Девять тысяч километров до Старбакса

два года спустя — Сыночек, дорогой... — проскрипел дон Тимотео в трубку. — Ты охерел, старик, какой я тебе сыночек? — негромко, но очень отчетливо возмутился Занзас, который так и не простил приемному отцу фортель с завещанием на имя Цуны Савады. — Ты подъезжай в особняк, я тебе изложу суть дела, не телефонный это разговор. И Цунечку забери с работы по дороге, тебе же не трудно, правда? А она тебе филе миньон завернет за счет заведения, лучший в городе! Занзас уже собирался повесить трубку, но помедлил. До него доходили слухи (Сквало над ухом сплетничал), что Реборна достала мягкотелость ученицы и неумение связать и двух слов по-итальянски, и старый киллер пинками отправил ее работать в мясную лавку. Занзас, который еще помнил, как Савада падала в обморок от вида крови, над сплетней посмеялся, потому что картина была крайне неправдоподобная. — Так это не сказки, Савада работает в мясном? — недоверчиво переспросил Занзас. — Да-да, на площади Виргилия, заберешь ее и ко мне, я все объясню. Спасибо, дорогой. Клак. Занзас хотел было перезвонить папеньке, чтобы послать его к чертям, и никуда не ехать, но старик редко его о чем-то лично просил, так что дело явно было серьезное, а еще было любопытно увидеть «расчудесную» наследницу крови Примо за прилавком, нарезающей прошутто. — Акулий мусор, живо в гараж, — рявкнул Занзас, включив наушник. Он же не хренов таксист, чтобы лично рулить, забирать эту пигалицу. *** — Когда я в Палермо служил мясником… — напевала себе под нос Цуна. — Добрый вечер, синь… — на автомате начала приветствие она, когда звякнул колокольчик на входе в лавку, но, развернувшись, она увидела весьма неожиданного гостя. — …ор Занзас? Она работала в мясной лавке уже год: местную школу она с грехом пополам (с работами за авторством Гокудеры, взятками и прочими нехорошими вещами) окончила год назад, но Реборна не устраивал ни уровень ее итальянского, ни страх крови и насилия. Реборн повздыхал, подумал и устроил ее в мясной, чтобы она терапевтически научилась ломать курицам шеи, отрубать гусям головы — и вообще: умение хорошо расчленять ей, как мафиози, очень пригодится. Цуна все еще говорила, что боссом быть не хочет, но ей уже никто не верил. Итальянский у нее за этот год действительно стал лучше, хотя благодарить за это следовало не мясника, и даже не постоянную клиентуру, а юношей, которые вечно выпрашивали ее телефончик и пытались флиртовать в ватсаппе. Флирт был Цуне относительно интересен — но только до первой фотки члена, после чего очередной пикап-мастер улетал в черный список со скоростью света. С Занзасом Цуна не пересекалась с тех пор, как Ламбо выстрелил в него из Базуки Десятилетия на том несчастном рауте, чему была очень рада — она не была уверена, что грозный босс Варии понял, забыл и простил ей потерянное место Десятого, а ведь Цуна даже этого не хотела! Она просто боялась за своих друзей и понимала, что Реборн ее вздернет в случае проигрыша в Конфликте Колец. За два года Занзас растерял некоторое количество перьев, срастил свои панковские виски и будто бы немного успокоился. В последнее, правда, слабо верилось. А вот форменные рубашки Варии он до сих пор расстегивал почти до пупа, будто опасался, что белые накрахмаленные воротнички его задушат. Он осмотрел лавку, хмыкнул и перевел взгляд на Цуну. — Сворачивайся, старик хочет тебя видеть, — коротко сказал Занзас. О. Реборн предрекал, что ей скоро выпадет задание, какая-нибудь проверка на вшивость для будущего босса. Наверное, это было оно. Вот, блин. Цуна-то надеялась, что этот момент вообще никогда не настанет. Коротко глянув на часы, Цуна кивнула: в Палермо, в отличие от Японии, магазины, как правило, закрывались ближе