Отголоски прошлого...

– Ну что, Кёджуро, будем повышать твои навыки минета? Кёджуро сидел не шелохнувшись и с ненавистью смотрел на Сояму, тот в свою очередь продолжал всё так же хитро улыбаться. – Ну же, Кёджуро, я тебя долго ждать не буду, к тому же, – хитрая улыбка стала в два раза шире, – это ведь было твоё предложение. Как ты это там назвал? А, точно. Мирное соглашение. Ренгоку зло зашипел, но делать было нечего: Аказа прав, Кёджуро это сам предложил и теперь должен понести, так сказать, ответственность. – Ты точно от своего не отступишься? – с последней надеждой спросил учитель. – Точно, – дальше говорить было бессмысленно: у Кёджуро не осталось выбора, к тому же он, как никак, человек слова. Раз пообещал, значит нужно обещание выполнять, и, через силу, учитель опустился на колени перед Соямой. Своим мучителем. Он неуверенно потянулся к ширинке и, не увидев никакой реакции, так же неуверенно расстегнул злосчастную молнию. Затем пуговицу. Немного потянул за резинку трусов, но на пол пути остановился. – Ну, что застыл? Продолжай! – рявкнул уже раздражённый голос. Понимая всю безысходность своего положения, Кёджуро приспустил выше упомянутую резинку и дрожащей рукой достал детородный орган своего мучителя. Прикосновения к нему отдавались странным, неприятным, по крайней мерее по ренгоковскому мнению, ощущением. Чуть помедлив, Кёджуро, немного прикоснулся к головке губами. – Давай сначала языком, – мягко, ласково сказал Аказа – от былого раздражение не осталось и следа, как же быстро у него меняется настроение. Учителю ничего не оставалось, как сделать то, чего желает Сояма, и с нескрываемым отвращением он провёл языком вдоль члена от самого основания до конца. Спустя мгновение, поняв что Аказе этого мало, он провёл ещё раз и ещё, пока его не остановили. – Достаточно, – прогремел строгий голос, – теперь ртом, но про язык не забудь, а зубы свои убери. Аказа сегодня был спокоен, хотя это давалось ему с трудом – Кёджуро делал то, что ему говорили, проклиная своего мучителя и гневаясь на себя за проявление такой слабости. Тошнота подходила – член дальше не пролезал: Кёджуро не мог расслабить мышцы горла – Аказу это начало понемногу раздражать. Он еле сдерживался, чтобы не насадить голову Ренгоку на себя со всей силы. Попытка за попыткой, медленно, но верно, дело продвигалось. Сояма проявлял невиданные для него выдержку и спокойствие, терпеливо снося неумелые ласки, – нельзя было сказать, что это не приносило удовольствия, даже наоборот, ещё как приносило, но эта медлительность и неумелость выводили из себя, накаляя нервы до предела, приятные ощущения хоть и брали верх, но не могли победить нахлынувшее раздражение, что с каждой секундой было всё тяжелее скрыть. Спустя время, когда Кёджуро уже начал почти до конца брать член в рот, Аказа наконец не выдержал и, резко прижав голову учителя к себе, что сопутствовалось приглушённым, сдавленным полу стоном, кончил, прекращая таким образом их общую пытку. Спустя мгновение Кёджуро был отпущен, и, сглотнув белёсую жидкость, по прошлому опыту зная, что иначе нельзя, он на метр отскочил от Соямы, надеясь закончить на этом свои сегодняшние мучения – Аказа же, вдоволь настрадавшийся, решил получить вознаграждение за свои труды и небывалый подвиг. Он одним прыжком оказался возле учителя и, схватив его за руку одной рукой, а другой обвив за талию, прижал к себе, тихо прошептав с хитрой, немного усталой улыбкой: – Куда ты побежал, Кёджуро? Не забывай, мы с тобой вместе на всю-ю-ю ночь, это было твоё решение, так что тебе теперь не отвертеться. А я, – он резко сделал шаг вперёд левой ногой, заставляя «партнёра» сделать шаг назад правой, – хочу нормального