Crescendo

Тёмная макушка незнакомки стремительно летела вперёд, изящно лавируя между людьми и слишком ловко избегая общества Годжо — о котором даже не подозревала — что намеревался побежать за ней, дабы взять номер, однако, был перехвачен. Нанами смотрел на его рвение с осуждением от силы пару секунд, а потом, не оборачиваясь на друга, потащил того выходу. Его похождения Кенто интересовали сейчас в последнюю очередь, на первом же находились сон на мягкой кровати с вытянутыми ногами и тёплый душ. Солнце подливало масла в огонь своими лучами, пекло что есть силы пока они ждали такси, пока ехали до отеля и пока несли вещи до входа на ресепшен. Там они задержались дольше, чем планировали. Сатору успел поругаться с работниками — просто так, нервы уже сдавали от усталости, а те делали всё слишком медленно и слишком тупили, пытаясь разобрать их ломаный английский. Когда же мучения и тех и других наконец закончились, они поднялись в номер, а Годжо быстро проскользнул в душ, не дав Нанами и шанса. Из-за этого появилась возможность рассмотреть номер. Немного раздражающие зелёные стены, что ужасно не гармонировали с охристым отливом штор. В общем, минусы на этом заканчивались, дело было только в эстетическом удовольствии. Сам по себе номер был свободным, а особенно радовали две двуспальные кровати, стоявшие в метре друг от друга. Плохо что комната только одна, ну и ладно. Переживут, им не привыкать. Да и вообще, грех было жаловаться, они не платили вообще ни за что, всё что они имели — заслуга инвестора, что из собственного кармана оплачивал их нахождение здесь. Оставалось только сказать «спасибо» и молчать в тряпочку. Сатору вышел из душа и без лишних слов завалился спать. Нанами ничего не оставалось, кроме как занять ванну, а затем последовать примеру блондина.

