Отголоски прошлого...

– Не это ищешь, Кёд-жу-ро? Сояма стоял в дверном проёме, раскачивая ключи на одном пальце – картина открывшаяся перед ним была весьма приятна: Кёджуро, остолбеневший от удивления, иди даже скорее шока, сидел на корточках перед раскрытым портфелем – в его глазах читалась смесь ужаса и отвращения. Всё как и ожидал Аказа – Кёджуро был великолепен: аккуратно собранные волосы, выглаженная рубашка, идеально сидящие штаны, немного обтягивающие в бёдрах, лишь несколько красноватых полос на шее говорили о не так давно случившихся событиях – он был готов. Аказа сделал несколько шагов навстречу, ожидая дальнейшей реакции, которой не было: Кёджуро сидел как вкопанный, почти не дыша – неужели Сояма так напугал его в тот раз? – стоило ему подойти чуть ближе, как Кёджуро вскочил и сделал отчаянный рывок к входной двери, что, увы, был остановлен грубым захватом. – Куда побежал, а как же ключи? – Аказа издевательски звенел ими, нагло уткнувшись носом в ухо Ренгоку. – Ну же. Возьми. Кёджуро, чьи руки были обездвижены, лишь бросил гневный взгляд на Сояму и предпринял бессмысленную попытку выбраться, хотя и так было понятно, что она закончится провалом. – Хмм… дурачок, – промурлыкал Аказа над самым ухом учителя с лёгким вздохом. – Ты меня разочаровываешь… и где тот Кёджуро Ренгоку: защитник слабых невинных, хотя порой не таких уж и невинных. А, Кёджуро? Теряешь хватку. Лёгкое непонимание в глазах Кёджуро говорило о многом – Сояма с улыбкой смотрел на него, наслаждаясь этими острыми и в то же время такими мужественными чертами – да, Кёджуро был красив… до безумия красив. По крайней мерее таким его считал Аказа. Всегда считал… Непонимание в глазах учителя осталось, и когда Сояма вдруг нежно обнял его, всё так же не позволяя пошевелить руками, но хватка была уже не столь грубой – можно даже сказать аккуратной. « И с чего я сегодня такой добрый?» – думал Аказа, обжигая горячим дыханием шею Кёджуро, – от члена прижатого к ложбинке у учителя по смене пробежал холодок, но… это странное чувство дежавю, надававшее ему покоя, больше сейчас волновало Ренгоку, чем лёгкий дискомфорт сзади. Он закрутил головой, пытаясь отпихнуть Сояму, за что получил… пару коротких обрывистых поцелуев в шею и щёку – поведение его мучителя сегодня было каким-то странным и нелогичным, учитывая, что не так давно он его изнасиловал, украл ключи, а сейчас ворвался к нему в дом и… обнимает? Что за проявление нежности?! Как бы это забавно не было – Аказа задавался тем же вопросом, поражаясь самому себе за такую, казалось бы, не свойственную ему мягкость – он сильнее прижался к Кёджуро, вдыхая запах его шампуня и одеколона, и тихо прошептал: – Ты же понимаешь, что я в любом случае тебя трахну, – этих слов следовало ожидать, но Кёджуро всё равно оторопел, будучи не в состоянии ничего ответить. – Но, – продолжал Аказа, – от тебя сейчас зависит то, как я тебя трахну, – видно непонимание происходящего сегодня будет сопутствовать Ренгоку весь день. – Поясню. Либо ты добровольно отдаёшься мне и я, так уж и быть, буду с тобой нежен, либо как в прошлый раз – выбирать тебе. Кёджуро как вкопанный стоял и через плечо смотрел на Сояму, пытаясь осмыслить происходящее: он предлагает… что?! С одной стороны согласиться с предложением Аказы было разумно, ведь ещё по прошлому разу ясно, что он своего добьётся – с другой соглашение на подобное унижение ренгокавская гордость не потерпит, к тому же, разве можно доверять тому, кто уже раз тебя изнасиловал? И в итоге Кёджуро сказал единственное, что пришло ему в голову: – Я опаздываю на работу, – и это было правдой. – Мне наплевать, так что отвечай, как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? – Никак, – сухо ответил Ренгоку, к которому начало возвращения самообладание. – Ох, какой умный! Такого варианта нет. – Просто отпусти меня на работу, я опаздываю и… – Кёджуро, это начинает меня подбешивать, – раздражённо перебил Аказа. – Такими темпами у меня вообще останешься без права выбора! После ещё одной тчетной попытки Ренгоку выбраться, нервы Саямы сдали окончательно: он резко толкнул учителя к стене и развернул к себе лицом, зафиксировав запястья Кёджуро у него над головой. – Даю тебе последний шанс. Выбирай: либо ты сейчас просишь, чтобы я трахнул, и я тебя трахаю, как и обещал, более менее аккуратно, либо всё будет как в прошлый раз, но, – в глазах Аказы блеснул тот недобрый огонёк, – это не всё. После мы подождём возвращения твоего братца, а мы подождём, и… повеселимся ещё и с ним. – Ты не посмеешь! – А если ты по другому не понимаешь! – уже не выдержал Аказа. – Я хочу по-хорошему, но тебе надо вечно всё усложнять! Думаешь мне так хочется трахать эту малявку? Но если ты по другому согласиться не можешь, тогда я его трахну! Можешь не сомневаться. – Зачем тебе это всё? – Затем, что я хочу тебя! – Почему именно я? – Потому что… Да какая к черту разница! Ты согласен или нет? Ренгоку отвёл взгляд, сгорая от гнева и стыда, но расклад сейчас был не в его пользу – не верится, что он опять это делает. – Согласен, – тихо, но твёрдо ответил учитель. – Тогда проси. – Что?! Не буду. – Либо просишь, либо… сам знаешь. Кёджуро тяжело вздохнул: такого унижения у него ещё не было, хотя подобное случалось и, как иронично, так раз с Аказой! Удивительно. Не правда ли? Взяв волю в кулак, уже не впервой, Кёджуро, весь красный, с закрытыми глазами, сказал: – Пожалуйста, Аказа… т… зай… мись со… хм… эм… любовью. – Любовью я не занимаюсь, с невозмутимым лицом отчеканил Сояма. Кёджуро, который и так еле-еле подобрал слова, готов был испепелить Аказу взглядом. – Хорошо. Т… – он тяжело сглотнул и выпалил на одном дыхании. – Трахни меня. – Ладно, сойдёт, – сухо ответил Сояма, смерив учителя оценивающим взглядом. – Где твоя кровать? – Кровать? – Да, кровать, но если тебе так хочется быть прижатым лицом к стене, то я не против, но на мой взгляд на кровати было бы поудобнее. – Там, – ответил Ренгоку, кивнув в сторону дальней двери. – Вот и отлично, – с улыбкой сказал Аказа, наконец-то отпуская Ренгоку. Хотя такое действие со стороны Соямы и удивило Кёджуро – он вида не подал, спокойно направившись в сторону своей комнаты. Аказа бухнулся на кровать, устремив хитрый взгляд ядовито-жёлтых глаз на Ренгоку. – Ну, садись, – промурлыкал он, наклоняя голову немного на бок. – Куда? – Ко мне на колени, – лучше бы он не спрашивал, но делать нечего: раз уж Кёджуро согласился, то он вытерпит это до конца, как мужчина, хотя с этого момента славное имя Ренгоку навечно покроется пеленой позора, Кёджуро будет с достоинством нести это бремя: другого выбора у него более нет. Он сел на колени лицом к Аказе, смотря ему прямо в глаза, – Сояма приобнял Кёджуро – его руки заскользили по спине, бёдрам, ягодицам; он начал медленно расстёгивать пуговицы на рубашке Ренгоку, попутно целуя оголившуюся кожу: нежно, как только мог, – Кёджуро не сводил с него суровых глаз, следя за каждым движением – это всё было так странно… Аказа пытается проявить нежность – до боли смешно. И зачем ему всё это? Сояма стянул с учителя уже поднадоевшую ему рубашку, открывая своему взору всю красоту сильных мышц и, словно выточенных из янтаря, ключиц, размах плеч был довольно велик. Аказа прильнул к нему, покрывая всю кожу всё теми же нежными поцелуями и ели заметными укусами, – Кёджуро старался не обращать на это внимание: нужно просто потерпеть, пусть наиграется побыстрее и уйдёт, пока Сёджуро и отец не вернулись – нельзя это затягивать. – Тебе совсем не нравится? – вдруг спросил Сояма, оторвавшись от янтарной ключицы, Кёджуро молчал. – А я так старался… Он резко повалил Ренгоку на кровать, от чего учитель больно ударился головой о стену. – Ты видно прям хочешь, чтобы я тебя силой взял, – недовольно процедил Аказа. Кёджуро всё так же молчал, не зная, что сказать, ведь на его взгляд Сояма, вообще-то, так раз берёт учителя силой – с чем Аказа бы никогда не согласился: по его мнению он проявляет уважение к Кёджуро и, если можно так сделать, исполняет его волю. Спустя пару минут раздумья и «игры