Поворачивай вспять

У Саши Щиголева шершавая сухая рука. Непривычная. Без мозолей на кончиках пальцах, которые привык ощущать у себя самого Андрей ( а Пор вообще играл на гитаре? Вроде играл…), а где-то под пальцами, вечно сжатыми в кулак. Кулак разжимается на Андреевом запястье. Медленно соскальзывает цепочка. Поручик молча кладет часы на стол и выглядывает в окно. - Год вроде нужный, - заключает он, подозрительно оглядывая открывшийся пейзаж из высоток, - надо бы календарь на стену повесить, чтобы сразу понятно было. - Дело хорошее, - соглашается Князь. Голова неприятно гудит, будто Андрей хорошенько дернул коньяка, полирнув его пивом сверху. - Теперь пора и стратегию нормальную разработать, - Поручик резким жестом задергивает занавеску и плюхается на компьютерным стул, - можно прям с самого начала, год эдак девяносто третий взять…Или девяносто четвёртый, не помню точно. - Нельзя взять, - резко бросает Андрей. Брови Саши Щиголева делают мини-сальто прямо на лбу, останавливаясь под отвратительно хорошей для его лет шевелюрой. - Почему это нельзя, позволь узнать? - По кочану, - Андрей устраивается на принесённой из кухни табуретке. Принесённой до того, как жизнь предоставила ему милейшую возможность увидеть сучарский Юбилейный 2013 года выдержки повторно. - Потому что меня там не было, - милостиво разъясняет Андрей очевидный факт. - И что? – взгляд его собеседника настолько непонятливый, что Князю становится его жаль. – Я понимаю, не хочешь опять в армии жопу протирать, но это ж не просто так, ты же понимаешь, что… - Саш, - тупой гул в черепе постепенно собирает боевые единицы и готовится к осаде, - потому что меня не было. Я не уследил. И вы не уследили. Только по-разному. И опять не уследите, потому что Миха перед вами отчитываться никогда не собирался и в этот раз не соберется. Пор упирается пятками в пол отъезжает на колесиках кресла назад на пару сантиметров. - Погоди-ка, - словно нехотя цедит он, - ты что же это, считаешь, что Мишка начал, потому что тебя не было? Слушай-ка, а ты не слишком много на себя берёшь, а, Князев? - Я в своем эгоцентризме всё ещё не настолько преисполнен, - фыркает Андрей, - хотя отчасти мысль и верна. Миха начал, не потому что меня не было, как человека, а потому что меня не было, как функции. Ну знаешь, всякие эти напиши-спой, подай-принеси, развлеки-проследи. - Ну ты, Андрюха, даешь, - фыркает Поручик, - оказывается, на тебе жизнь человека целого держалась, а мы-то и не знали. Думали, ты по-молодости таким же алконавтом с припиздью был, как и мы все. А ты, получается, целого Горшка в мотивирующей узде удерживал. - А что, нет? – от смеси удивления и негодования несуществующее похмелье немного отступает, ставя остаток времени до бурения черепа на небольшую паузу, ровно на скандал между двумя бывшими приятелями. - А ты всё-таки охуел, получается, - в выдохе Саши слышится что-то вроде невольного восхищения, - на себе и Миху, и группу тащил, выходит. