Pearl

Фото Винсента и матери так и не было поставлено в новую рамку, и об этом проявлении лени и неуважения Шарбонно совсем не жалел. На самом деле его уже давно следовало выкинуть по ненадобности и забыть как неловкий сон, но Винсент пообещал, что доставит себе удовольствие в другой удобный момент. И этот момент настал. Хотя алкоголь не мог не ударить в голову, перекрашивал весь момент разбивания стекла о пол, Шарбонно всё-таки был доволен. Можно было бы, конечно, ещё разорвать фото на кусочки, но что уж там... А мать его все же была настоящей сукой. Винсента тошнило от всего, что с ней связано, и постарался полностью обрезать всякое общение. С особым удовольствием в подростковом возрасте Шарбонно думал, как при первой же возможности абстрагируется от семьи и забудет об этой женщине как о страшном сне.  И что теперь? Винсент действительно оторвался от семьи, но как проклятье мать всякий раз звонила хотя бы раз в неделю, чтобы словно специально вывести его из себя тупыми вопросами, а как он. "Как у тебя дела, солнце?" Как дела? Как, блять, она может так невинно спрашивать о его самочувствии после всего того, что она сделала? Шарбонно бы никогда не простил бы ей те метания от холода и какой-то извращённой заботы, которую она так щедро давала ему ежедневно. Мать, наверное, была больна, потому что её поведение после войны и возвращения отца с фронта сильно изменилось, но этого Винсент даже слышать не хотел. Почему он? Почему среди стольких родителей в мире именно его оказались такими? Шарбонно перебирал все события из биографии из раза в раз. И ему не хотелось, но это происходило, лишь бы ещё раз убедиться, что это больше не его семья. Отец Винсента всё-таки был неплохим человеком, правда. До войны он проявлял заботу не только ему, но и матери, и по всем параметрам их семью можно было назвать хорошей. Но... Винсент уже и не вспомнит его таким, их такими. Теперь все по-другому. Он точно помнит, как по возвращении с фронта отец словно выцвел, лишился всякого намека на того человека, кем он был раньше. Шарбонно мог подойти и неуверенно обхватить руку отца, но в ответ не получить никакой реакции. Просто безразличный, отстраненный взгляд куда-то сквозь его. И мать не отходила от отца далеко. Вот только после войны она лишилась не эмоций, а банального материнского инстинкта. Хотя что уж там, иногда он все же выходил наружу, но таким образом, что Шарбонно мечтал о том, чтобы эта ее сторона никогда больше не открывалась. Она в любой момент могла прокритиковать всю его работу и все его мечты, а уже под вечер крепко обнять и ни о чем не думать.  "Мое золотце, ты ведь знаешь, что кроме тебя у мамы никого и нет. Так что не бросай меня, хорошо? Винсент, я так тебя люблю. Вот и ты позаботься обо мне" Отвратительно. Шарбонно хотелось стереть всего себя в труху, лишь бы забыть об этой мерзости. И пускай на очередном интервью он скажет, что поддерживает с семьёй хорошие отношения, но на самом деле он ненавидел их всех. И Винсент уж точно знал, что перфекционизм свой он тоже перенял от матери. Как бы он не унижался, не растирал свои пальцы в кровь, она только обдавала его холодным взглядом и благополучно игнорировала его существования. Только если сделать все идеально и без всякого проявления слабости в виде эмоций, мать награждала слабой, но улыбкой. Шарбонно не нужен был дом, который находится над бистро. "La Gueule de Saturne" – это все, на что Винсент был готов убить все свои силы, и себя заодно. Что бы не происходило, он просто не мог давать своим работникам слабины. Зачем поблажки, если они могут сделать лучше? Да и к черту такой состав, он хотел видеть в бистро лучший персонал всем на зло. И это сработало: журналы самого разного уровня писали о "La Gueule de Saturne" как о месте достаточно достойном, куда точно могла прийти какая-то элита.  Вот только Роди никак не вписывался в этот порядок. Он был ходячей катастрофой, пятном в том идеальном месте, которое создал Винсент. Но это, почему-то, Шарбонно совсем не отталкивало, а наоборот, вызывало исследовательский интерес. Наверное где-то в самых основаниях души Винсент хотел видеть что-то несовершенное. Кого-то, кто своей неряшливостью мог позволить Шарбонно выдохнуть спокойно. И Ламори, на самом деле, этим своим несовершенством идеально вписался в критерии такого человека. И за всякой угрозой, за всякой грубостью Шарбонно, наверное, рассчитывал увидеть эту дерзкую, неправильную реакцию. И после первостепенного отвращения, вызванного бестактными репликами Роди, следовало какое-никакое, а спокойствие на уме.