***

Бывает же такое, что проснувшись на следующий день после перелётов, сил у людей почти не прибавляется. Муторность однообразия утомляла. Сейчас парнями двигали только интерес и желание наконец перекусить. И знаете, они могли позволить себе побыть амёбами, сегодняшний день изначально предполагал собой отсыпной, в который им было дозволено не думать ни о чём, кроме хвалёной архитектуры и невозможной жары. Однако, Годжо Сатору не из тех людей, что могут молчать весь день. Ему хватило одного немого завтрака чтобы напитать свою гиперактивность и вновь быть невыносимым гадом. Эгоцентричность и показушность плодились в крови Сатору, и, увы и ах, он не собирался избавляться от этих черт своего характера, что явно доставляли другим людям неудобства. Знаете, плевать он хотел на это. Поэтому сейчас он так и норовился привлечь внимание каждого прохожего своими громогласными разговорами, то на немецком, то на русском. Иногда проскальзывали фразы на японском, который он забывал, но всё-таки потренировавшись, мог говорить. Нанами не поспевал за другом, что с людей переключался на витрины магазинов, прижимаясь лицом прямо к стеклу, высматривая выставленные на всеобщее обозрение побрякушки, затем снова на людей, специально озадачивая их нарочито ломаным акцентом, чередуя языки, запутывая бедных жителей Флоренции, что говорили только на итальянском. Кенто оставалось только следовать прихотям друга, что целые сутки не доставал никого, кроме самого Нанами. Реакций у энергетического вампира в избытке, нужно насытиться для дальнейшего существования. — Годжо, — звучало время от времени, слетая с губ предупреждающим тоном, дабы блондин не перегибал палку когда хотел склеить очередную итальянку — а ведь это только первый их день тут — или когда тот норовил свергнуть уличных художников с их мест и сесть писать портреты самостоятельно. Хотя это и выглядело отчасти смешно. Но только отчасти. В основном Нанами только закатывал глаза на все выходки друга. Заходить в ресторан было большой, огромной ошибкой, которую Кенто не в силах был предотвратить, ведь: — Смотри, у них есть шоколадный коктейль! И, согласитесь, заходить в итальянский ресторан, который буквально находится в Италии, дабы испить шоколадный коктейль, было отчасти неразумно и глупо, о чём блондину было сообщено, и что с его стороны осталось проигнорировано, потому что «это же итальянский шоколадный коктейль». Нанами отказался спорить, иначе они бы снова оказались в небезызвестной фаст-фудной. От пасты и равиоли они не ожидали ничего особенного, макароны они и есть макароны, но либо это был самообман, либо вкус и правда отличался. Страчателлу и томлёную говядину и правда можно было бы описать как «воистину итальянские», соответственно находясь в Италии. Сатору почти поругался с персоналом, ведь они не замешивали его приторную разноцветную бурду, а торговали только настоявшейся дорогой выпивкой, которая не терпела к себе инородного вмешательства вроде голубого красителя или плавающего лайма. Он продолжал проклинать их на своём ломаном английском когда сотрудники решили не обращать внимания на такого невежу как Сатору на случай если его всё-таки продолжали слушать и слышать. Давать им слабину он не собирался. Всё-таки заказывая по бокалу вина, Годжо под пристальный осуждающий взгляд друга тянется за сахаром, и на глазах у работников опрокидывает порцию прямо в искусно настоявшийся напиток. Убедившись, что на него смотрят ошарашено, он опрокидывает бокал, залпом выпивая своё месиво, и даже не жмурится. Нанами наблюдает за ним, ничего не произнося, лишь сверля глазами. Жалеет, что они находятся во Флоренции, а не на Сицилии, где по его воображениям он бы вытащил пистолет из-под полов плаща и прострелил бы Сатору лоб. Хотя, может было бы правильнее начать с колен и мучать блондина, пока тот сам не станет молить о смерти. Но сейчас Нанами только прикрывает лицо руками, дабы не видеть это невежество, сидящее перед ним, воображая, что он за столиком один. Сложно приходится, когда в твоём друге желчи больше, чем совести. Нанами в голове решает, что в этом заведении из больше никто не увидит. И совсем не потому что парням сюда, вероятно, могли бы запретить вход, нет. Вновь позориться перед теми же людьми не хотелось. — Мне нужен дневной сон после еды, я утомился, — жаловался Сатору, стоило им только покинуть ресторан. — Утомился выносить людям мозги, или может утомился быть полным придурком? — парировал Нанами. — Ой, да ладно, не начинай! — Годжо вскинул руки, — Могли бы и сделать исключение из своих дурацких правил и намешать мне хотя бы «белый русский»! Кенто остановился, презрительно сузив глаза и приоткрыв рот. — Идиот, — вынес он приговор, продолжая идти. Пресекать такие выходки Сатору нужно на корню, а не ждать последствий. И к нему на концерт соберётся целый зал людей, что будут нахваливать его, дарить цветы и просить автограф. Не верится. К кому угодно, но не к нему. Вот это они посмеются, если среди слушателей увидят лица сотрудников, что сегодня готовы были выгонять Сатору самыми изощрёнными способами. Всё-таки на плакатах и брошюрах их лиц не было, они оставались загадкой, что раскроется только послезавтра. Теперь Нанами было даже интересно, кому ещё из потенциальных слушателей они сегодня