Мне больше не больно

1. Тишина, которая убивает Свобода оказалась слишком пустой. Первые месяцы Хаус наслаждался одиночеством. Никто не дышал в спину, не спрашивал «ты где был?», не проверял пузырьки с таблетками. Он пил, когда хотел, принимал викодин, когда болело, работал, когда в голову приходили гениальные идеи. Это был пик его «настоящести». Но пик оказался вершиной, с которой можно только падать. Он не заметил, когда упал. Просто однажды понял, что скука стала невыносимой. Викодин перестал приносить эйфорию, скотч — тепло. Пациенты раздражали, коллеги бесили, Уилсон и Кадди, которые изредка звонили, напоминали о неудавшейся жизни. Он начал ошибаться. Сначала мелочи — неправильная дозировка, затем — три стакана скотча, вместо одного. Все летит к черту. — Хаус, вы не спали? — спросил Чейз. — Я сплю, когда хочу. Это моё дело. — Вы плохо выглядите. — Я же не «Мисс Вселенная». — язвил он. 2. Неразрешимая загадка Она пришла в понедельник утром. Женщина, сорок три года, преподаватель литературы. Три недели — температура, слабость, потеря веса. Потом — галлюцинации, паралич рук. Анализы: ничего. МРТ: ничего. Биопсия: ничего. Ликвор: чист. Хаус взял случай, как брал тысячи раз до этого. Но на третий день понял: он не знает. На пятый — команда перебрала все варианты. На десятый — пациентка впала в кому. — Это что-то новое, — сказал Форман. — Неописанное. — Всё описано. — Хаус не поднимал глаз. — Тогда почему мы не можем найти? — Потому что мы плохо ищем. Он искал сам. Ночи напролёт. Перерыл базы данных, звонил коллегам в Европу, заказал полногеномное секвенирование. Ничего. На двенадцатый день пациентка умерла. Не приходя в сознание, на глазах у мужа и двоих детей. Хаус стоял в коридоре, смотрел, как вывозят тело. Чейз подошёл, хотел что-то сказать, но Хаус поднял руку. — Не надо. — Хаус… — Я сказал: не надо. Он ушёл в кабинет, запер дверь. 3. Крах Он сидел в темноте, сжимая в руке пузырёк с викодином. Обычная доза — полтаблетки — уже не помогала. Он высыпал две, проглотил, запил скотчем. Боль в ноге отступила, но душевная — нет. «Ты ошибся. Ты не смог. Ты — никто». Голос в голове был его собственным. Он вспомнил все свои ошибки за последние месяцы. Пропущенный от матери. Ссоры, которых можно было избежать. И эта женщина с её неописанной болезнью — она умерла, потому что он не додумался. «Ты — посредственность с больной ногой и больной головой». Он хотел позвонить Уилсону, но не мог. Что сказать? «Я сдался»? Уилсон примчался бы, сказал «всё наладится». Но не наладится. Никогда. Он хотел позвонить Кадди, но представил её глаза — уставшие, разочарованные. Она уже не плакала по нему. Она жила дальше. И правильно. Он хотел позвонить Эмми, но понял, что не может слышать её голос — сильный, молодой, полный жизни, которой у него больше нет. Он выпил ещё скотча. Съел ещё таблетку. «Лучше будет без меня». Мысль пришла не внезапно — она зрела днями. Просто сегодня она стала окончательной. 4. Последняя поездка Он вышел из кабинета в час ночи. Больница спала. Он отправился на парковку к машине. Охранник спросил: «Доктор Хаус, вы куда?» — «Домой. Устал». Охранник не стал проверять. Хаус сел за руль, завёл двигатель. Выехал на трассу, но не в сторону дома. Развернулся, поехал обратно к больнице, но не к парковке — к главному входу, где было широкое открытое пространство. Он снял ремень безопасности. Достал телефон, написал одно сообщение — общее, для всех: «Я ошибся. Простите. Г.» Не отправил. Нажал «отмена». Никто не должен знать. Никто не успеет остановить. Он нажал на газ. Сто, сто пятьдесят, двести. Ветер выл за окном. Фары выхватывали из темноты стены больницы, в которой он провёл лучшие годы своей жизни. Он направил машину прямо на них. Удар был страшным. Металл, бетон, стекло, тишина. 