Pearl

Тут спокойно. Людей сегодня было не так много, как и в последние дни. Они сидели тихими группками, только иногда отбиваясь один от одного и превращаясь в одиночек, сидящих за одноместными столиками. Некоторые же, сидячие ближе к свету окон наоборот создавали прочные связи, не переставая переговаривать между собой, как подростки, сплочённые общим врагом. Они, наверное, не замечали ничего, кроме себя, позволяя лучам солнца за окном обволакивать их светлые лица. Роди хотелось так же. Хотелось сесть и поговорить с кем-то так, чтобы забыть о том, что вот, вокруг тоже что-то есть, а не только они. Хотелось поговорить так, чтобы по окончанию отваливались языки, а щеки между тем нагревались до какой-то абсурдной температуры. Чтобы этот разговор был особенным, интимным, тем, чего никак не мог познать кто-то другой. А человек напротив мог бы даже и не чувствовать то же самое, а просто молча наблюдать за Ламори, лишь иногда добавляя комментарии тому, как нелепо он выглядел. Быть может дело в том, что Роди сам по себе был человеком одиноким, не закреплённым за кем-то или чем-то. Он, подобно газетным корабликам, плыл по грязным ручейкам, ожидая, что в один момент он разобьётся о что-то и там же потонет, подведя свое существование к логичному концу. Звучало странно, даже жутко, но мрачного умысла тут не было. Быть с кем-то всё-таки хорошо. Хорошо, когда кто-то всегда маячил на горизонте, а ему в любой момент можно было протянуть руку. Чтобы это был не кто-то фантомный, как бы эфемерный, а вполне себе живой.  Манон могла помочь Роди с этим в детстве. Она, как это делала каждая любящая сестра, находила для него место и свое время, чтобы просто побыть рядом. Ламори, в свою очередь, мог утешать ее бессонными ночами, лишь бы дать ей забыть хоть на пару часов о том, что родители никогда не поставят ее на первое место. Роди знал, почему она горевала об этом. Знал, как иногда хотелось прижаться к матери и поспать в ее объятиях ещё немного. А потому, чтобы ей не было грустно, он поставил ее в свой приоритет. Тогда бы ей не понадобилось плакать из-за родителей. И Вашер сделала то же самое. Она, как и Роди, оставила в мире все, ни о чем больше не думала, когда он был рядом. Она была готова работать с ним, отдать всю физическую и моральную силу, лишь бы он несмелой улыбкой как бы сказал ей "спасибо". Да вот только с возрастом Ламори понял, что это не то, кем должна была быть Манон. Но тогда было слишком поздно: она отдавала всю себя каждому парню, который проявил к ней тепло. Но тогда Роди и не подозревал, что они прониклись друг к другу слишком сильно. Так, что их характеры как бы сливались воедино, будучи буквально отражением один одного. Тогда же Ламори и понял, что на самом деле был таким же жертвенным, как и она. И это больно. Клиенты расходились по мере того, как лучи солнца все больше не начинали отливать красным, напоминая, что скоро конец дня.  Тогда Роди рефлекторно подумал о Винсенте. Выходило интересно. Стоило только красным отблескам в небе напомнить о себе, как тут же в голову само собой приходил и Шарбонно. Красный цвет ему все же подходил. Подходил, как и излишняя осторожность в общении с Ламори, что, похоже, растворилось в вине, которое он время от времени позволял себе во время разговора. Такое отношение к себе Ламори считал справедливым, а потому и не сопротивлялся. На самом деле он мог позволить Винсенту и сверх того, но просто не признавался. Это, наверное, неправильно. Неправильно то, что он чувствовал к нему. Такое, наверное, больше подходило к описанию чувств между парнем и девушкой, и оттого становилось только невыносимее. Роди хотелось спрятаться куда подальше, подальше от Винсента, чтобы больше не возвращаться к всему этому. Ему было хорошо, легко, но... —Как рабочий день? Голос Шарбонно заставил Ламори вздрогнуть, но он, быстро выпрямившись, повернулся у нему. —Весьма хорошо. Ты, кстати, редко выходишь в зал под конец дня. В чем дело? —Ничего особенного. Мне просто нужно подсчитать прибыль для статистики. Винсент подошёл к кассе и начал перебирать заранее отсортированные Ламори купюры. Сделал он это несколько раз, пока, не убедившись в верности подсчётов, не вернул деньги на место. Роди смотрел, чувствуя, как покалывало ноги. Было больно, но вместе с тем вполне терпимо. Делать было совершено нечего: день уже подошёл к концу. А потому он продолжал стоять без какого-либо смысла. Винсент посмотрел на это, но ничего не сказал. Вместо этого он, в последний раз посмотрев на него, ушел к себе. . .. ...  Роди вздохнул и только после этого направился домой. На душе почему-то было печально. Похоже это было на вязкую синеву, на вкус как дождевая вода.