испортят настроение. — Нанами, меня глаза не обманывают? — Сатору головой указал вперёд, — Это же та брюнетка из самолёта? Среди толпы и правда можно было заметить высокую фигуру подтянутой брюнетки, что шла бок о бок со своей подругой на пару голов ниже. — Помню только брюнетку из аэропорта, — он пожал плечами, будто должен был запоминать всех пассий друга. — Да-да, это та же! Мы с ней столкнулись ещё в самолёте! «И когда он только успевал учавствовать во всех своих похождениях?», думалось Нанами. Не успел он ничего сообразить, как Годжо уверенно двинулся вперёд, ускоряя шаг. Ещё один позор и триумфальный провал. Сатору взглядом уткнулся в тёмную макушку, дабы не потерять её из виду среди всех этих людей, немного замедлялся перед каждым, кто шёл слишком медленно, что вообще никак не вписывалось в его миссию. Достигнув своей цели, при этом задорно улыбаясь, он бодро похлопал по массивному плечу, заставляя обернуться к себе. — Ты?! — лучезарная улыбка мигом улетучилась с лица блондина. Длинноволосой брюнетки никогда не существовало. Существовали только саторовские ожидания и, видимо, слепота, иначе он никак не мог объяснить то, что перепутал мужчину с женщиной. Да ещё и с кем. — Какого… — Это и есть твоя брюнетка? — подоспевший Нанами насмехался, видя кто перед ними стоит, — Знаешь, кажется это скорее брюнет. — Это ты мне по бедру заехал в консерватории, — подал голос брюнет, указывая на Годжо, — Вошь белобрысая! — Патлатым слова не давали! Кажется, они бы переубивали друг друга на месте, особенно после слов низенькой девушки, что стояла подле их знакомого. — Сугуру, — она вцепилась тому в руку, — Это он в зал вломился тогда. И теперь Нанами озарило. Вокалистка, что выступала в тот момент, когда Сатору вбежал в зал. Сразу он её не узнал, ведь та была одета не в роскошное длинное платье с макияжем и укладкой, а в лёгкие шорты и майку, с убранными под косынку волосами. — Девчуля, твой патлатый такой же! — запалился Сатору, — Испортил нам овации! — Ты хоть когда-нибудь свой рот закрываешь? — Сугуру устало прикрыл глаза, прижимая девушку ближе к себе, — Отойдём? — вновь обращаясь к Годжо проговорил тот. — А тебе что, одиноко? Глаза сощурились в хитрой манере блондина, а уголки губ поползли наверх, обнажая зубы. Он приспустил очки, дабы сапфировые глаза без преград могли сверлить в брюнете дыру. — Успокоились, — подал голос Нанами, вставая стеной между парнями, — Оба. Ещё не хватало чтобы вас в чужой стране в обезьянник запихнули. Теперь лекции от Кенто пришлось слушать — читать: ловить краем уха и закатывать глаза — не только Сатору, но и Сугуру. Он распинался перед ними, а те покорно кивали, продолжая кидать друг на друга взгляды, полные ненависти. Зато появилось время рассмотреть брюнета. Волосы в нём были, конечно, самым интересным, но всё же могли тягаться с аметистовыми глазами, что прожигали в Сатору дыру, наравне. И Годжо мог бы сказать что тот выглядел привлекательно и необычно, если бы не кипевшее в нём отвращение — и к нему, и к его Пианисточке, что раздражала Сатору одним своим видом. — Вы меня услышали? — донёсся до них испепеляющий голос Нанами, и в один тон они выдают раздражённое «да», — Отлично, а теперь мы все дружно расходимся по своим делам, — он машет рукой, уводя за собой Сатору. — Что за пиздец, — подал голос Годжо, стоило им отойти от знакомых лишь на пару метров. Вся эта ситуация казалась слишком странной и необъяснимой, словно так и норовила выбить блондина из колеи, дать под дых и неожиданно вмазать под коленом, заставив Сатору потерять равновесие. Кого-кого, а Патлатого встретить здесь, в Италии, он ожидал меньше всего. Мало того, он вообще не думал о нём, а всё это время мечтал о высокой сексуальной брюнетке, что оказалась парнем, которого он за такое малое количество времени успел невзлюбить. — Ты мне не говорил, что тебя парни привлекают, — включил свой издевательский тон Нанами. — Да иди ты, — препираться не хотелось совсем, он уже успел погрузиться в пучину отчаяния, — Ну как я мог быть таким слепым, он же вообще не похож на девушку, — оборачивается дабы убедиться, — Ну вот же, мужская спина! Боже, Нанами, зачем мне глаза, если я не умею ими пользоваться? — Если бы я знал, что ты будешь так загоняться от не перепавшего секса, я бы задумался пять лет назад перед тем, как стать твоим другом, — Хмыкнул Кенто, — Дурак ты, Сатору. И он полностью согласен. Дурак, каких ещё поискать. Широкая спина должна была изначально о многом сказать, и та же неизменная причёска только наполовину собранных в пучке волос, что была и в консерватории при первой их встрече. Нужно переставать думать членом и наконец включить мозги, раскрыв при этом глаза пошире. — Да ладно, было и было, — пытался подбодрить друга Нанами, — Ты же не прыгнул в постель с мужиком. Радуйся! — Я был близок, — Годжо задумался. Правда ли это был самый плохой исход событий? — Хотя, выбирая из Патлатого и Пианисточки, я бы выбрал Патлатого, — Сатору перевёл взгляд на друга, что неодобрительно пялился в его сторону, — Ой, не смотри на меня так, просто эта мелкая слишком раздражающая! — То есть парень для тебя уже не бесячий объект? — он продолжал щуриться. — Бесячий! Ты меня совсем не понимаешь, — взъезлся Сатору. — Ты хоть сам то себя понимаешь?