к пяти вечера, а по выходным вообще не работали, что было крайне удобно — для самой Цуны. — Хорошо, только мне нужно будет пять минут, чтобы прибраться. Вам завернуть что-нибудь? За счет заведения. — Цуна растянула губы в идеальной улыбке работника розничной торговли. Занзаса будто бы забавляла эта ситуация, и он, фыркнув, уронил: — Курицу мне на барбекю разделай. — Сию минуту! — кивнула Цуна. Она достала тушку, которая утром еще кудахтала, и разорвала курицу руками. У Занзаса вытянулось лицо, и он сделал шаг назад. Цуна этого не заметила — она как раз сняла с магнитной ленты тесак и замахнулась. — …я жду тебя в машине, — откашлявшись, сказал Занзас и ушел под звон колокольчика. *** Занзас, вопреки обыкновению, сел не на заднее сиденье, как большой богатый дон, а на переднее пассажирское, рядом со Сквало. Стратегический капитан Варии с удивлением смотрел, как Занзас поднимает руки и почти складывает пальцы щепотью (чего за ним не водилось), но на половине движения останавливается и лезет в карман кителя за сигаретами. — Итак? — лаконично поинтересовался Сквало, наблюдая, как Занзас прижимает прикуриватель к кончику сигареты. — Сколько эта малявка весит, тридцать пять? Сорок? Она там только что разорвала курицу руками, — сказал Занзас, выдыхая дым в открытое окно. — А, ну да, Реборн как раз хотел, чтобы она научилась что-нибудь расчленять, — задумчиво ответил Сквало. — Но выглядит, наверное, жутко. — Ага, у нее там еще тесак размером с мою ногу, — фыркнул Занзас и начал передразнивать Девятого: — «Забери Цунечку с работы». Цунечка, блядь. Сквало не хихикал только потому, что не хотел получить по морде. — Ну да, когда ты ее в последний раз видел? В десятилетнем будущем, но Занзас не желал об этом вспоминать. Он только надеялся, что «нетелефонное дело» старика окажется плевым и очень коротким. Зря. *** Когда Девятый закончил излагать суть дела, Занзас перевел взгляд на Цуну, затем на консильери Саваду и снова посмотрел на старика. У него крепли подозрения, что над ним издеваются. — Серьезно? У нас что, вообще некому этим заняться? — недовольно сказал Занзас. — Я присоединяюсь к недоумению синьора Занзаса, — подала голос Цуна. Она успела сменить форменный китель и заляпанный кровью передник на скучное и бесформенное нечто из Uniqlo, и теперь была похожа на безликую студентку шведского колледжа, а не на жуткий плод любви медсестры и Пирамидоголового из «Сайлент-Хилл». Ощущение «что за нах» из мясного успело притупиться, и Занзас пожалел, что не забил когда-то лицо татуировками, чисто ради запугивающего эффекта. Относительно спокойной, с ровным голосом и похудевшими щеками, Савада напоминала свою будущую версию больше, чем того хотелось бы Занзасу. Сквало, как обычно, ни разу не помогал делу: еще по дороге к кабинету они встретили малолетнего Бовино, которому Занзас нарочито пугающе улыбнулся. Бовино сбежал в ужасе, а Сквало снова начал громко сокрушаться, что Занзасу надо бы завести детей, да побольше, чтобы их кошмарить. Савада только подлила масла в огонь: да, синьор Занзас, вы были бы очень хорошим отцом, прямо как Реборн. — С каких это пор у Реборна есть дети? — не понял Сквало. — Де-юре их нет, де-факто — я и Дино, — пожала плечами Савада и начала перечислять достоинства своего репетитора-садиста: — Он со мной занимался, он за меня переживал, он участвовал в моем воспитании. К тому же, Реборн показал мне крайне положительный пример отношений между мужчиной и женщиной. Всегда благодарит мамулю за обеды, говорит, какая она прекрасная, дарит ей цветы каждую неделю, водит ее в оперу… — Наставляет рога Иэмицу… — с ухмылкой продолжил за нее Сквало. — Ой, мы синьора Саваду годами не видели, так что честно, мне плевать, насколько ветвистые