Мне больше не больно

Хаус ненавидел поездки. Ненавидел самолёты, ненавидел перелёты, ненавидел чужое время и чужие постели. Но Кадди настояла: «Ты получил мировое признание, Грег. Ты не можешь забрать награду по почте. Мы едем. Вместе». — Уилсон тоже едет? — спросил он с надеждой. — У Уилсона много работы. Он остаётся. Мы поедем вдвоём. Хаус скривился, но спорить не стал. Он знал: если Кадди что-то решила, её не переубедить. Кадди также настояла на том, чтобы ехать на машине. Не на поезде, не на самолёте — на их чёрном Порше, который Хаус купил после выигранного гранта и почти не водил. — Статус, — сказала она. — Ты едешь получать награду как лучший диагност. Нельзя приезжать на такси. — Я могу приехать на мотоцикле. — Грег. — Шучу. Они выехали в среду утром. Хаус за рулём, Кадди на пассажирском сиденье с картой в телефоне. Погода была пасмурной, дорога — пустой. Хаус вёл молча, иногда бросая взгляды на жену. — Ты нервничаешь? — спросила она. — Я не нервничаю. Я раздражён. — Из-за поездки? — Из-за того, что приходится тратить три дня на то, чтобы получить статуэтку, которую я мог бы получить по почте. — Это не статуэтка. Это признание. — Я и так признан. Миром, пациентами, тобой. — Тогда прими это как подарок. Себе. Мне. Он промолчал. Нажал на газ. Дорога тянулась бесконечно — через Францию, через горы, через скучающие пограничные посты. К вечеру они добрались до Цюриха, сняли номер в отеле, который Кадди забронировала. Хаус рухнул на кровать, не раздеваясь. — Я устал, как собака. — Ты вёл машину. Я сидела рядом. — Ты отвлекала меня своими советами. — Я ни разу не открыла рта. — Ты дышала громко. Кадди улыбнулась. За столько лет брака она привыкла к его ворчанию. *** Церемония проходила в старинном зале на берегу озера. Мрамор, люстры, люди в смокингах и вечерних платьях. Хаус в новом костюме, который Кадди купила без него, зная, что он начнёт спорить, и он снова чувствовал себя чучелом. Кадди была рядом — в черном платье, с лёгким макияжем и той улыбкой, которая когда-то заставила его влюбиться. Когда объявили его имя, Хаус поднялся. Опёрся на трость, прошёл к сцене. В зале было тихо — сотни врачей, журналистов, важных лиц. Он встал за пьедестал, посмотрел в зал. И вдруг его ударило. Не страх — былое величие. Он вспомнил, зачем начал всё это. Не ради денег, не ради славы. Ради момента, когда его ум решает то, что не могут решить другие. Ради того, чтобы стоять здесь, на вершине, и знать: он лучший. Не потому, что ему сказали. Потому что он это доказал. — Спасибо, — сказал он в микрофон. Пауза. — Я просто сделал свою работу. И получил за неё статуэтку, на которой, надеюсь, не написано «Made in China». Лёгкий смех в зале. — Спасибо жене, которая заставила меня приехать. Спасибо другу, который подстегивал меня на дело. И спасибо моей дочери — она сказала, что если я не получу эту награду, она разочаруется во мне. Не хотелось подводить. Он кивнул и сошёл с пьедестала. Овация была тёплой, но не бурной — Хаус не любил пафоса, и публика это чувствовала. Кадди смотрела на него сияющими глазами. — Ты был великолепен. — Я был краток. Это то же самое. *** После церемонии — закрытый фуршет в соседнем зале. Шампанское, канапе, лёгкая музыка. Хаус хотел уйти сразу, но Кадди удержала: «Пятнадцать минут. Покажемся, и уйдём». Он согласился. Взял бокал с соком, отошёл к окну. Кадди осталась у стола, разговаривая с организаторами. Через пять минут к ней подошёл мужчина. Лет сорока пяти, итальянской внешности, в идеально сидящем костюме. Улыбка — белозубая, уверенная. Он что-то сказал Кадди, она вежливо улыбнулась. Он не отставал. Хаус заметил сразу. Сжал бокал. Итальянец наклонился ближе, положил руку на спинку стула рядом с Кадди. Она сделала шаг назад, но он не понял намёка. Продолжал говорить, жестикулировать, смеяться. Хаус подошёл. — Лиза, нам пора. Она повернулась с облегчением. — Грег, познакомься, это доктор Мартинелли, нефролог из Милана. — Очень приятно, — сказал Хаус, не протягивая руки. — Мы уходим. — Так быстро? — Мартинелли не смутился. — Мы только начали общаться. Ваша жена очаровательна. — Моя жена не обсуждается. И она не нуждается в вашем внимании. — Я просто делал комплимент. — Делайте комплименты своей жене. Мартинелли усмехнулся. — А вы, я смотрю, ревнивы. Для человека, у которого есть всё, это странно. Хаус хмыкнул. — Это не