(n)mutual

Сеульский ночной холод впивается ледяными иглами в обнажённую кожу лица, не зная пощады. Безжалостен. Как и тот, кто остался позади. Чонгук ушёл. Сбежал из этого чёртового особняка, оставив Тэхёна в его холодных объятиях. Наивно надеясь, что его исчезновение останется незамеченным. Бедная На́ра слишком долгое время ожидает его в мастерской. Прошло больше получаса с момента, как он написал сообщение с обещанием приехать как можно скорее. Чонгук ненавидит свою уязвимость. Ненавидит способность каждой мелочи касаться сердца, словно оголённого нерва. Как иначе объяснить то, что ещё полчаса назад он выплакал целое море горьких слёз, а следующие полчаса потратил на то, чтобы привести себя в подобие порядка? И вот, ещё тридцать минут уходит на то, чтобы хоть немного собраться с мыслями прямо сейчас, во время этой бессмысленной пешей прогулки до мастерской. Ему это необходимо как воздух. И жизненно необходимо, чтобы подруга ни о чём не заподозрила. Пешком от особняка до мастерской — жалкие пятнадцать-двадцать минут, если идти нормальным шагом. Но Чонгук намеренно замедляет шаг, растягивая мучительные секунды, пытаясь этим прибавить себе ещё время. Ему нужно вдохнуть этот обжигающий холод полной грудью, до головокружения, до онемения мыслей. Мороз — вот лучшее лекарство от терзаний. Он не щадит себя, да и не ждёт жалости от других. Потому резким движением сбрасывает капюшон, позволяя ледяному ветру трепать пряди цвета горького кофе. Переминается с ноги на ногу на стылом асфальте. Звёзды спрятались за плотной завесой туч, предвещая скорый дождь. Холод больше не кажется угрозой. Он не боится простудить ни лёгкие, ни мозг, ни сердце. Напротив, ему необходимо это оцепенение, эта ледяная корка, чтобы хоть на время изгнать из головы навязчивые мысли. Он пытается отвлечь себя. Он думает о Мингю. Думает о На́ре. Она наверняка уже извелась в ожидании. Но звонок от друга возвращает его в суровую реальность. Наконец-то. — Где тебя носило?! — голос Чонгука срывается на хрип, но звучит резко, требуя ответа. Чтобы Мингю, чёрт бы его побрал, осознал свою оплошность. А тот и так прекрасно понимает, что виноват. Как же трудно просить кого-то не волноваться, когда сам тонешь в пучине тревоги. — Я… — Скажи, что с тобой всё в порядке, иначе я сойду с ума, Мингю! Ты хоть представляешь, каково это? Каково изнывать от страха за лучшего друга, от которого ни слуху ни духу целый день. А ведь он только сегодня прилетел с другого материка на родину. — Со мной всё хорошо, — выпаливает тот на одном дыхании. И Чонгук мгновенно выдыхает в динамик с облегчением. Господи, ему просто необходимо присесть, где угодно, найти хоть какую-то опору, потому что ноги отказываются держать. Они ватные, подкашиваются от переизбытка эмоций. — Прости меня, — звучит виноватый голос Мингю в тишине, повисшей на другом конце провода. Чонгук опускается на ближайшую скамейку. Слава богу. Он чудовищно устал. Настолько, что готов просидеть здесь до самого рассвета, слившись с этим холодом и безмолвием ночи. — Прощаю, — хрипло произносит он. — Нара просила передать, что придушит тебя при встрече. В ответ доносится тихий смех: — Я готов. — Да неужели? — фыркает Чонгук. — Я задержался у отца, а телефон забыл дома. Прости, мне стоило позвонить из офиса и предупредить вас. — Проехали, Мингю, — вздыхает Чонгук. — Звучишь так, будто тебе всё равно. — А должно быть не всё равно? — спрашивает он, откидываясь на спинку скамейки и устремляя взгляд в тёмное небо. — Главное, что я убедился, что с тобой всё в порядке. — Засранец. — Придурок. Чонгук лениво усмехается, вслушиваясь в ночную тишину и разглядывая пасмурное небо, как вдруг в динамике раздаётся тихий и обеспокоенный голос: — Что с тобой? Приходится усилием воли