Pearl

Новый день представлялся Роди чем-то рутинным, само собой разумеющим. И, как это обычно бывает со всякого рода шаблонами, вызывало смешанные эмоции, более сводимые в скуку. Жаль, ведь время от времени Роди забывался, забывал и о том, зачем он здесь работал. Манон точно не заслуживала к себе такого безответственного отношения, и Ламори не мог отрицать, как начинает давить в горле, когда он вспоминает об этой своей забывчивости в планах. Он работал тут ради Вашер, и никак по-другому. Забывать об этой простой аксиоме было слишком губительно. Предположим, что и так. Ламори старался, в самом деле старался держать лицо ради Манон, но, вот же несчастье, выходило плохо. Нет, выходило ужасно. Роди метался от одного клиента к другому, пытаясь между делом впитать в себя все самое хорошее. Однако столько бы он не пытался, чего бы это ему не стоило, все посетители были только больше похожи на рой пчел, который жужжал, жужжал, жужжал... Роди терял хватку. На самом деле терял. Терял самым унизительным и безнадежным образом. Как бы он не старался мотивировать себя периодическими прогулками с Манон (что, признаться честно, становилось явлением все более и более недопустимым в его глазах), хорошими чаевыми или же банальными глупыми переговорками с Мишель, Луи и другими поварами, Роди правда не справлялся. Он чувствовал, как каждый день, проведенный в этом до карикатуры классическом, лаконичном месте, стирал цвет, некую индивидуальность Ламори. И Роди чувствовал, как этот очевиднейший факт образовывал в горле соляной ком, достать который было слишком затруднительно, ибо попросить помощи было и не у кого.  И все равно Ламори никуда не уходил. Еще на конец первой недели денег было достаточно, чтобы просто провести время с Манон и в n-ый раз убедить ее, а заодно и себя тоже, что все хорошо. Но нет. Кого он обманывал? Все плохо. Все плохо. Все плохо. Рабочий день подходил к концу. И все так же, как и обычно. Роди просто пойдет домой, съест остатки полуфабрикатов и с пустой головой ляжет спать. И это его совсем не смущало, а наоборот, вселяло какую-то мнимую надежду, что, быть может, хотя бы сегодня все будет по-другому. Возможно еда сегодня не превратится в угольки, а станет чем-то, что действительно можно есть. Возможно ванную не затопит в очередной раз, и она окажется пригодной для того, чтобы просто туда зайти. Возможно произойдет еще какое-нибудь утопическое обстоятельство, что хотя бы на время позволит Роди забыть о всем мирском.  —Прошу простить, Ламори. Я огорчусь, если Вы скажете, что Ваш рабочий день подошел к концу. Роди повернулся. Источник голоса его никак не удивил. Нет, что-то внутри даже давало мнимую, совсем незначительную надежду, что что-то подобное сегодня все-таки произойдет. И оно произошло. Винсент стоял неровно, облокотившись о темную стену. Ламори сразу заметил невнятность, которая заключалась в его выражении лица и незначительной мимике, но решил тактично замять это обстоятельство. —И почему? Бистро закрывается уже через пару минут, за мной больше не лежит никаких обязанностей. Я прав? —Разумеется. Но мне кажется, что между нами сложились некоторые противоречия, которые лучше решить сразу. Сомневаюсь, что в твоих интересах так спонтанно терять рабочее место, Роди. В этом была своя правда, как бы Ламори тому не сопротивлялся. Да и терять было совершенно нечего. Возможно у этому сумбурного делового разговора будут свои плоды. Шарбонно же не стал дожидаться ответа и молча пошел в сторону кухни, лаконично подразумевая, что Роди не следовало отставать. В офисе, как тому и положено, было темно. Хотя никто не обратил на это внимания и просто прошел, думая о чем-то своем. Совсем между копаниями в разного размера и, наверное, важности бумагах, Винсент поставил на стол бутылку вина. Ее глухой стук о стол вызвал неприятную дрожь по телу, чего Роди не ожидал. Было... Малость