5. Скорая Сигнализация сработала мгновенно. Охранник вызвал скорую. Врачи прибежали через три минуты. Но спасать было некого — травмы несовместимы с жизнью. Сломан позвоночник, разрыв аорты, открытая черепно-мозговая. Чейз был первым из знакомых, кто увидел тело. Он побелел, отошёл к стене, его вырвало. Форман прибежал через пять минут, посмотрел, не поверил. — Это не он. Не может быть он. — Это он, — сказал Чейз. — Его Порше. Его часы. Его трость на заднем сиденье. Уилсону позвонили в два часа ночи. Он приехал через полчаса, вбежал в реанимацию, где тело уже накрыли простынёй. — Грег, — сказал он, отдёргивая ткань. — Зачем? Зачем, идиот? Он не плакал. Он кричал. Медсёстры пытались увести его, но он отбивался. Пришёл Форман, забрал его, усадил в ординаторской. — Не трогайте меня, — прохрипел Уилсон. — Я должен был быть с ним. Я знал, что ему плохо. Знал. — Вы не могли его остановить, — сказал Форман. — Я мог попробовать. Кадди приехала через час. Ей сообщила полиция — как бывшей супруге. Она не поверила, примчалась, увидела Уилсона, сидящего на полу в коридоре. — Джеймс, — прошептала она. — Он ушёл. Намеренно. Она упала на колени, обняла его. Они сидели так до утра. 6. Эмми Эмми узнала от Уилсона по телефону. Она не кричала, не плакала — просто спросила: «Где он?» — «В морге». — «Я приеду». Она прилетела через четыре часа. Зашла в пустой кабинет отца, села на его стул, взяла его кружку. На столе лежала последняя история болезни — той женщины, которую он не смог спасти. Эмми прочитала, поняла всё. — Он не простил себе эту смерть. — Он не прощал себе многого, — сказал Уилсон, стоя в дверях. — Он был гением. Гении всегда ломаются о невозможное. Она забрала кружку и фотографию, где они смеются — Хаус, Кадди, Уилсон и она, маленькая, на руках у отца. — Я буду по нему скучать. — Мы все будем. 7. Пресса Новость разлетелась мгновенно. «Грегори Хаус, знаменитый врач, погиб в ДТП у стен больницы», «Смерть гения: несчастный случай или самоубийство?», «Хаус разбился на Порше: полиция не исключает намеренный характер». Кадди дала короткое интервью: «Он был великим врачом и сложным человеком. Мы потеряли его. Просим не тревожить семью». Уилсон не сказал ничего. Он не мог говорить. Эмми написала в соцсетях: «Мой отец не хотел умирать. Он хотел перестать страдать. Это разные вещи». Проводить Хауса пришли сотни. Коллеги, пациенты, журналисты, просто незнакомые люди, чьи жизни он спас. Гроб был закрытым — слишком страшные травмы. Уилсон и Кадди стояли в первых рядах, держась за руки. Эмми — между ними. Форман произнёс речь: — Он был невыносим. Он был гениален. Он спас больше людей, чем мы все вместе взятые. Он ушёл так, как жил — с вызовом, на скорости, без оглядки. Чейз плакал. Тауб вытирал слёзы. Уилсон не плакал — он смотрел на гроб и думал: «Ты наконец свободен. Полностью. Никто не скажет тебе "ты должен". Никто не осудит. Никто не полюбит. Это ты выбрал». Кадди прошептала, когда гроб опускали в землю: — Прощай, Грег. Ты был лучшим. И худшим. И нашим. Эмми бросила на крышку алую розу — цвет его крови, его страсти, его конца. Через месяц Уилсон поставил на могиле скромный камень с надписью: «Грегори Хаус. Диагност. Гений. Человек». Кадди принесла кофе — чёрный, без сахара. Эмми — новую медицинскую статью, посвящённую отцу. Они стояли втроём под дождём. — Он бы не хотел, чтобы мы грустили, — сказала Эмми. — Он бы хотел, чтобы мы работали, — ответил Уилсон. — Он бы хотел, чтобы мы жили, — добавила Кадди. Они ушли. Дождь смывал следы. Хаус остался в памяти тех, кого любил и кого спасал. В медицинских журналах, в историях болезней, в диагнозах, которые никто не мог поставить, кроме него. Он был свободен.