сосредоточиться на вопросе и перевести взгляд на свою ладонь. — А? — Что-то случилось, Чонгук? — А должно было случиться? — равнодушно отвечает тот. — Прекрати этот цирк и ответь нормально, — друг мгновенно выходит из себя из-за этой тактики «вопрос на вопрос», требуя от Чонгука объяснений. — Мингю, — спокойно произносит он. — Нара ждёт меня в мастерской, и очень давно. Если ты дома, мы приедем к тебе, в противном случае — приезжай в мастерскую, — и уже предвкушает замешательство друга от такой резкой смены темы. — Ты где сейчас? — На улице. — Идёшь туда пешком? — удивляется. — Разве нельзя? — Чёрт! — вырывается у того. — Что с тобой происходит?! Отвечай, иначе я не отстану. — Мингю. — Да? — резко откликается тот. — Мы приедем к тебе, будь дома, пожалуйста, — решает Чонгук. — Доберитесь в безопасности. Чонгук улавливает в голосе друга раздражение, что неудивительно. Мингю и раньше злился на него, ничего не изменилось с момента их знакомства. Они редко ссорятся, но слишком дорожат своей многолетней дружбой, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. — Конечно, — и отключается. Чонгук понимает, что поступил неправильно. Нужно было поговорить с Мингю, а не вести себя как последний идиот. Ведь он так отчаянно пытается скрыть свою печаль от Нары, но что делать, если даже сквозь треск динамика телефонной связи, Мингю безошибочно уловил тревожные нотки в его голосе. От друзей в любом случае ему не скрыться.

✿ ✿ ✿

Ключи выдают своё отсутствие в почтовом ящике, а окна, тёмные и безмолвные, рождают в душе неясное беспокойство. Нара должна быть здесь, это не подлежит сомнению. Где же она, и куда подевались ключи? Чонгук, с замиранием сердца, тянет за ручку двери, но та остаётся непреклонна, запертая наглухо. Холодное осознание сковывает его на мгновение. На мгновение вспомнив о чём-то, он легонько стучит костяшками пальцев по шершавой поверхности дерева. В тишине, словно эхо долгожданного ответа, слышится движение за дверью. — Чонгук? — раздаётся взволнованный голос. — Я здесь. Открывай, На́ра. Дверь распахивается, впуская в сумрак его силуэт. Нара, словно птица, вырвавшаяся из клетки, бросается в его объятия. Чонгук подхватывает её, закружив в вихре радости и облегчения. — Уронишь ещё, — смеясь, произносит она, но в голосе звучит неподдельное счастье. — Ни за что на свете, — заверяет он, задорно вскинув подбородок и утопая в глубине её глаз. — Здесь зябко, идём. Мастерская встречает их непроглядной тьмой, Нара, кажется, и не собирается зажигать свет. Лишь из кухни пробивается робкий, тёплый свет светодиодной лампы, манящий своим уютом. Туда они и направляются. — Чем занималась? — интересуется Чонгук, присаживаясь на высокий стул у кухонного островка. — Здесь? — Пока меня не было, — уточняет он, чувствуя укол вины. — Прости, задержался на полтора часа и заставил тебя ждать. — Разглядывала твои картины, пыталась отыскать среди них свои, — отвечает она, с лукавой улыбкой в уголках губ. Чонгук оборачивается, взглянув на вереницу холстов за своей спиной, и, кивнув в их сторону большим пальцем, снова смотрит на подругу: — Здесь нет твоих. — Я уже поняла, — признаётся она. — В главный зал не пошла, в дороге ужасно устала, поэтому легла спать. — Я покажу их тебе позже, обязательно, — обещает Чонгук, улыбнувшись. — Мингю звонил, он ждёт нас. — Да, мне тоже звонил и объяснился. Безалаберный. Погода не собирается меняться, тяжёлые, свинцовые тучи, словно саван, окутывают город, погружая его в предвечерний мрак. Они решают вызвать такси. Дом родителей Мингю находится неблизко, и идти пешком не имеет смысла. С тех пор, как их друг уехал учиться за границу, в его жизни многое изменилось. Он словно отрезал прошлое, продав квартиру, в которой они втроём проводили