в гляделки», Сояма наконец решил сделать то, что хотел с самого прихода в эту квартиру: поцеловать эти жёсткие обветренные губы. Кёджуро на поцелуй никак не отвечал, но и не сопротивлялся – единственное, что ему хотелось, это потерять сознание, чтобы не видеть, не чувствовать происходящее. Аказа никак не мог оторваться от этих губ: покусывая их; вторгаясь языком в чужой рот; проводя по зубам, нёбу, уздечки… но без ответной реакции… Оторвавшись от них Сояма гневно посмотрел на объект своего… обожания: – Честно, ты мне выбора не оставляешь. – Я тебе? – прервал своё молчание Кёджуро. – Да! Ты мне, – рявкнул Аказа. – Ладно. Раз никакой инициативы ты проявлять не хочешь, тогда давай решим всё по быстрому. И с глубоким вздохом «мучитель» расстегнул ремень ренгоковских брюк, затем пуговицу, молнию, наконец, стянул сразу вместе с бельём – Кёджуро по прежнему никак не реагировал, точнее пытался не реагировать, что становилось всё сложнее и сложнее. Откинув только что стянутую одежду к ненавистной рубашке, Аказа достал из кармана куртки (в костюме он решил не приходить: пока рано) лубрикант, нанёс его себе на пальцы и закинул одну ногу Кёджуро на плечо. – Даже ничего не скажешь? – с усмешкой спросил Сояма. Учитель молча отвернулся, уставившись в стену. – Ясно… значит дал обет молчания. Всё таки я ожидал большего. Ты меня разочаровываешь. Даже не представляешь, как разочаровываешь… Аказа впихнул один палец, отчего Кёджуро пришлось закусить губу – опять себя калечит. Как бы аккуратно Сояма не пытался растянуть Ренгоку – ему всё равно было больно, но ведь Аказа старался! Ради него, как и обещал. Надо понимать, что Сояма не привык к мягкости и для него это был большой подвиг, достойный уважения. Спустя какое-то время с этим делом было покончено. Аказа взял ещё смазки, нанёс на свой член и стал медленно вставлять – Кёджуро заёрзал: ему хотелось пнуть Сояму, отпихнуть от себя, наконец, просто придушить! Но вместо всего этого он лишь схватил лежавшую рядом подушку и закрыл ею своё раскрасневшиеся лицо. У Аказы от такого действия учителя с губ сорвался смешок: он сейчас серьёзно? подушкой закрылся… Удивительный человек! Войдя наконец до конца Сояма стал двигаться, постоянно набирая темп – Кёджуро издал полурык-полустон, во второй раз нарушая свой обет молчания, краснота от гнева и смущения не сходила с его лица, только усиливаясь. Согласился. И зачем? Дурак! По другому назвать его нельзя. А в школе, наверное, все уже ищут… Если… С губ учителя стали срываться стоны, за которые ему было стыдно: он не хочет так получать удовольствие… Не хочет! И не будет! Не будет… Пожалуй, план Аказы в какой-то степени удался… Кёджуро прогнулся в спине, откинув голову назад, его пальцы крепко вцепились в подушку, стоны не прекращались – немного открывшаяся стыдливо-гневная краснота не могла не радовать Сояму. Но ведь он гневался не на Аказу, а на себя за то, что не смог противостоять своему мучителю, за то, что сейчас лежит под ним и краснеет, стонет, за то, что где-то в глубине души, на подкормке подсознания, в самой бездне его разума это приносит ему удовольствие… Мерзость! Возможно Ренгоку с самого начала гневался именно на себя, с того момента, как Сояма оказался на пороге его дома… Или ещё раньше… Толчок за толчком. Стон за стоном. Постоянно ускоряющийся темп. Когда же всё закончится?! Кёджуро не заметил, как кончил. Правда кончил? От этого?! Аказа последовал за ним, с улыбкой наклонившись и оставив последний поцелуй на шее учителя. – Видишь, тебе понравилось, и не смей это отрицать, – тихо, почти с любовью, промурлыкал Сояма. – Возвращаю тебе твои ключи, – сказал он после того, как вышел, и положил их на прикроватную тумбочку. Кёджуро всё лежал, закрывая лицо подушкой, тяжело дышал и молчал: «лишь бы поскорее ушёл,» – думал он. Аказа окинул его взглядом и… – хлопнула входная дверь. Правда ушёл… Откинув подушку, учитель пустым взглядом посмотрел на потолок: для него это было ещё большим унижением, чем тот случай на улице. Да… план Аказы удался.