна из самых абсурдных, потому что Чонгук не в силах удерживать друга возле себя, но и Мингю не способен в ответ отказать ему на любую просьбу. Улыбаться Чонгуку тот никак не устаёт, потому прямо сейчас уголки его губ поднимаются, возможно, чуть ли не до ушей. Выглядит тот счастливым, а Чонгук надеется, что его слова не были восприняты за нелепость. — Ты чудо, ты это знал? — Угу. Часто об этом говоришь. — Чонгук, — возвращает к себе внимание, — я не предупреждал, но… — Если собираешься сказать, что улетишь обратно уже через неделю, лучше молчи. Хорошо? Не порть этот день. Расскажи мне об этом завтра, например. Обещаю, плакать не буду. Чонгук его резко перебивает, Мингю остаётся только молчать и слушать. — Чонгук, — и опять эта улыбка на лице, — ты перебил, но… — Прости. — Боже, я сказал это не для того, чтобы ты просил прощение, — часто мотает головой, чтобы точно поверили. — Просто молчи и дослушай меня, — мягко просит, когда видит, что тот снова открывает рот, желая что-то сказать. — Наверное, это должен был быть сюрприз: но я не покину Сеул через неделю и даже не через год. Я перевёлся на дистанционное обучение. Ресницы Чонгука часто порхают: на лице немой шок. — Ты… Парень не находит слова и начинает слабо смеяться, и оленьи бусинки наполняются слезами, что чуть растекаются по его розовым от холода щекам. — Буду уезжать обратно, конечно, два раза в год, но ты же знаешь, это продлится не больше месяца, — предупреждает Мингю. — Поверь, лучше сюрприза у меня не было, — заглядывает в глубину глаз. — Ты невероятный, знаешь? И, о боже, кажется, капли слёз сменились на звёзды в Чонгуковых глазах. Сверкают. И сам весь светится. — Знаю, — улыбается в ответ Мингю. Потому что часто слышит это от Чонгука. Они продолжают свою спокойную прогулку. К десятому часу народу прибавляется вполне, чтобы затеряться в шуме говора каждого из них, а тревожиться совсем не о чем. По крайней мере, в настоящий момент. Об проблемах Чонгук подумает потом. Или о ближайшем ужине с семьёй Тэхёна, что тоже можно назвать проблемой, потому что волнительно, как всё пройдёт. — На́ра не знает, что я приехал, — признаётся Мингю. — Она будет ругаться, — предугадывает Чонгук и выдыхает так, словно уже предвидит будущее, а там Мингю слушает слова о том, какой он ужасный друг, — потом скажет, что ты ужасный друг и что всё равно тебя любит. Эта девчонка. Троица неразлучная. Тысячные километры, разлучающие их друг от друга — сущий пустяк. Их дружба не нуждается в расстоянии. Она совсем от него не зависит. Ей дай вдохнуть чувств, что требуются от каждого — в этом и есть сила. Они знают, что такое расстаться на долгое время, когда от пронзающего чувства одиночества хочется выть и когда тоска по близким тебе людям, которые стали буквально семьёй, разбивает сердце, но их нет рядом из-за сложившихся обстоятельств. На́ра с Чонгуком это поняли. Чонгук прочувствовал вдвойне после её ухода. Вскоре понял, что, оказывается, не только он один. Ведь помнит как в первое время втроём ныли, что безумно скучают. Мингю не выдержал после недели отъезда: вечером позвонил в их чат и элементарно не нашёл в себе сил заговорить — выплакал, кажется, он тогда все слёзы. Одновременно с ним расчувствовались и На́ра с Чонгуком. Рыдали те бесконечно, что потом Мингю пришлось успокаивать их ещё полчаса. — Надеюсь, она не будет столь строга, — ведь не любит сюрпризы. Чонгук пожимает плечами. Детский сад. Главное, им в радость. — Кстати, ты выглядишь спокойным, — неожиданностью тревожа мысли друга, легко подмечает Мингю. — Я заметил это в переписках. Думаю, тебе стало намного легче, — осторожно подбирая каждое слово, говорит. Мингю не забыть, как сильно пошатнулась нервная система его друга в течение прошедшего полугода. И как самому было больно читать его сообщения в мессенджере. Но после свадьбы Чонгук не закрылся в себе, а стал намного чаще писать и звонить. Чонгук