столько времени. После ссор с отцом Чонгук часто находил утешение именно там, у Мингю. Это не были обычные подростковые бунты, нет, ссоры были глубокими, оставляли после себя горький осадок, развеять который могли только Мингю и На́ра. Чонгук никогда не отличался ангельским терпением, особенно когда дело касалось его родных. До поры до времени. Нара первая выходит из машины. Чонгук, чувствуя нарастающее волнение, дважды нажимает на кнопку домофона. Он нервничает. Мингю не заслуживал ни малейшего проявления неуважения, и даже если это было нарочно. Чонгук прекрасно понимает. Это он вспыльчив, но Мингю… Мингю всегда отходчив и терпелив до момента, имеющего весомую серьёзность. Он никогда не обижался по пустякам, что не позволяло Чонгуку даже в мыслях допустить неуважение к другу. Дверь открывает Мингю. Нара, не раздумывая ни секунды, бросается к нему в объятия, шепча что-то о том, как он исхудал в своей далёкой Канаде. Словно они не виделись целую вечность, а не всего лишь полтора года, Мингю подхватывает её, закружив в объятиях. — Ты меня сейчас задушишь, — шепчет он, похлопывая её по спине, намекая на слишком крепкие объятия. — Ты заслужил! — отвечает она, смеясь. А Чонгук не может отвести от них глаз, сердце наполняется теплом. Воссоединения их троицы ждали не только они сами, но, кажется, и родители Мингю, которые сами пригласили их на ужин сегодня. — Не стой на пороге, заходи, — говорит Мингю, ослепительно улыбаясь. — Привет, — тихо произносит Чонгук. — Привет. Мингю обнимает его. И в этот миг всё встаёт на свои места. Мингю отходчив и не держит зла, но им обязательно нужно будет поговорить по душам, как прежде. Отца Мингю за ужином не было — предупредил жену, что задержится на работе. Мама Мингю, лучезарная женщина с неизменно доброй улыбкой, души не чаяла в Чонгуке и На́ре, как и в своём сыне. На её глазах их неразлучная троица и выросла. Дружба их была столь крепка и удивительна, что родители всех троих стали добрыми друзьями. — На́ра, солнышко, съешь ещё кусочек запеканки, — ласково предлагает мама Мингю. — О нет, тётя, я наелась. Было очень вкусно! Женщина одаривает её теплой улыбкой, принимая комплимент своему кулинарному мастерству. — Какие же вы худенькие все трое стали, — с грустью замечает она, — вам совсем нельзя разлучаться. Посмотрите, как вы сияете, когда вместе. — Мама, — смеётся Мингю. — На́ра с Чонгуком хотя бы остались в Корее. А ты? — она бросает на сына укоризненный взгляд. — Совсем решил от родины отбиться, от семьи, от друзей… Материнскому сердцу до сих пор трудно принять его решение учиться за границей. Не каждая мать отпустит своё дитя так далеко. Но мама Мингю — женщина сильная духом, смирившаяся с выбором своего единственного сына. Мингю вздыхает: — Мам, давай не будем начинать, хорошо? К тому же, я же сказал, что перевёлся на дистанционное обучение. И всё почему? — спрашивает он. — Да потому что чувствовал себя там безумно одиноко! Я вернулся сюда, потому что тосковал по вам всем. Так что ты, мама, права, я действительно начал скучать, как ты и говорила полтора года назад. — Но это ведь не значит, что ты не улетишь обратно, — вставляет она. — Но и не значит, что я решил порвать все нити с родным домом. В конце концов, это его жизнь. Он вправе сам решать, где ему учиться, где жить и работать. Конечно, учитывать чувства близких необходимо, но и они должны понять, что жизнь нельзя строить на одном лишь страхе и волнении. А Мингю решил рискнуть. Именно в риске вся суть. Просто попробовать — всегда можно вернуться, если не понравится, жизнь на этом не заканчивается. Но в итоге он потерпел сокрушительное поражение, осознав вскоре, что без друзей и семьи его гложет невыносимое одиночество. И это так сентиментально для него. С тех