у него рога, — поморщилась Цуна. — Когда он перед Конфликтом Колец приехал, я подумала, что у него рак нашли, раз он о семье внезапно вспомнил. Занзас, послушав рассуждения Савады о здоровых отношениях, еще минут пять пытался изгнать из головы картинки об отношениях синьоры Савады с Реборном — только вместо них его мозг, как назло, подставлял Цуну и самого Занзаса. Спасибо, дорогая, никто не готовит пасту лучше, чем ты. Дорогая, я купил билеты на «Турандот», доставай свое самое красивое платье. Дорогая, я увидел эти чайные розы и вспомнил о тебе. Дорогая, дорогая, дорогая… Так что идея Девятого насчет совместного путешествия сквозь Южную Америку для вот них двоих Занзасу совершенно не понравилась. К счастью, Савада была с ним солидарна в этом вопросе. — Дети, мне и самому этого не хочется! — всплеснул руками дон Тимотео. — Но это абсолютно новый рынок, и нам нужно обкатать потенциальные способы доставки и их стоимость. При автомобильной перевозке слишком многое может пойти не так, но вы самые сильные представители семьи в своем поколении, если кто и сможет справиться и предоставить полный анализ трудностей при транспортировке, то это вы. — И какая нам с этого выгода? — не скрывая своего недовольства, поинтересовался Занзас. — Прибыль от этой партии Cocafiores можете оставить себе, — улыбнулся Девятый. — И Реборн меня вздернет, если я откажусь, — скривившись, высказала догадку Цуна. Дон Тимотео соединил кончики пальцев домиком и сладко улыбнулся в усы. — Вот и чудненько! Иэмицу выдаст вам билеты и паспорта. Машина уже ждет у лаборатории Верде. По легенде дорога от Ушуаи до Панамы — ваше свадебное путешествие. Сынок, ты как, поужинать останешься? Занзас успел выхватить у консильери Савады билеты и помрачнел еще больше, когда увидел даты. — Смеешься? Мне уже пора походный чемодан собирать, — цыкнул Занзас. Сквало, до этого ошивавшийся за его плечом, уже стоял у серванта, где вместо бабушкиного фарфора хранилось оружие покойных Боссов. — Эй, Босс, раз ты все равно свои пистолеты через рамки в аэропорту не протащишь, как насчет вилки Четвертого? — предложил Сквало. — Ты долбанулся, мусор? Какая, нахер, вилка? Я в случае нужды всех голыми руками сожгу, — фыркнул Занзас. Пока он набирал Леви список необходимого, что нужно было экстренно покидать в чемодан, дон Тимотео, поддерживаемый под локоток Койотом, направил стопы в столовую, а Цуна, отойдя к окну, негромко говорила по телефону со своим непосредственным начальством из мясного по поводу незапланированного отпуска за свой счет. В какой-то момент к ней подошел консильери Савада и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Цуна, отняв трубку от рта, выставила ладонь перед его лицом и сказала: — Поговори с моей рукой. — Но Цуна… — Потом! — веско сказала мелкая Савада и пошла к выходу из кабинета, не прекращая разговор по телефону, но уже на выходе запнулась, упала, и телефон улетел у нее из руки поперек коридора, а затем и вниз по лестнице, бесшумно скользя по ковру. Цуна с коротким, негромким матом из репертуара Реборна подскочила и бросилась за телефоном, консильери Савада выбежал за ней. Занзас, наблюдавший всю сцену от начала и до конца, вздохнул, сжал пальцами переносицу, встал с кресла и, прежде чем последовать на выход за этим цирком шапито, бросил Сквало сквозь зубы: — Арбалет возьми. Сквало хищно улыбнулся и полез в сервант. *** Цуна стояла рядом с Занзасом в аэропорту Ушуаи, пока тот отвечал на вопросы пограничной службы, и недовольно пыхтела. Будь мужиком, Цуна… Если ты завалишь дело, я убью тебя, Цуна… По крайней мере, с тех пор, как невролог выписал ей таблетки, Реборн перестал называть ее никчемной. Цуна надеялась, что старому киллеру было хотя бы немного стыдно: