Мне больше не больно

Было три часа ночи, когда Кадди поняла, что Хаус не спит. Она лежала на боку, чувствуя тяжесть его дыханья. Оно было слишком ровным, чтобы быть сном. Слишком контролируемым. Грегори Хаус умел симулировать всё, включая спокойствие, но Лиза знала его тело лучше, чем любой МРТ-аппарат. — Ты думаешь так громко, что у меня трескатся затылок, — пробормотала она, не открывая глаз. Хаус замер. На секунду ей показалось, что он сейчас отпустит какую-нибудь ядовитую шутку про женскую интуицию, но вместо этого он резко сел. Штору на окне он задернул неплотно, и полосы уличного света падали на его лицо, как бинты. — Спи. Я просто… дышу. — Ты никогда просто не дышишь. Ты дышишь с подтекстом. Она села следом, накинув его же рубашку, которая висела на спинке стула. Хаус был босиком, в одних пижамных штанах, и выглядел не как гениальный диагност, а как мальчишка, который в детстве наступил на стекло и с тех пор боится ходить без обуви — но уже забыл, почему. — Кадди, — сказал он вдруг тем тоном, которым обычно сообщают родственникам пациента, что надежды нет. Только сейчас надеждой была она. Она не ответила. Ждала. — Знаешь, почему я никогда не веду сложные случаи без команды? Потому что один человек — это ошибка в системе. Мне нужны Уилсон, Чейз, даже зануда Форман, чтобы они говорили чушь, а я на этой чуши строил верные диагнозы. — И какое отношение это имеет к тому, что ты не спишь? — мягко спросила Кадди. Хаус повернулся к ней. В темноте его глаза казались почти черными — две бездны, в которых тонули все его пациенты, но она почему-то всегда держалась на плаву. — Ты — мой самый сложный случай, — выдохнул он. — И я веду его без консилиума. Без сарказма в качестве анестезии. Без права на ошибку. Она хотела пошутить про его эго, но не смогла. Потому что увидела его руки — длинные, нервные пальцы, которые обычно вертели мячик или ручку, сейчас сжимали край одеяла так, что побелели костяшки. — Я боюсь, — сказал Хаус. Это было настолько невероятно, что Кадди перестала дышать. — Не смерти. Не боли. Не того, что заживет криво. Я боюсь того, что сделаю с тобой. — Грег… — Дай закончить. — он встал и начал ходить по комнате — хромота стала заметнее, потому что он забыл контролировать. — Ты знаешь меня как облупленного. Я беру пациента, я его режу, ломаю, травмирую, но в итоге спасаю. Потому что у пациента нет выбора. А у тебя он есть. Каждый божий день. Ты можешь встать и уйти. И знаешь, что самое поганое? Я не смогу тебя винить. Потому что я — это яд. Долгосрочный, медленный, с отсроченным летальным исходом для всего, что пытается меня любить. Она смотрела на его спину, на то, как напряжены лопатки. Как он сжимает переносицу — жест, который она видела сотни раз у умирающих. Только сейчас умирал он сам. — Ты помнишь Стейси? — спросил он тихо. — Я позволил ей уйти, потому что испугался. Нет, хуже. Я позволил ей уйти, потому что «не испугался достаточно сильно». Я подумал: «Ну, поболит и перестанет». А с тобой… с тобой я просыпаюсь в холодном поту от одного и того же кошмара. — Какого? — голос Кадди дрогнул, но она заставила себя звучать ровно. Хаус развернулся. Сейчас он не врал. Сейчас в нем не осталось ни грамма театральности, только голая, неприкрытая, пульсирующая правда. — Я смотрю на тебя своими глазами, — сказал он, чеканя каждое слово. — И вижу, как я же тебя разрушаю. Не какой-то рак, не автокатастрофа, не абсцесс в печени. А я. Мой язык, который режет быстрее скальпеля. Моя привычка исчезать в себе на три дня. Мой страх перед тем, что если я расслаблюсь и просто «буду счастлив», то Вселенная тут же это заметит и отберет. Как в детстве. Всегда отбирала. Он подошел к ней