секса, – теперь маленький шажок правой, в ответ левой, – а не той мути, что ты сейчас сделал, – опять левой, в ответ шажок правой. – Усёк? Поворот. – Мути? – Кёджуро сделал шаг левой, быстро поняв в чём суть. – Муть была у меня, – теперь небольшой шажок правой, – а тебе не на что жаловаться, – и опять левой. Поворот. – Вот как, – шаг левой, – а то, что ты меня всего искусал, – шажок правой, – это ничего, – левой. – А? Поворот. – Тебе полезно, – шаг левой, – к тому же, – шажок правой, – у меня теперь из-за тебя всё горло болит, – левой, – и подташнивает. Поворот. – Сам виноват, – шаг левой, – надо было горло расслабить, – шажок правой, – а ты никого не слушаешь, – левой, – и потом получаешь. Поворот. – Получаю? – шаг левой, – попробовал бы на моём месте побыть, – шажок правой, – я бы посмотрел, как ты справился бы, – левой, – а то много умничаешь. Поворот. – Ха! – шаг левой, – а ты осмелел, – шажок правой, – дерзишь, – левой, – совсем страх потерял? Поворот. – Я, – шаг левой, – таких как ты, – шажок правой, – не боюсь, – левой. Поворот. – Правда? – поддержка. Кёджуро сам не заметил, как Аказа навис над ним, придерживая, чтобы он не упал. – А я иного мнения, – горячие дыхание опалило шею. – Ты же весь дрожишь… – Отпусти! _ Чтобы ты упал? Нет уж, – в двухцветных глазах пылала ярость – улыбка исчезла с лица Соямы, он разочарованно вздохнул. – В любом случае уговор есть уговор, так что я тебя сейчас ставлю и ты спокойно идёшь за мной, а потом послушно делаешь то, что я тебе скажу, усёк? – Усёк, – после минутного молчания ответил учитель. Аказа был немного расстроен, хотя... совсем не немного, а очень даже сильно: ему нравилась эта игра, и он видел, как она нравится Ренгоку, он видел улыбку на его лице во время их разговора, спора… нет, танца. Кёджуро это нравилось, но почему он не может этого признать? Почему противиться? Почему… Толчок и Кёджуро упал на чёрные шёлковые простыни, устилавшие большую кровать. Аказа расслабил тугой галстук и, раздвинув ноги учителя, навис над ним. Опять. – Ты у меня такой красивый, даже слишком, – с печатью в голове прошептал Сояма. – Эх… жаль, что я не могу взять тебя и поставить на полочку как ту шкатулку… Кёджуро… Ренгоку… Эти слова, казалось бы такие свойственные Аказе, были сказаны с такой грустной, печальной, тоскливой, даже виноватой интонацией, что Кёджуро не мог поверить своим ушам: это казалось дикостью, по крайней мере из уст Соямы. Такое может сказать кто угодно, но не он. Где укол? Где упрёк? Где насмешка? Где его мучитель? Последний, к несчастью, не заставил себя долго ждать: вся грусть, печаль, тоска и виноватость исчезли без следа, будто бы их и вовсе не было, уступая место фирменной хитрой усмешке и некоторой надменности во взгляде. – И всё же, кто мне мешает? – задал вопрос Сояма сам себе. – Сделаю из тебя статуэтку и поставлю в качестве украшения, – комнату наполнил громкий, немного пугающий смех, эхом отдающийся от пустых стен, со стороны это, пожалуй, выглядело несколько зловеще – Кёджуро передёрнуло. Спустя мгновение эти искривлённые ложью губы прильнули к ренгоковским невинным, даже можно сказать, непорочным губам, что честно излагали мысль без фальши и лицемерия, без напускного цинизма и извращённой похабщины, без приукрашенной гордости и скрытности сожалений – без лжи. Как всегда развязно, как всегда напористо, как всегда нагло Аказа целовал Кёджуро, забыв про аккуратность и нежность, вернувшись к прошлой грубости: проводил языком вдоль белых зубов, покусывал, игрался, издевался – что так разозлило его? что послужило поводом? На это Кёджуро ответа не знал. Тяжёлые поцелуи оторвались от несчастных губ, спускаясь всё ниже и