Мне больше не больно

Всё пошло прахом в четверг вечером. Кадди должна была быть дома. Готовить ужин, проверять отчёты, ждать Хауса с его вечной фразой «я на пять минут». Но что-то заставило её задержаться в больнице. Интуиция. Та самая, которая шептала ей на ухо: «посмотри, как он смотрит на неё». Она нашла его и Элисон в полупустом конференц-зале на втором этаже. Хаус сидел на подоконнике, Кэмерон стояла рядом. Они смеялись. Не над пациентом — над чем-то своим, внутренним, от чего у Кадди свело челюсть. — …и тогда я сказала: «Доктор Хаус, если вы не перестанете проверять мою лояльность, я принесу вам справку от психотерапевта», — Кэмерон кокетливо откинула волосы. — И что я ответил? — Хаус наклонил голову. — Вы сказали: «Лояльность не проверяют, Эллисон. Её либо имеют, либо нет». — Мудро. — Для вас — да. Они рассмеялись вместе. Кадди заметила, как её рука — небрежно, случайно — коснулась его плеча. Как он не отстранился. Как его глаза блестели. Она не помнила, как вошла. Помнила только звук своих каблуков — чеканный, как приговор. — Доктор Кэмерон. Уже поздновато для консилиумов. Кэмерон обернулась. Ни тени вины. Только лёгкое удивление. — Мы обсуждали сложный случай. Мистер Адамс, неврологическая симптоматика… — Обсудите завтра. Восемь утра. В моём кабинете. Кэмерон кивнула и вышла, обдав Кадди запахом своих духов. Нежных. Ванильных. Каких-то невыносимо женственных. Хаус спрыгнул с подоконника, опираясь на трость. — Ого. Кажется, у кого-то ПМС. — Не смей, — тихо сказала Кадди. — Не смей превращать это в шутку. — Во что превращать? Я консультировал коллегу. Это преступление? — Ты с ней флиртовал, Грег. Я видела. Хаус усмехнулся. Усмехнулся, чёрт бы его побрал, так, будто она была невротичкой. — Лиза, я со всеми флиртую. Это мой способ коммуникации. С тобой, с Уилсоном, с медсёстрами. Разве это новость? — С Кэмерон — по-другому. — Голос Кадди задрожал, и она возненавидела себя за это. — Ты с ней… мягче. Ты смотришь на неё так, будто она… будто она ещё может тебя спасти. Хаус замер. Его лицо стало серьёзным — тем пугающим спокойствием, которое предшествовало взрыву. — Ты серьёзно? Ты ревнуешь меня к женщине, которую я уволил? Которую игнорировал годами? — Ты её не игнорируешь. Ты её подпускаешь. — Я подпускаю её к симптомам, а не к себе! — А мне кажется, что ты подпускаешь её к тем трещинам, которые даже мне не показываешь! — Кадди повысила голос, и эхо ударилось о стены. — Почему она может смеяться с тобой вот так, запросто? Почему она может трогать тебя? Почему не я? Хаус шагнул к ней. Его глаза потемнели. — Потому что ты моя женщина. А она — никто. Ты хочешь, чтобы я с тобой флиртовал на публике? Чтобы я лапал тебя при всех? Хорошо. Давай. Прямо здесь. — Он схватил её за талию и притянул к себе. — Но ты же сама не любишь показуху. Ты же та, кто говорит «не трогай меня в коридоре, увидят сотрудники». — Дело не в публичности! — она вырвалась, оттолкнув его. — Дело в том, что с ней ты… с ней ты другой. Беззащитный. А со мной ты играешь в свою вечную игру «кто кого перециничит». — Потому что ты можешь выдержать мой цинизм! — рявкнул Хаус. — А она - нет. Она сломается. И ты это знаешь. — Тогда, может, я тоже хочу иногда видеть тебя не циником? Может, я устала быть единственной, кто тащит на себе твою броню? Хаус замолчал. — Значит, так, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты считаешь, что я не раскрываюсь перед тобой. Что я дарю Кэмерон то, что должен дарить тебе. — Я считаю, что ты боишься показать мне свою слабость, потому что тогда я точно пойму, какой ты… неуправляемый. — Я неуправляемый всегда. Это не новость. — Но она готова принять твою неуправляемость с улыбкой. А я — с требованием, чтобы ты брал себя в руки. И, возможно, ей с тобой легче. Хаус усмехнулся — на этот раз горько, с надрывом. — Ладно. Ты хочешь правды? Вот она: Кэмерон — это мой запасной аэродром, который мне не нужен. Но когда ты на меня давишь, я инстинктивно ищу того, кто не давит. Это не потому, что она лучше. Это потому, что я слабак. — Ты не слабак, Грег. Ты трус. Эти слова повисли в воздухе, как лезвие. Хаус посмотрел на неё. Долго. Потом развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Кадди не поехала за ним. Она дала ему уйти — и через час пожалела. Она