и опустился на колени — больная нога подвернулась, он прошипел, но не обратил внимания. Взял ее лицо в ладони. Ладони были горячими, почти лихорадочными. — Я не умею быть мягким. Я не умею говорить «я люблю тебя» без того, чтобы не добавить «но это, скорее всего, ошибка». Я вижу твои морщинки у глаз, когда ты улыбаешься на совещаниях, и думаю: «Это я их нарисовал. Своими идиотскими выходками, своими ночными звонками, своей потребностью проверять, не бросила ли ты меня еще». — Грег, — она накрыла его руки своими. — Ты сейчас описываешь не злодея. Ты описываешь человека, который боится. — Именно! — он почти засмеялся, но смех вышел ломким. — Я боюсь. Тот самый Хаус, который плевал в лицо богам и доказывал, что все врут. Боится, что маленькая темноволосая женщина с уставшими глазами просто однажды скажет: «Хватит». И это будет правильно. И это меня убивает. Не боль в ноге, не викодин. А то, что счастье со мной похоже на мину. Кадди медленно сползла с кровати, встала перед ним на колени. Теперь их лица были на одном уровне. Она провела пальцами по его щеке — там, где обычно пряталась щетина. — Послушай меня, Хаус. Я работаю главным врачом в больнице, где ты каждый день доказываешь, что правила созданы для исключений. Я вытаскивала тебя из передозов, из тюрем, из собственных похорон. Ты думаешь, я не знаю, на что подписываюсь? — Знаешь. Но знание и опыт — разные вещи. — Я не собираюсь от тебя уходить. — Она сказала это так спокойно, как будто назначала дату планового осмотра. — Но если ты сейчас же не перестанешь бояться того, что я уже выбрала сознательно, я обижусь. Хаус моргнул. Дважды. Трижды. — Это самая нелогичная угроза из всех, — прошептал он. — Я декан. Мои угрозы должны быть нелогичными. Иначе ты их просчитаешь. Он коротко, отрывисто рассмеялся — на этот раз по настоящему. А потом притянул ее к себе так, будто она была его костылем, его дозой, его единственным верным диагнозом. — Ты как вакцина, Кадди, — сказал он ей в макушку. — Вживляешь в меня маленькую дозу нормальности, чтобы я не умер от собственной токсичности. — Поэтично. Для свиньи. — Я учился. Уилсон заставляет меня читать стихи. Говорит, это полезно для эмоционального интеллекта. Кадди отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Свет от фонаря за окном разбивался в ее зрачках на тысячи мельчайших осколков. — Ты не растопчешь меня, — сказала она твердо. — Потому что я не бумажная. Я тоже умею кусаться. И если ты попытаешься сбежать «ради моего же блага», я натравлю на тебя Кэмерон. С ее терапией. И Уилсона. С его укоряющими взглядами. — Зверь, — выдохнул Хаус с наигранным испугом. — Просто чудовище. — А ты — идиот. Гениальный, но идиот. А теперь ложись спать. И пожалуйста… — она коснулась губами его век, сначала правого, потом левого. — Пожалуйста, не бойся быть счастливым. Хотя бы в этой комнате. Хотя бы пока я рядом. Хаус лег на спину, утянув ее за собой. Его рука привычно легла ей на талию — обладание, которое маскировалось под случайность. Он молчал целую минуту, и Кадди уже почти задремала, чувствуя, как под щекой ровно бьется его сердце. — Ты обещала, что не уйдешь. — прошептал он в темноту. — Я не обещаю то, что не могу гарантировать, — она зевнула. — Но в данном случае… обещаю. И в ту секунду, когда ее дыхание стало глубоким и спокойным, Хаус — циник, мизантроп и величайший страх своей собственной жизни — позволил себе то, чего не позволял никогда. Он закрыл глаза и улыбнулся. Без иронии. Без подкола. Просто так. Потому что иногда самый смелый поступок — это перестать бояться, что тебя любят. И поверить, что даже с такими, как он, случается что-то хорошее. Не идеально, не стерильно, а честно.