ниже, попутно раздевая молодого учителя – одно и тоже каждый раз! Ничего нового – видно изобретательность не его конёк. Сильный болезненный укус вернул Кёджуро, занятого своими мыслями, обратно в реальность – скользкий язык покрыл склизкой слюной отвердевший сосок; невольное мычание ущемляло ренгоковские честь и достоинство, но сдерживать его было невозможно; когда мокрые губы коснулись паха, Кёджуро не выдержал и попытался уползти, что, впрочем как и всегда, закончилось неудачей. – И куда ты опять? – раздражённо процедил Сояма. Учитель был грубо возвращён на место, и с хитрой улыбкой Аказа продолжил. – Помнится ты говорил, чтоб я, дескать, на твоём месте побыл, а то типа не понимаю какого это, когда тебе член в глотку пихают, – уже ставшее привычным непонимание озарило лицо Ренгоку. – Уже забыл, а, Кёджуро? – со смехом издевался мучитель. – Ну ничего. Я дам тебе мастер-класс, – и с этими словами он провёл своим языком по выпуклости под тканью, затем достал орган и с издёвкой облизал его, покрывая своей мерзкой слюной. С одной стороны у Кёджуро был шанс позлорадствовать – с другой… его сейчас стошнит! Неужели это выглядит так… так отвратительно со стороны и… он… Не выдержав Кёджуро резко вырвался из рук Соямы и отскочил к другому краю кровати… – Кёджуро, ты больной, – Аказа не знал злиться ему или смеяться. – Когда тебе в рот член суют, то всё окей, а как только твой взяли, так тебя сразу вырвало? Вот вообще не понимаю, от чего тебя блевать потянуло. Ты хоть поделись, а то мне интересно… – Заткнись, – раздался сиплый раздражённый голос Ренгоку, свисающего с кровати и придерживающего длинные двухцветные волосы одной рукой, другой опираясь на край, чтобы не упасть в появившуюся по его вине зловонную лужу. – Я распоряжусь, чтобы здесь убрали, – ласково сказал Сояма не в состоянии более сдерживать смех. – Давай помогу, тебе надо умыться, – холодные руки обвили талию, возможности сопротивляться у Кёджуро не было: слишком велик риск подения, оставалось только позволить Аказе помочь, что тот незамедлительно сделал. С трудом поднявшись, учитель дошёл, не без помощи Соямы, до ванной комнаты, где не на долго остался один. К сожалению, именно не на долго: Аказа вскоре вернулся и, встав сзади, принялся собирать волосы Ренгоку в высокий хвост, на случай если учителя вновь потянет блевать. После, к удивлению Кёджуро, они направились в другую комнату, что находилась в отдалении от остальных. Интерьером она сильно не отличалась, но казалась… более жилой что ли? Здесь господствовала странная смесь болезненного педантизма и редкостного хаоса, что могла означать либо вмешательство нескольких противоположно настроенных людей в идиллию этой комнаты, либо показывала на явное биполярное расстройство её хозяина, а может вполне и диссоциативное*. Снова толчок, снова опаляющее кожу дыхание, снова грубые поцелуи, снова этот склизкий язык. – И что же мне с тобой делать, чтобы вновь не блеванул? – со смехом начал Сояма, оторвавшись от желанного тела. – Оставить в покое, – всё ещё сиплым голосом прохрипел учитель. – Хороший вариант, но не подойдёт, – Аказа навалился всем весом на Ренгоку, уткнувшись носом в его шею, губы пока желание целовать не было. – Как же с тобой сложно, Кёджуро: то не хочешь, то не можешь, а теперь ещё и… хах, – весёлый, заливистый, на этот раз приятный для слуха смех окутал собой всё пространство. Его можно было даже назвать красивым… смех, да и Аказу в этот момент тоже. Даже очень красивым. В какое-то мгновение Кёджуро, казалось бы, забыл все прошлые обиды и будто бы возжелал… стоп. Что?! Бред! И опять это странное чувство дежавю… Холодные руки мёртвой хваткой легли на тёплые смуглые запястья. – Я