неприятно. —Когда ты научишься завязывать галстук? Шарбонно спросил сухо, без какого-либо намека на заинтересованность. Роди мог наблюдать, как он с куда большим энтузиазмом читал некоторые бумаги, периодически проводя по некоторым строчкам мизинцем и уж совсем банально щурясь. —... —Ну-ну, не молчи. Будь ты самым обычным официантом, я бы отчитал тебя на первый же день да завязал его так крепко, чтобы ты запомнил раз и навсегда. —... Неправильный ты руководитель, Винсент. Не для людей человек. Так нельзя: они не любят прощать за ошибки. Шарбонно вскинул надменный взгляд на Ламори, но ничего не сказал. Вместо этого он в момент бросил все бумаги, которые, казалось бы, еще секунду назад составляли весь его мир. А в руки он взял бутылку вина, которую тут же открыл путем простых махинаций, за чем Роди наблюдал с особым интересом. Пару бокалов, неуместно светлых, быстро наполнили темной жидкостью, на вкус которую Роди решился попробовать не сразу. Но оно того стоило: вино оказалось на редкость восхитительным, что мог отметить даже Ламори - человек совсем далекий от винного искусства. Винсент же слегка покрутил бокал в руке, смотря с некоторым отвращением, но все же тоже принялся за питье. Потом он снова подхватил бумаги и заговорил: —Манон о тебе так не отзывалась. Я бы уточнил: она вообще не говорила о тебе как о человеке весьма бестактном. А очень жаль. —Пф, вы знали друг друга не такой уж и большой срок. Да и что уж там, субординацию я умею сохранять... -Я бы поспорил, — Винсент налил себе еще бокал вина, — но не хочу. Ты занимаешь слишком много сил. —... В какой момент это произошло? Шарбонно, к тому моменту крутивший уже пустой бокал, посмотрел со слабым интересом. —Спрашивай прямо, я не собираюсь копаться в скрытых мотивах твоего вопроса. —В какой момент обстановка стала такой неформальной. Неужели три недели - это много? Винсент наливал себе очередной бокал, обдумывая ответ. —Кто знает? Для закономерности это мало, а вот для череды случайностей - даже много. Понимаешь? Но Роди чувствовал, что на самом деле вопрос был скорее риторического характера, ибо уже по окончанию фразы Шарбонно продолжил смотреть в бумаги слегка рассеяно. И Ламори мог наблюдать, как по минутам этот взгляд становился все менее и менее четким, расплываясь в темном пространстве радужки глаз напротив. И Роди ничего не мог с этим сделать. Он просто наблюдал, как спонтанно менялся объем бокала Винсента, и вместе с тем как по наклонной он терял трезвость. —Вот знаешь, Роди, а ты на самом деле особенный. Я бы даже сказал, что люблю тебя за это. Не-е-т, ты не подумай, что я того... Слушаешь меня? Шарбонно смотрел нечетко, но все еще старался держать лицо прямо напротив Ламори, чтобы хотя бы создавать видимость живого разговора. Но в конечном счете он устал и положил голову на стол, закрывая ее руками и начиная говорить как-то особо жалобно. -Я хочу домой. Почему я сижу в этих хреновых четырех стенах, если могу просто послать всех и лечь спать, м? Я ненавижу вас. Почему вы все наслаждаетесь жизнью, пока я тут страдаю? Проявите уважение, хреновы холопы. И ты... - Винсент рассеяно указал на Роди, не поднимая головы. - Тебя я ненавижу больше всех. Почему ты мне мешаешь, а? Я знаю, как лучше... Но нет, я не злюсь, совсем не злюсь. Я просто ненавижу тебя, но как-то... Уважаю тебя. Нравится мне эта наглость. Так что спорь со мной почаще. Ламори не знал, что делать. Создавалось впечатление, что он стал свидетелем чего-то, чего никак не должен был видеть. А вместе с тем на плечи легло простое понимание, что в обычном своем состоянии Шарбонно уж точно не рассказал бы такого Роди. Такое чувство, что он самым аморальным способом подслушал чей-то личный разговор. И это несло за собой небывалое чувство вины, ведь на самом деле это было не то, чего он хотел. Совсем не то. Роди встал, оставив свой бокал вина так и не допитым.