***

Он понимал! Весь день, что они провели гуляя, вечер, подаривший им вкусный ужин, ночь, которая была потрачена на итальянские новости, доносящиеся с телевизора, которые служили им звуком на фоне, пока парни проводили время, играя в «дурака». На самом деле, нормально играл только Нанами, что уже в открытую поддавался, но даже так Сатору проигрывал. Просто потому что мысли заполнили его голову бесконечно сильно. Нанами сдался и ушёл спать, пока Годжо продолжал сидеть на полу, спиной облокотившись о кровать. Не смутило даже то, что свет в комнате потух. Он не понимал. Нет, Патлатый ему не понравился только из-за того, что Сатору спутал его с девушкой. Он не поменял своих взглядов на отношения, его мировоззрение осталось прежним. Он просто напросто не мог понять, почему из-за Сугуру он вообще должен сейчас сидеть в размышлениях, которые совершенно ни к чему не приведут. Будто брюнет ждал от Сатору каких-то выводов, конечно нет. Вероятно, он сейчас мирно спал и даже секунды не думал о Годжо. Пора прекращать свои мыслительные процессы, ни к чему хорошему они не приведут. — Да пошёл ты, — пробубнил себе под нос блондин, залезая под одеяло, в надежде заснуть без задней мысли.

***

Спросив средне статистического человека, как он думает проходят репетиции за день до первого в жизни очень важного концерта — который к тому же проходит заграницей — которая решит судьбу музыканта, что бы он ответил? Проверить акустику? Клавиши? Струны? Может, вид на сцену? Чёрт-с-два! Сатору Годжо волновали прожекторы, что должны были поспевать за его виляниями по сцене во время выступления, и ничего больше! Натяжение струн? Плевать! Идеально выглаженный пиджак? Обижаете! Ничего сейчас не волновало его на столько же сильно, как-то, что он должен сиять на сцене. Чтобы в волосах струились лучи софитов, чтобы ни одно его движение не было упущено от взглядов зрителей. У него было чёткое понимание того, что как только его увидят фанаты их с Нанами творчества, всё внимание будет приковано к неземной внешности Сатору. Это было очевидно каждому, кто когда-либо видел блондина вживую. Инвестор уже устал закатывать глаза на капризы Годжо. Вообще-то, он тут должен был устанавливать правила и приструнить наконец блондина, однако, не в его компетенции было воспитывать подопечного, который мог просто напросто устроить бойкот. Он словно до сих пор не прожил свой юношеский максимализм, позволяя себе ругаться со всеми подряд, устанавливая свои правила на все сферы жизни. Нанами только закатывал глаза, подправляя свои действия строгим «Годжо», но не останавливал друга. Ограничив его свободу он мог потерять своё светлое будущее. Пусть самовоспитанием занимается сам Сатору, которого жизнь неизбежно поставит на место. Может прилетит ему от кого-нибудь кулаком по скуле и он пересмотрит свои взгляды на жизнь и отношение к другим людям. Театр «Комунале» считается одним из ведущих оперных театров в Италии, и в мире в целом. И если даже неоклассический стиль и интерьер, богато украшенный фресками и позолотой могли не устраивать Годжо, то что вообще ему нужно было? Один Бог знал. Скажите «спасибо», что он вообще согласился на такие коварные условия, а то, знаете, мог бы и послать куда подальше, будто это не ему нужно засветиться. — Неужели в «Комунале» всё на столько плохо с прожекторами? — продолжал возмущаться он, — Так сложно часик повертеть свет по сцене? Стыдно ли ему было за такое своё поведение? Ничуть. Он искренне считал, что ему всё дозволено, и кроме своих принципов он не видел ничего. — Сатору, пожалуйста, начните репетировать без прожекторов, пока с ними разбираются, — инвестор пытался вразумить Годжо всеми способами, моля всех богов и в кои-то веке у него получилось. То ли Сатору сам устал от своих возмущений, то ли капля совести в нём всё же присутствовала. — Ладно. Нанами ушам не поверил, но поспешил сесть за инструмент, пока друг не передумал. Сатору вступает с яркой энергичной темой, что перемежается с виртуозными пассажами. Чистоты исполнения и интонации, а так же технического мастерства ему не занимать. Он знает собственную рукопись, он знает что будет дальше, он знает куда перемещать пальцы и как именно управлять смычком. Вторая часть — лирическая и медитативная. Он играет нежную и задумчивую мелодию, поддержанную аккомпанементом Нанами. Различные приёмы смычковой техники, дабы создать выразительный и проникновенный звук, чтобы он тёк с кровью по венам, таки заставив слушателей завтра не отрывать глаз от сцены. Финальная часть — самая виртуозная и технически сложная. Он играет быстрые и сложные пассажи, хвастаясь, демонстрируя свою ловкость и координацию. Он точно знает как передать эмоциональные глубины собственных композиций, он снова проживает те эмоции, с помощью которых и писал в разные периоды своей жизни. Он был гением, который потратил много лет на поиск внутреннего «я», что готов был поделиться переживаниями. Сатору мог быть тем ещё мудаком, что чужие проблемы в упор не видит, но считать из-за этого его плохим композитором — кощунство. Он не был идеален, но это ни в коем случае не касалось его текстов.