придумал! – радостно воскликнул Сояма. – Насколько мне известно, от обычного секса с тобой никаких, так сказать, казусов не случается. То есть я имею ввиду, что тебе нравится, когда тебе вставляют, а не ты. – Что?! Н-нет и вообще… – Да ладно тебе, хватит заднюю сдавать! По прошлым разам и так всё понятно, – Аказа с самодовольной улыбкой провёл языком вдоль своих пальцев. – К тому же, – в глазах заблестели недобрые огоньки, – тебе же это нравится. Не успел Кёджуро ничего ответить, как в него уже было вставлено два пальца, которые грубо растягивали неподатливые стеночки. Довольно скоро был вставлен и третий. По привычке закусив губу, учитель сжал шёлковую простынь, подавляя подступающие стоны, иногда переходящие в скулёж. Сояма сделал разворот и, нащупав заветную точку, нажал на неё, срывая желанный звук с чужих губ. Высунув склизкие пальцы, он направился к тумбочке – Кёджуро же потянулся к подушке, которая была в ту же секунду отброшена в сторону. – Ну уж нет. Сегодня я хочу видеть твоё лицо, – не успел учитель опомнится, как и вторая полетела в след за предыдущей. – Так что подушки долой. Ренгоку обессиленно упал лицом в простынь, проклиная судьбу за столь жестокий поворот, Аказа же, посмеиваясь, достал смазку и, усевшись на краю кровати спиной к учителю, стал «делать дело». – Есть предложения? Пожелания? Проклятия? – Чтоб ты сдох, – процедил Ренгоку. – Ух, как грубо. Ну… думаю у тебя ещё будет возможность увидеть мою смерть, но не сейчас. И развернув Кёджуро к себе лицом, Сояма без особой заботы вставил свой член в анальное отверстие Ренгоку – раздался болезненный крик. Толчок-другой. Всё говорило о том, что на этот раз Аказа жалеть Кёджуро не собирается. Казалось, прошлая грубость вернулась в троекратном объёме – единственное, тогда это происходило в грязном переулке у шершавой стены, исцарапавшей учителю всю грудь, а теперь его так трахали на мягкой постели в хорошо убранной квартире – наверное, надо видеть в этом плюс, хоть это и сложно. Стоны заполняли собой спальню, Кёджуро весь краснел, как и всегда от стыда и злости. Ему хотелось закрыть лицо руками, но те были плотно прижаты к кровати. Аказа ведь злорадствовал. Да? Злорадствовал же? По нему ещё попробуй пойми: вроде бы всё на лице написано, а при этом всё равно ничего не понятно. Толчки всё ускорялись и ускорялись, с силой врезаясь в простату. Как бы это не было абсурдно – Кёджуро хотелось большего, хотя сам он этого никогда не признает. Нет, ну ведь правда больной! Причём на всю голову. Выгнувшись в спине, учитель сжал руки в кулаки, пытаясь отвлечься на другую боль, наперёд зная, что всё тщетно – тело брала мелкая дрожь. Тут ведь главное только вытерпеть? Сояма наслаждался открывшимся перед ним зрелищем: это покрасневшие личико, эти опухшие приоткрытые губы и плотно зажмуренные глаза… лишь они портили картину. – Посмотри на меня, – тихо прошептал Аказа над самым ухом Ренгоку, – пожалуйста. Как бы Кёджуро не хотелось, он всё-таки подчинился. Теперь картина была завершена: этот пустой взгляд двухцветных глазах был финальным штрихом великого произведения искусства, что затмевало своей красотой все другие, а он ещё пытался это скрыть! Подлец. Такие шедевры скрывать нельзя. Вдруг эти глаза округлились и на смуглый пресс живота выплеснулась горячая жидкость – через пару толчков кончил и Сояма. – Так давай переворачивался на живот и, – Аказа, переводивший дыхание осёкся: Кёджуро весь обмяк, видимо потерял сознание. Что ж… значит продолжение не будет. Тяжело вздохнув, Сояма встал, поднял подушки с пола и, отряхнув, кинул обратно на кровать. В любом случае совместный сон тоже не плохой вариант. По крайней мерее так думал Аказа.