значит, что мне чужды человеческие качества. Я не привык смотреть в чужой карман. – огрызнулся, — Жаль, что вам не похвастаться тем же. — Просто удивляюсь, что вы так остро реагируете на безобидный флирт. — Это не флирт. Это неуважение. И если вы не отойдёте от моей жены, я превращу ваше красивое лицо в диагностическую задачу. Мартинелли рассмеялся. — Вы угрожаете мне? На приёме? — Я предупреждаю. Кадди взяла Хауса за руку. — Грег, не надо. Пойдём. Но Хаус не двинулся. — Извинитесь, — сказал он. — За что? За то, что сказал правду? Хаус ударил первым. Не сильно — скорее толчок, который отправил Мартинелли на ближайший стул. Итальянец вскочил, замахнулся. Хаус уклонился, перехватил руку, дёрнул на себя. Они столкнулись грудью. Мартинелли попытался ударить второй раз и удачно, рассек губу диагносту. Хаус схватил его руку и сжал запястья так, что итальянец скривился. — Ещё раз приблизишься к моей жене — пожалеешь, — прошипел Хаус. — Ты сумасшедший, — прохрипел Мартинелли. — Я диагност. Я вижу людей насквозь. Ты — ничтожество, которое привыкло получать желаемое улыбкой. Сегодня не получишь. Хаус отпустил его. Мартинелли отступил, поправил пиджак, отошёл к бару. Охрана уже спешила к ним, но Хаус поднял руку: «Всё в порядке. Недоразумение». Кадди стояла бледная, с округлившимися глазами. Её губы дрожали. — Грег, у тебя губа разбита. — Ерунда. Идём. Он взял её за руку и вывел из зала. *** В машине они молчали. Хаус сидел за рулём, прижимая к разбитой губе салфетку. Кадди смотрела в окно. — Ты не должен был, — сказала она наконец. — Должен. Он лез к тебе. — Я могла ответить сама. — Ты слишком вежливая. — А ты слишком грубый. — Он оскорбил нашу семью. — Он просто был пьян и навязчив. — Это не оправдание. Она замолчала. Потом повернулась к нему. — Ты ревновал. — Я защищал. — Это ли не одно и то же? Хаус не ответил. Завёл машину, выехал с парковки. *** В номере отеля Кадди обработала его губу антисептиком. Он сидел на краю кровати, она стояла перед ним, аккуратно касаясь ватным диском. — Ты мог серьёзно пострадать, — сказала она. — Он слабак. Я справился. — Ты не дрался ни с кем со школы. — Со школы? Я дрался в больнице, когда меня пытались ограбить. Пять лет назад. — И с тех пор — нет. — До сегодняшнего дня. Она закончила, села рядом. — Грег, я не ожидала. — Чего? — Что ты будешь за меня драться. Ты всегда казался… выше этого. — Выше? Я же мужчина. И ты — моя женщина. Я добивался тебя пятнадцать лет. Не для того, чтобы какой-то итальяшка в дешёвом костюме увёл тебя за десять минут. — Меня нельзя увести. — Я знаю. Но он не знал. Кадди улыбнулась — тускло, но тепло. — Знаешь, я снова влюбилась в тебя. — Прямо сейчас? — Когда ты стоял там, с разбитой губой, и говорил ему, что я — твоя. Я почувствовала себя… защищённой. В первый раз за долгое время. — Ты всегда была защищена. — Не всегда. Но сейчас — да. Она поцеловала его в уголок губ, где не было раны. Потом в другой. Потом в шею. — Остановись, — сказал он. — Кровь. — Я не боюсь крови. Она раздела его. Потом себя. В ту ночь они занимались любовью нежно, без надрыва, как в молодости. Хаус не думал о работе, диагнозах, викодине. Он думал только о ней. О её коже, дыхании, звуках. Она плакала — от счастья, от страха, от того, что этот сумасшедший мужчина, с разбитой губой и больной ногой, всё ещё умеет заставлять её чувствовать себя живой. Потом они уснули, переплетённые. *** Утром Хаус проснулся первым. Посмотрел на Кадди, спящую рядом. Её лицо было спокойным, без морщин тревоги. Он вспомнил вчерашнее — драку, кровь, её слова «я снова влюбилась в тебя». И понял: он тоже влюблён. Не так, как тогда, в начале — безумно, с желанием обладать. А по-новому — спокойно, глубоко, без иллюзий. Он знал все её недостатки, она — его. И они всё равно были вместе. — Ты смотришь, — прошептала она, не открывая глаз. — Любуюсь. — Врёшь. — Не вру. Впервые в жизни. Она открыла глаза, улыбнулась. — Иди сюда. Он лёг рядом, обнял её. — Что мы будем делать с твоей губой? — спросила она. — Скажем, что упал с лестницы. — Никто не поверит. — Скажем, что целовал тебя слишком страстно. — Это лучше. Они засмеялись. За окном всходило солнце, озеро искрилось. Хаус знал, что дома их ждёт работа, пациенты, Уилсон. Но сейчас — сейчас он был здесь, с женщиной, ради которой когда-то готов был умереть, и ради которой теперь готов был жить.