не находит ничего лучше, чем ответить на это как: — В кои-то веки родственники уже не достают. — У вас всё нормально? Я имею в виду, хорошо ли он к тебе относится. — Мы живём как соседи. Он редко проводит в особняке время, из-за чего можно на пальцах посчитать, сколько раз я с ним виделся, — и голос совсем-совсем спокойный. В тот прохладный декабрьский день свадьба не сопровождалась его разбитым сердцем и обидой на весь мир. Тогда это стало началом его новой жизни, возможно, участи в каком-то смысле. И единственным решением оставалось — смириться. Но он по-прежнему не признает этот брак. И кажется, во всех свадебных фотографиях на его милом лице это отчётливо написано. А ещё есть Тэхён рядом. Весёлый Тэхён, который «рад», что взял в мужья такого, как Чонгук. Всего унылого, что даже на собственной свадьбе не может улыбнуться, хотя бы для фотографий. Навряд ли от Тэхёна скрылось очевидное. Рано или поздно он об этом предъявит, как сделал тем вечером после ужина у тёти. — Стараюсь избегать его, чтобы не раздражать, и вижу, что он этого брака не желал: я пытался с ним начать хоть какое-то общение, но тот не захотел, — звучит легко и просто. — И если ты до сих пор думал, что вопросы на эту тему меня хоть каким-то образом расстроят, то ошибаешься. А Мингю, правда, не спрашивал именно по этой причине. — Читаешь насквозь, — усмешка сама вырисовывается на губах. — Твоё беспокойство можно прочитать по глазам, — смеётся Чонгук. Вывод Мингю делает: Тэхён к Чонгуку не относится хорошо, но и плохо тоже. Чонгук ему безразличен, как и Тэхён безразличен его другу. Резкий звук рингтона в правом кармане заставляет Чонгука дёрнуться от неожиданности. Он достаёт телефон из кармана пуховика, смотрит на экран, а потом на Мингю. На лице у Чонгука красуется очаровательная улыбка из пухлых бантиков губ, такая сомнительная и подозрительная. — На́ра, да? — пытаясь не засмеяться, спрашивает Мингю. Чонгук кивает, затем прикладывает указательный палец на зелёную кнопку, отвечая на видеозвонок девчонки. — Чонгук, привет, — как лучик света. На подруге оранжевого цвета свитер, поверх сарафан джинсовый. Чонгук как-то подобрал ей этот образ, теперь та экспериментирует со свитерами всякое, дополняя образы интересными деталями: сегодня на ней чёрный бере́т. — Привет, милая. — О, ты прогуливаешься? Заметила пасмурное небо над его головой. — Ага. Чонгук снова кидает взгляд на Мингю, не отрываясь ни на секунду, и как-то медленно, но в то же время томительно экран телефона оказывается напротив друга. Из динамика разносится по всей округе шокированный крик: — Офигеть! Они смотрят друг на друга. Девчонка сравнима со статуей этими распахнутыми глазами. У неё они тёмно-коричневые, подкрашенные тушью и в уголках выделенные стрелкой, это придаёт им лисью форму. Ей по душе яркий макияж, но зимой та от них отказывается, страдая из-за этого ещё полмесяца. Чонгук, держащий свой телефон в руке, направив его на Мингю, смотрит на эту сцену с нескрываемой озорной улыбкой. Мингю застали врасплох. Позже он как-нибудь Чонгуку отомстит. — Ты нормальный вообще?! Ты когда успел? Злость ли эта, пока не ясно. — Боже, я в шоке, — шепчет она. Мингю смеётся. — Я тебя задушу, Мингю. Вот увидишь, — она пыхтит, как маленький яростный ёжик. — Ты чего молчишь? Зачем явился? — Не рада меня видеть? — его брови вздымаются наверх, губы сами по себе растягиваются в улыбке. Явно издевается над ней. Она лежала себе спокойно на своём диване, а теперь соскользнула на пол, завидев этого ненормального на экране. Её смолистые волосы, собранные до этого в пучок, стремительно рассыпались по её плечам, как только стоило ей сменить позу. — Ты ужасный друг, Мингю, но я тебя всё равно люблю, — она снимает беретку и зачёсывает пятерней волосы назад. — Почему не предупредил? — девчонка затихает, прикрывая глаза. — Не хотел тебя тревожить, ты в последнее время занята, поэтому