пор, как он познакомился с Чонгуком, он стал таким чувствительным. И хотя с учебой в Канаде всё сложилось куда лучше, чем он ожидал, и риск был оправдан, тоскующее сердце не давало покоя. Поэтому он решил попробовать иной путь. И вот он здесь. Сидит за одним столом в родном доме, в кругу самых дорогих людей, ради которых он и вернулся. — Я так счастлива видеть вас снова вместе, мои дорогие, — улыбается мама, поочередно смотря на каждого. — И мы вас, — хором отвечают Чонгук и На́ра. — Помню, как сейчас, как Мингю привёл тебя домой и познакомил с нами, — обращается она к Чонгуку, — ты был его первым другом с тех пор, как мы переехали в Корею. И хоть я рассказывала эту историю, наверное, сотню раз, он ведь в первый день в школу идти не хотел, ужасно капризничал… — Не капризничал, — дуется Мингю. — Капризничал! — настаивает она. — Но потом он познакомился с тобой, Чонгук, а на второй день его даже будить не пришлось, сам проснулся, без будильника! — кивает женщина, смеясь. — Мингю был так рад, что нашёл хотя бы одного друга в классе, что ходить в школу стало для него в радость. И я так счастлива, что ваша дружба всё ещё крепка. Чонгук кивает, осознавая, как ему повезло с друзьями: — Мингю поначалу был очень застенчивым, но потом так влился в коллектив, что вскоре уже я продолжал чувствовать себя новеньким. — Влился в коллектив? — вопросительно вскидывает бровь Мингю. — Но с чьей помощью? Ты забыл, как я неделями не ходил в школу, потому что ты свалился с температурой? — Ты прогуливал занятия? — изумленно произносит мама Мингю. Кажется, это известие повергает её в шок. По крайней мере, её расширенные глаза говорят именно об этом. А Мингю понимает, что проболтался: — Потому что его там не было! — оправдывается он, указывая на Чонгука. — Это не повод! — Для меня тогда ещё какой! — Ох, если бы я тогда знала… — Ничего бы не сделала, — подхватывает Мингю с озорной улыбкой, явно пытаясь подразнить мать. Мингю знает: мама бы его тогда поняла. Чонгук и На́ра смеются до боли в скулах, наблюдая за их перепалкой. — Жаль, что я не застала этих двоих в их застенчивый период жизни, — говорит девушка, — мне они достались уже «зрелыми» личностями, — поджимает она губы, сдерживая смех. — Ага, конечно. «Зрелыми», — передразнивает Мингю, — мы в тринадцать-четырнадцать всё ещё вели себя ужасно. — Ужасно — это как? — спрашивает мать. — Твои вазы разбивали, например, — напоминает он, чтобы мама точно поняла, что он имеет в виду под словом «ужасно», и не забывает добавить «не нарочно», чтобы наверняка. Ведь для неё вазы тогда были святыней. — Сбегали из дома, попадали в полицейский участок за нарушение комендантского часа… — Ладно-ладно, хватит, — останавливает Чонгук, прикрывая другу рот ладонью. Мингю смеётся, а мама закатывает глаза, ибо обо всём этом ей и так было известно. Родители частенько вытаскивали их из полицейского участка, эти проказники убегали, когда им вздумается, часто по ночам, чтобы полюбоваться звёздным небом. А поскольку в городе этого сделать практически невозможно, они отправлялись подальше от цивилизации. Родители часто их ругали за это, особенно доставалось Чонгуку. Ибо возвращались они иногда под утро, ужасно сонные. Но это ведь опасно! Если бы с ними что-нибудь случилось, родители не знали бы, куда себя деть от волнения. Впрочем, «ужасно» — это не всегда ужасно. В их случае — почти так. Всего лишь стандартное поведение подростков в их тогдашнем возрасте. И хотя многое произошло в этом «тогда», оно никогда не будет забыто. Сегодня вечером они вспоминают прошлое, беседуют о настоящем, обсуждают будущее. Сегодня Мингю не чувствует себя одиноким, На́ра понимает, как сильно соскучилась по друзьям, а Чонгук осознаёт, что у него действительно всё налаживается.