оказалось, что это не она такая плохая никчемная дурында, у нее просто был СДВГ, а идиотом из них двоих был Реборн, который думал, что это можно вылечить пиздюлями. — Чёрт, — негромко ругнулась она по-японски. Занзас скосил на нее взгляд и, фальшиво улыбаясь, проговорил: — Не пали контору, с твоей мрачной физиономией в «свадебное путешествие» никто не поверит. Приспичило же Верде исследовать флору Патагонии… Спасибо, дедуля Тимотео, за романтичный роуд-трип с Занзасом на десять тысяч километров в одном внедорожнике. Всю жизнь мечтала. — Только я начала понимать итальянский, и меня посылают сюда. А я знаю по-испански четыре фразы: ола, коме стас, дос Маргаритас пор фавор, грасиас, — перечислила Цуна, загибая пальцы. Пограничники развеселились, начали говорить что-то Занзасу; тот кивал, налепив на себя чуждую вежливую улыбку. — А, итальяно, паста, пицца, вино, — улыбнулся усатый дядька, у которого явно не обошлось без коренных американцев в семейном древе, листая их фальшивые паспорта, и пропел: — Лашатеми-и-и канта-а-аре… Занзас наигранно хохотнул, пропел следующую строчку, и их наконец пропустили к ленте выдачи багажа. Когда они вышли из аэропорта, вежливая улыбка на лице Занзаса исчезла, сменившись дьявольским раздражением. — Тьфу. Паста-пицца-лашатеми кантаре… У вас, японцев, есть стереотипы, которые бесят? — отвлеченно сказал Занзас себе под нос, сверяясь с телефоном: Ушуая была микроскопическим городком, так что от аэропорта до лаборатории Верде можно было добраться на автобусе за десять минут. — Эм… — Цуна замялась, поправляя лямку небольшого рюкзака на плече — второй рюкзак и чемодан на колесиках тащил Занзас. — Это зависит от страны. Из бесячего в основном встречается «оооо, хентай, лоликон». Но азиаты вспоминают не хентай, и даже не суши, а военные преступления. — Это которые? — все так же рассеянно спросил Занзас, выискивая, где спрятался нужный им маршрут. — …если не знаешь, то лучше не гугли: будешь крепче спать, — уклончиво ответила Цуна. Занзас поперхнулся, чуть не выронив телефон, и хохотнул: — Ты сейчас понимаешь, кому ты это говоришь? — А, ну да, — согласилась Цуна. — Тогда да, конечно, гугли на здоровье. Аннексия Кореи, Батаанский марш смерти, отряд 731, Нанкинская резня. Но теперь мы милые, честное слово, — она нарочито невинно улыбнулась и сделала книксен. Книксен выглядел нелепо, потому что на Цуне был зимний трикотажный костюм, и волосы ее после долгого перелета были похожи на воронье гнездо больше, чем обычно. Окинув ее внимательным взглядом, Занзас фыркнул и потащил чемодан к искомому автобусу. — Знаешь, Савада, пять лет назад ты была настолько бесполезной лохушкой, что я до сих пор забываю, кто именно тебя тренировал. — Обидно же тебе было продуть, должно быть, — ехидно пробормотала Цуна, потому что на «лохушку» все-таки обиделась. *** Верде предлагал расфасовать дурь по упаковкам для муки и говорить на границе, что Занзас — путешествующий пиццайоло. Занзас сказал Верде, что тот совсем охренел. Цуна тем временем подъехала к Скаллу, которого Верде выдернул из Лос-Анджелеса в качестве подопытного, и спросила, не может ли любезный бывший аркобалено налячкать в фотошопе этикеток типа для чая матча. Скалл мог, он в Штатах тату-мастером работал. — Но Cocafiores на матча совсем не тянут, — высказал свои сомнения Скалл. — На муку они похожи еще меньше, — пожала плечами Цуна. — Скажу, что это заготовки, все равно здесь матчу не в порошковой форме никто никогда не видел. — Ага, и ты каждый раз на границе будешь проводить чайную церемонию? — не впечатлился ее идеей Занзас. — Нет, просто ты будешь говорить, что твоя жена-ебанашка сосет свой японский чай так же, как Гокудера свои сигареты, — ответила Цуна, уже