позвонила. Он не ответил. Написала — прочитал, но молчал. Тогда она набрала Уилсона. — Он у тебя? — Был, — голос Уилсона звучал устало. — Пришёл, молча открыл мой бар, выпил полбутылки скотча. Сказал, что ты назвала его трусом. Потом ушёл. — Куда? — Домой, надеюсь. Кадди поехала к нему. Не потому, что простила. Потому что знала: пьяный Хаус — это Хаус, который может натворить глупостей. Или просто рухнуть лицом в пол и не встать. Ключ у неё был. Она вошла в его дом в час ночи. Воняло виски и потом. Хаус сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану. Рубашка расстёгнута, глаза красные, трость валялась в двух метрах. Бутылка стояла между ног — наполовину пустая. — Пришла добить? — прохрипел он, не поднимая головы. — Скажи ещё раз, что я трус. Два раза. Чтобы наверняка. Кадди села на корточки перед ним. Запах алкоголя ударил в нос. — Ты идиот, Грег. — Это я уже слышал. — Пить в одиночку. Из-за женщины. Которая тебя любит. — Которая назвала меня трусом. — Потому что ты поступил как трус. Ушёл, вместо того чтобы драться. Хаус поднял на неё мутные глаза. В них плескалась такая боль, что у Кадди перехватило дыхание. — Я не умею драться с тобой. С Кэмерон — легко. С Уилсоном — привычно. А с тобой… каждый удар приходится в моё собственное лицо. Я не знаю, как спорить с женщиной, которую боюсь потерять. — Тогда не спорь. Просто скажи мне правду. — Какую? — Ту, из-за которой ты пьёшь. Хаус закрыл глаза. Его губы дрожали — первый раз на её памяти. — Кэмерон не имеет для меня никакого значения. Вообще никакого. Но когда она смотрит на меня как на проект, на задачу — мне это… привычно. Это как старый ботинок. А ты смотришь на меня как на мужчину, и это страшно. Потому что ты ждёшь, что я буду им. А я не умею. Я всю жизнь был диагнозом, а не человеком. Кадди взяла бутылку из его рук и отставила в сторону. — Посмотри на меня, Грег. Он открыл глаза. — Ты для меня — человек. Самый раздражающий, самый сложный, самый невозможный. Но человек. И я не назвала тебя трусом из-за Кэмерон. Я назвала тебя трусом, потому что ты сбежал, а не остался и не сказал: «Я ревную к твоей ревности, потому что боюсь, что ты права». — Я ревную? — он слабо усмехнулся. — Я ревную к тому, что ты ревнуешь. Это уровень абсурда. — Это уровень любви. Она наклонилась и поцеловала его. Горько, со вкусом виски и отчаяния. Он ответил — сначала вяло, пьяно, а потом всё жёстче, как будто хотел выпить её всю, до дна. — Не надо, — прошептал он ей в губы. — Я пьяный, я могу навредить. — Ты всегда можешь навредить. Я не сахарная. Она помогла ему подняться. Кадди вела его в спальню, обнимая за талию. Упали на кровать — он сверху, тяжелый, горячий, пахнущий алкоголем и отчаянием. — Я не хочу нежного секса, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я хочу… больно. Чтобы запомнил. Чтобы знал, что ты никуда не делась. — Делай что хочешь, — ответила Кадди. — Только не уходи снова. Это был не любовный акт. Это была схватка. Он рвал с неё одежду, целовал грубо, оставляя следы. Она царапала ему спину, впивалась ногтями, стонала сквозь зубы. Он вошёл в неё резко, без подготовки, и она закричала — не от боли, а от облегчения. Он двигался жёстко, почти агрессивно, но глаза его были влажными. Он смотрел на неё так, будто она была единственным берегом в шторм. — Не смей, — выдохнул он, задыхаясь. — Не смей ревновать к прошлому. Его нет. Есть только ты. — Докажи, — прошептала она. И он доказывал. Снова и снова. Пока у них не кончились силы. Пока он не рухнул на неё, мокрый от пота, и не спрятал лицо у неё на груди. Она гладила его по волосам — мокрым, спутанным. — Ты мой, — сказала она. — Даже пьяный. Даже злой. Даже когда ты козёл. — Я козёл, — согласился он глухо. — Но твой. Они уснули в четыре утра, переплетённые, как корни одного дерева. Утром Хаус проснулся с дикой головной болью и смутными воспоминаниями. Кадди уже не было рядом — только записка на подушке: «Завтрак в холодильнике. Кэмерон переведена в другое отделение. Ревновать больше не к кому. Люблю даже твои рога. Приходи домой не позже восьми. Л.» Он прочитал три раза. Потом улыбнулся — той улыбкой, от которой у пациентов останавливалось сердце. И пошёл на кухню. Потому что она была права. Он трус — когда дело касается её. Но трус, который возвращается.