✿ ✿ ✿

В мастерскую они возвращаются, когда ночь уже глубоко обнимает город. Мингю, прежде чем попрощаться, зовёт их остаться, предлагая ночлег, но Чонгук вынужден отказаться. Он знает, что если они согласятся, сон придёт лишь под утро, утонув в бесконечных разговорах обо всём на свете. А На́ре завтра с самого утра необходимо навестить родителей, ведь её дни в Сеуле сочтены. Да и у Чонгука скопилось немало дел. Но Мингю, помогая Чонгуку надеть пальто, едва заметно даёт понять другу, что им всё равно нужно поговорить. И Чонгук понимает — теперь Мингю от него так просто не отстанет. Тепло мастерской окутывает, словно мягкое одеяло. — Раздевайся скорее, — торопит Чонгук, — я покажу тебе твои картины. — Уже иду, — отзывается На́ра, спешно освобождаясь от пуховика. В помещении царит полумрак, но, переступая порог главного зала, приходится включить свет, иначе все краски поблекнут в темноте. И здесь, уму непостижимо, захватывает дух. Переизбыток воздуха, калейдоскоп невообразимой красоты. Вся комната словно обнесена стеной из готовых картин: одни гордо восседают на мольбертах, ожидая полного высыхания, другие уже украшают стены, а дальше, в глубине, томятся те, что ещё не закончены и наполовину. Это самое просторное помещение в мастерской, но, кажется, вскоре и оно будет заполнено работами Чонгука, так что не останется ни единого свободного уголка. Здесь Чонгук чаще всего творит, это его рабочая зона. Но художество уже так глубоко проникло в его душу, что он с головой окунулся в мир красок. Иногда его можно застать рисующим даже на кухне, где картин скопилось уже немало. И Чонгуку это безумно нравится. Быть частью искусства. На́ра ахает, поражённая увиденным великолепием: — Боже! Невероятно! Она, как и прежде, тараторит слова о неземной, вселенской красоте. — Ты вообще человек? — спрашивает она, с изумлением рассматривая каждую картину. Чонгук лишь усмехается в ответ. — Сейчас покажу твои. И он ведёт её вглубь комнаты, в самый угол, где выставлены все пять обещанных ей картин. И, кажется, девушка готова упасть в обморок от восторга. Она прикрывает рот ладонью, и слёзы готовы хлынуть из глаз, когда она смотрит на них. — У меня нет слов! — Я начал работу над ними заранее. Независимо от исхода спора, они всё равно были бы твоими. — Вот как. — Вон на той стене висят картины, вдохновлённые тобой за время твоего отсутствия в Сеуле. Считай, что ты была моей музой в эти месяцы, — Чонгук указывает пальцем в сторону стены, и девушка вынуждена оторваться от созерцания своих картин, чтобы взглянуть на те, что висят там. — Их, конечно, я тебе не отдам, они принадлежат мне. — Даже если попрошу? — Ох, вряд ли я смогу расстаться с ними, — отвечает он, прикладывая руку к сердцу. — Я не могу оторваться, — На́ра, словно зачарованная, во все глаза разглядывает всё вокруг, забывая обо всём на свете. — Смотри сколько угодно, я отойду ненадолго, — улыбается Чонгук и уходит. В этом зале царит непередаваемая атмосфера. Спокойствия и сказочности. Здесь много света, как и практически во всех комнатах. Стены и потолки выкрашены в ослепительно белый цвет. Чонгуку ненавистен этот цвет, но он не вызывает отторжения. На окнах виднеются мелкие капли дождя, только что упавшие с небес. Но в помещении по-прежнему тепло и уютно. Окружённая картинами, На́ра не перестаёт восхищаться талантом