предвидев, как Занзас будет называть ее перед сотрудниками пограничной службы. — М-да. Кстати, об этом, ты случайно не знаешь, какой долбоящер делал нам паспорта? — недовольно сказал Занзас, пока Скалл ваял этикетки. — Базиль, вроде. А что там? — нахмурилась Цуна — в паспорта она не заглядывала, потому что не хотела знать, насколько кошмарную фотографию ей выбрали. — Катарина и Петруччо Веронезе, — цыкнув, сказал Занзас, кидая Цуне паспорта. — Забавная отсылка, но сам он, блядь, Петруччо. — Серьезно? — Цуна закрыла лицо ладонью. — Он вообще мое лицо видел? Тут скорее Катарико Веронзаки. Или там Чезареро, если бы паспорта делал папа. — Занзас вопросительно поднял бровь, и Цуна пояснила: — У меня имя мужское. — Разве Сецуна — мужское имя? — уточнил Скалл, не отрывая взгляда от экрана. Цуна скривилась. — Я бы убила за такое имя. Меня зовут не Сецуна, а Цунаёши. Семейная традиция: начиная с Джотто, сыновей называли в честь сёгунов Токугава. Но я-то не пацан! Занзас почему-то расплылся в улыбке Гринча. Он крадучись зашел Цуне за спину и, склонившись к ее уху, мягко сказал: — Дай угадаю: если ты все-таки станешь Десятой, Иэмицу вылетит с поста консильери. Цуна хотела обернуться, но сдержалась: Занзас был слишком близко, и она не хотела в него случайно впечататься. Она почувствовала дыхание на своей шее, и ее бросило в жар. — Пробкой, — подтвердила она, скосив взгляд. Занзас хмыкнул и, выпрямившись, сказал: — Беру назад слова насчет лохушки. Ты мне нравишься. «Только этого не хватало», — подумала Цуна. Эскападу в будущее она благополучно не вспоминала последние пять лет, и хотя Занзас больше не казался ей таким уж страшным, сходиться с ним казалось Цуне вопиющей дуростью. Но он наверняка ничего такого не имел в виду, так что Цуна прогнала пугающие мысли из головы. Будет беспокоиться, если Занзас начнет звать ее «amore». *** Патрол был забит «чаем» как тетрис кубиками, Занзас на переднем пассажирском собирал заново арбалет Даниэлы, потому что пронести пистолеты через рамки, не спалив их прикрытие, не мог, а Цуна настраивала руль и сиденье под свои скромные полтора метра роста. — Почему нельзя было взять коробку-автомат? — проворчала она себе под нос, проверяя зеркала. — Потому что где-нибудь в перуанских джунглях механика нам очень сильно пригодится, — лениво протянул Занзас. Последняя деталь арбалета с тихим щелчком встала на место, и Занзас вслепую пристроил его в задний карман своего кресла. Цуна завела мотор и вставила в магнитолу свою флэшку. Из колонок зазвучала японская попса. Занзас недоверчиво посмотрел на своего сменного водителя: они хотели добраться до пункта назначения как можно быстрее, не останавливаясь в отелях, так что рулить должны были по очереди, но он не подписывался на то, чтобы слушать вот это говно. — Савада, это что за пиздец? — Кто за рулем, тот и ставит музыку, не? — напомнила Цуна их договор. — Когда ты сказала, что любишь попсу, я думал, что ты поставишь ну Челентано… ну Битлз… да хоть АББу… но не это дерьмо. Цуна ответила ему мрачным взглядом, зажала кнопку перемотки, чтобы перелистнуть альбом, и завывания про звезды, любовь и цветы сакуры оборвались, сменившись Леди Гагой. — Доволен? — пробурчала Цуна и с очевидной неловкостью отпустила сцепление, выкатываясь из гаража. Занзас увидел в зеркале заднего вида, как Верде помахал им на прощание, и мысленно проклял этого химика-энтузиаста. Машину дергало каждый раз, когда Цуна трогалась с места и переключала передачи, и Занзас, осознав, что почитать в дороге у него нихера не получится, взялся за потолочную ручку. Поездка обещала быть долгой и мучительной…

Эпиграф наоборот: А потом Лена разорвала курицу руками, и я понял, что хозяин в этом доме больше не я... (ц) Тимка