сказал только Чонгуку. — Я в любом случае приеду. — Только, когда освободишься, хорошо? — Ждите меня вечером, — обещает, а потом усмехается. — Друзья века, лучше и не найдёшь. Ладно, пошла собираться. — Счастливой дороги, — желает Чонгук. — Спасибо. — Пока, милая. — Пока. Мингю прощается, улыбаясь, и передаёт телефон к другу, когда На́ра отключается. — Очаровательное создание. — Как и ты, — заверяет того Чонгук. Сегодня солнышко не озаряет Сеул своими горячими лучами, не греет своим теплом лицо Чонгука, как много лет назад на баскетбольной площадке или как когда-то в аэропорту, провожая тогда Мингю в судьбой предначертанный путь. Мингю помнит его ещё мальцом. Таким же, как и он сам. Переезд из Канады в Корею тогда оказал на него не лучшее влияние. Первое время совсем не выходил из дома, что к концу каникул наотрез отказывался идти в школу. Уговоры родителей и немало важный подход к сыну не способствовали на его неуверенность. Вскоре, оказавшись в стенах школы, он не испытывал той радости, что и дети при начале учебного года: встреча с друзьями, одноклассниками, близкими знакомыми. Здесь он оказался лишним. Но в тот день свободное место рядом с ним занял какой-то мальчик с глазами бусинками. Как оказалось, тоже новенький. Так он впервые встретился с Чонгуком. Первым разговор начал он же, спросил что-то там про книгу или что-то ещё. Мингю сам ни за что не открыл бы рот, и, кажется, это длилось бы очень долго, пока школа, ученики и учителя не станут для него привычкой, но Чонгук не дал этому произойти. А дальше всё по классике друзей: общие темы для обсуждений, прогулки, игры в баскетбол, любовь ко вселенной Марвел. Банально. Если по какой-то причине Мингю отсутствовал на занятиях, то Чонгук всё так же общался со своими новыми одноклассниками. Он со многими мог беседовать на всевозможные темы. Мингю же действовал иначе: если Чонгук в школе отсутствовал, то он занятия не посещал тоже. Позже Чонгук об этом узнал и постарался помочь Мингю освоиться в классе. И благодаря ему у того появились ещё несколько друзей в лице своих же одноклассников. Это их прошлое. Самое прекрасное и запоминающееся для обоих. Хранящее в самой глубине сердца. Каждое движение ног отдаётся медленным шагом, они останавливаются и смотрят вдаль, за горизонт водной глади. Мингю отворачивается и задумывается об известном только ему. — Мингю, — зовёт того Чонгук через некоторое время, предчувствуя что-то. Пасмурность постепенно рассеивается и из её щелей пробиваются первые солнечные лучи за сегодняшнее утро. И те чудесным образом, по волшебству вселенной оседают на коже лица парня с глазами бусинками. Мингю поворачивается медленно, заставляя Чонгука замереть на месте. Из родных очей вытекают скопленные капли водоворота печали и боли. И до того, как Чонгук успевает протянуть ладонь к его лицу, тот со всей обречённой порезами в душе болью признаётся: — Я очень сильно скучал по тебе, что, кажется, думал сойду с ума от тоски, хотя Канада всё ещё мой первый дом, и там живут мои друзья, но какое это имеет значение, если тебя и На́ры там нет рядом со мной. Выдержка Мингю на этом заканчивается. А Чонгук уже рядом, большими пальцами аккуратно собирает с чужих щёк дорожки слёз. Не успевает за ними, те вытекают из глаз Мингю со всей обильностью. — Я безумно скучал и думал, что сам прилечу к тебе. На́ра сказала то же самое, — шепчет он. Чонгук сдаётся тоже. Солёный водоворот Мингю не кончается, поэтому: — Не плачь, иначе я тоже заплачу. Тому удаётся слегка улыбнуться. — Ты уже, — и подносит ладонь к лицу Чонгука, смахивая капли слёз. И уже когда удаётся отстраниться, Мингю сбивает с толку внезапно, спрашивая дорогое и не позабытое за многие годы: — Покажешь картины? Мокрые покрасневшие глаза напротив — всё, что видит Чонгук. Он усердно кивает, соглашаясь и не забывая улыбаться Мингю в ответ. Для этого не нужен контроль. Эта улыбка бесценна.