своего друга. Она продолжает разглядывать полотна: видит некоторые картины, над которыми Чонгук работал ещё перед её отъездом. Она вспоминает: кажется, в тот период музой был Мингю. Натыкается на старые его работы, из-за которых погружается в прошлое, видит новые, жалея, что не была свидетельницей процесса их создания, а затем её взгляд падает на те картины, что ещё не увидели своего завершения. Они лежат в самом углу зала, почти в тени, за другими картинами, их почти не видно. Глаза цепляются за один большой холст, прикрытый простынёй, из-за чего невозможно разглядеть, что на нём изображено. На́ра, движимая любопытством, неслышно приближается к нему. Очевидно, хозяин картины не желал, чтобы кто-либо видел её, раз она так тщательно спрятана. Осталось всего лишь пара шагов до загадочной картины, нужно лишь протянуть руку, приоткрыть простынь и взглянуть. Просто посмотреть и всё. — На́ра! Девушка резко оборачивается и смотрит на Чонгука, словно её поймали на месте преступления. Ей самой непонятна её реакция, но она вдруг осознаёт что-то важное, и глаза девушки наполняются озарением, пониманием. — Выпьем чай, — коротко улыбается он. И она послушно идёт за ним, садится на стульчик возле кухонного островка, наблюдая за другом. Тот стоит к ней спиной: заваривает зелёный чай с мёдом, двигается неторопливо, словно погружён в свои мысли. На кухне царит полумрак и оглушительная тишина. На́ра чувствует озадаченность происходящим, но всё кажется таким простым, и когда Чонгук поворачивается к ней и ставит чашку с чаем на стол, она, глядя прямо в его глаза, подтверждает свои мысли: — Ты не захотел, чтобы я посмотрела. Чонгук молчит всего пару секунд, прежде чем опуститься на стул: — Это не так. — Тогда почему остановил? — в недоумении спрашивает она. Раньше Чонгук всегда делился с ней не только завершёнными полотнами, но и теми, что ещё находились в процессе создания. — Сейчас я не уверен, что хочу показывать её кому-либо. На́ра удивлена таким признанием. — Даже мне? Он кивает. — У меня опять нет слов, — поджимает она губы, — такое со мной впервые. Сначала картина, а в следующий раз — и в зал не впустишь. — Ты же знаешь, что тебе и Мингю всегда открыт туда вход, — говорит Чонгук, склонив голову набок. — Кажется, грядут перемены, — вскидывает девушка руки в ответ. Чонгук не пытается оправдываться. Ненавязчивая обида Нары очевидна. Она и Мингю были единственными, кому дозволялось видеть все работы Чонгука, вход в зал был запрещён всем, за исключением их двоих. Запретить одному из них сейчас — это почти равносильно проявлению недоверия. Дело не в том, что Чонгук не доверяет На́ре. Здесь всё гораздо сложнее. На данном этапе жизни ему приходится многое скрывать от друзей. И дело опять не в доверии, а в том, что он не хочет их беспокоить. Ему прекрасно знакома фраза «друзья познаются в беде», и он знает, что это такое, но сейчас он не уверен. В частности, в себе. Не уверен, что: — Не думаю, что меня поймут, если я покажу её, — всё-таки признаётся он. — Ты издеваешься, Чонгук? — глядит она во все глаза. — Нет. — Когда такое вообще было? Я хоть когда-нибудь тебя не понимала? — Нет. — Дело не в том, что я так рвусь увидеть эту картину, а в том, что перед моими глазами сейчас ускользает что-то очень важное. Ты ускользаешь. И я боюсь, что… будет поздно, когда я узнаю, в