***

— Нанами, вопрос, — после того, как прожекторы были настроены, настроение Сатору поднялось. Всю оставшуюся репетицию он был тише воды, не позволяя себе портить всем день и дальше. Сейчас они направлялись в свой отель, дабы выспаться перед завтрашним выступлением. — Слушаю, — Кенто вопросительно взглянул на друга. — Ты бы смог присунуть мужику, скажем, за миллион? Нанами остановился. Боже, помоги ему пережить это день без убийств. Он зло уставился на Сатору, что с вопросительным лицом и без задней мысли ждал ответа. — Скажи честно, ты гей? Годжо никогда так не оскорбляли. Вы вообще слышали?! — Ты с ума что ли сошёл? — тупо уставился он на Кенто, — Просто вопрос, даже без подвоха. Я бы за миллион согласился! — продолжая идти, говорит блондин, — Евро, конечно. Нанами плёлся следом, раздумывая. Казалось, что за миллион евро он как минимум подумал бы над этим предложением, однако Сатору ошибся. Кенто отрицательно трясёт головой, руша догадки Годжо. — Отказываешься от лёгких денег! — Нет никаких денег, Сатору, они потенциальные, — умничает он, — Твой ответ доказывает, что ты до сих пор думаешь о Сугуру. — Ты сейчас посмеялся? Теперь очередь Годжо останавливаться. Такого недовольного лица Нанами не видел никогда, отчего залился смехом, облокачиваясь о торец рядом стоящего дома. — Шучу я, не воспринимай такое всерьёз! — Если один мой ответ о том, что Пианисточка мне показалась отвратительной стервой подтолкнул тебя на такие мысли о моей изысканной персоне, то мне жаль что я с тобой вообще общаюсь. Продолжая смеяться, Нанами чуть ли по земле не катался. Сам издевается над людьми, а над собой посмеяться вообще не даёт! — Не воспринимай всё в штыки, Сатору, — подталкивая упирающегося друга в спину, говорит Кенто, — Девчонка его и правда странная. Поднять настроение другу получилось мгновенно. Они и правда сходились во мнении об этой низенькой девчушке, которая изначально не выглядела устрашающе или недружелюбно. Нет, совершенно обычная, хватающаяся за своего парня дама, но всё же что-то отталкивающее в ней было и это чувствовалось всеми, кроме, видимо, Сугуру. Говорить «всеми» было нелогично как минимум потому, что это слово подразумевало только двух людей, которым вообще-то должно быть плевать. И им было. Тема быстро сменилась на жалования на завтрашний концерт, обговаривание волнения обоих и предупреждения от Кенто, что если поведение Сатору завтра будет таким же, он за себя не ручается. Всё же иногда наставлять и направлять Годжо он считал своей обязанностью. Не будь они друзьями, он бы как и все осуждал бы блондина за его инфантильность и невоспитанность, но в его положении, при котором он знал гораздо больше остальных, практически всегда оправдывал Сатору. Безответственные родители блондина не позаботились о нём должным образом, поэтому как брат, хоть и только на словах, так ещё и младший, он чувствовал за собой обязанность хоть немного тормозить Сатору. Сам же Годжо всерьёз воспринимал только Нанами и его семью. Они правда для него были авторитетом, чего не скажешь о собственных родителях. Он был безмерно благодарен Кенто за то, что тот тратил свои нервы на все саторовские капризы, не прося ничего взамен, и за то, что даже с его тяжёлым характером его могут принимать в обществе. Ладно, если по честному, на общество ему было в большей степени плевать. Портить свою репутацию он не спешил потому, что вторые родители расстроятся. Да и вообще, как можно было испортить его репутацию?! Он искренне считал что ему всё прокатывает в большей мере из-за его внешности, чем он безбожно пользовался каждый раз. Найти пассию на ночь? Проще простого. Избежать штрафа, когда Нанами превысил скорость? Легко, особенно если в форме будет девушка. Сдать квартиру с немного проломленной кроватью? Он даже даст потрепать себя по голове, если при этом ещё и залог вернёте! Не из головы у него было понимание о том, на сколько он красивый, буквально каждое действие, каждый взгляд посторонних людей кричали об этом. Но какой-то мудак осмелился назвать его белобрысой вошью! Уму непостижимо. — Я тебя прошу, выспись, завтра нельзя напортачить, — предупреждает Нанами. Сатору полностью согласен, поэтому засыпает без задней мысли о чём либо.