чём дело. Чонгук готов разорваться на части от этих слов. Беспокойство друзей всегда доводило его до слёз. Его мысли о том, что девушка может его не понять, отражают лишь неуверенность в самом себе. Неуверенность в том, что он не сможет объясниться перед ней и Мингю. Но потребуют ли они этих объяснений вообще? — Думаешь, я не заметила? Чонгук поднимает на неё взгляд. — В каком состоянии ты явился сюда. Что случилось на ужине у его родителей? — выжидающе спрашивает она. Чонгук даже не надеялся, что она ничего не заметит, поэтому он совсем не удивлён последнему вопросу. — Ничего ужасного, — отвечает он. И это правда. Он всего лишь ещё раз убедился в том, что ненависть, которую питает к нему Тэхён, поистине безгранична. — Не хочешь говорить, — поджимает она губы, кивая самой себе. — Я не вру… — Я знаю. — Не надо беспокоиться. Со мной сейчас всё хорошо, — Чонгук подкрепляет свои слова улыбкой. И она снова верит ему. Они, переодевшись в одежды для сна, тут же опускаются на кровать, едва допив чай. Спальня — единственная комната в мастерской, где торжествует светло-серый цвет. И просторна она до неприличия. Шкаф-купе вытянулся вдоль стены, а напротив — высокая односпальная кровать, увенчанная пышным матрасом. Вид от неё такой, словно приглашает в облака, обещая уютное забытье. На́ра и Чонгук ещё полчаса перебирают нити её жизни в другом городе, строят воздушные замки на ближайшее будущее. — Я уеду через неделю. Меня ждет лавина докладов, нужно сдать их все в этом месяце. — Тебе правда там нравится? — Очень, — кивает она. — Родители подумывали о возвращении в Пусан, раз я там учусь. Пришлось убеждать их отказаться от этой затеи. Она еще дитя, но так уверенно справляется со взрослой жизнью. — Мы с Мингю как-нибудь выберемся в гости, — обещает Чонгук. — Буду ждать! Теперь они будут навещать друг друга по очереди. — Весной я планирую открыть свою выставку, — произносит Чонгук и подаётся ближе к девушке, заключая её в объятия. — И, возможно, выставлю ту картину на всеобщее обозрение, если наберусь смелости. Но она сырая, совсем не готова. Мне бы хотелось, чтобы ты лицезрела её только конечный результат. Надеюсь, к тому времени мне не будет сложно объясниться, и ты поймёшь меня. Чонгук обдумывал это, пока они в тишине делили на двоих тепло чая. И сейчас, с чистой совестью, выкладывает очередную правду. — Во-первых, я в шоке. Это твоя первая персональная выставка! Во-вторых, я без ума от каждой твоей картины. Ты это знаешь, — На́ра одаривает его понимающей, ласковой улыбкой. Чонгук сжимает её в объятиях, словно окольцовывая своими руками. И так они и засыпают, почти до самого рассвета, пока у него не затекают руки. В шесть утра он вынужден проснуться. На́ра все еще крепко спит на его кровати. Он быстро приводит себя в порядок. Когда открывает дверцы шкафа, чтобы взять одежду, девушка полусонно приоткрывает глаза, пытаясь понять, откуда доносится шум. Чонгук, преодолев расстояние между шкафом и кроватью, оказывается рядом с ней и целует в макушку: — Спи, еще рано. И она снова роняет голову на подушку. Переодевшись и собрав кое-какие вещи из гардероба, Чонгук возвращается в спальню: — На́ра, — шепчет он, нежно поглаживая её по голове, — я ухожу. Запасной ключ от двери на тумбочке. — Угу, — бормочет она, закутываясь в одеяло еще плотнее. Совсем не проснулась.

✿ ✿ ✿

Чонгук запирает входную дверь в мастерскую и решает пройтись пешком до особняка. Сейчас половина седьмого утра. На улице прохладно, и повсюду слякоть. Вчера дождь лил почти до четырёх утра. Чонгук чувствует, что ему снова необходим холод, но на этот раз лишь для того, чтобы развеяться, окончательно проснуться. На нем теплое пальто, под ним — коричневая толстовка, свободные светло-синие джинсы и кеды. От такого холода не спасет ничто, во что бы он ни оделся, да и он не пытается скрыться. Двери в особняке не заперты. Он тихо входит, снимает пальто и обувь и проходит внутрь. Здесь по-прежнему зябко. Не успевает он даже дойти до лестницы, как, оказавшись посреди холла, вынужден резко остановиться. — Стой! Чонгук поворачивает голову и видит Тэхёна. Тот сидит на диване, уставившись в ноутбук на стеклянном столе. И хотя от зала, где находится Тэхён, до места, где застыл Чонгук, довольно большое расстояние, тот все равно его заметил. — Подойди. Голос у Тэхёна, как всегда, спокоен. Чонгук входит в зал. Это первая комната, в которую Тэхён пригласил его после свадьбы. Странное чувство дежавю окутывает Чонгука. — Где ты вчера был? — спрашивает Тэхён и в этот раз смотрит на парня. — Зачем… — Ответь на вопрос. — Я не хочу отвечать, — хмурится Чонгук. Зачем Тэхёну знать, где он был? Тот откидывается на спинку дивана и твердо смотрит на мальчишку. В его взгляде нет и тени злости, лишь в голосе слышится спокойная сталь: — Я в ответе за тебя… И Чонгук морщится, как только слышит это. — Ты живешь в моем доме, по закону являешься моим мужем. Случись с тобой что-нибудь, отвечать придется мне. Не зная, куда ты пошел и где находишься, я окажусь в не лучшей ситуации. Я не собираюсь из-за тебя попадать в неприятности, поэтому ты будешь сообщать мне о каждом своем шаге, — каждое слово произносит с тягучей медлительностью, чтоб в сердце проникало. Чонгук сжимает челюсть до боли, вбирает побольше воздуха в лёгкие, кажись задохнётся сейчас в собственной нарастающей злости. Тэхён встает и подходит к нему, протягивая ладонь: — Телефон. Чонгук достает телефон из кармана джинсов и отдает его. Сохранив свой номер, тот тут же возвращает его обратно. — Всегда будешь писать мне, где ты. — Я был в мастерской, — отвечает Чонгук на первый вопрос и с вызовом смотрит на Тэхёна. А он лишь кивает и снова садится на диван, утыкаясь в ноутбук. — Я тоже в ответе за тебя. Не думаешь, что и ты обязан предупреждать о каждом своем шаге? — Чонгук все еще не может смириться с новым правилом. Тэхён отрывается от экрана и, изогнув бровь, произносит твердо: — В отличие от тебя, глупого подростка, со мной ничего не случится. И снова обращает свое внимание на экран. Чонгук, от греха подальше, на нервах покидает зал, поднимается в свою комнату, пытаясь ни о чем не думать. Тэхён все больше выводит его из себя. Он решает отвлечься на раскладывание одежды, принесенной из мастерской, по полкам шкафа. Это занимает намного больше времени, чем ожидалось, пока он приводил в порядок весь гардероб. Приняв душ и одевшись в более теплую одежду, он выходит из комнаты. Заглядывает в зал. Тэхён все еще сидит там и работает за ноутбуком. — Я ухожу в канцелярский магазин, — предупреждает Чонгук. Он говорит это из упрямства, желая дать понять, что правило, действующее лишь в одну сторону, абсурдно. Застыв в ожидании ответа, он набирается раздражения, когда слышит короткое, безразличное: — Угу. На него даже не смотрят. В порыве эмоций Чонгук вылетает из особняка, со звуком хлопнув входной дверью. Он уверен, что Тэхён услышал.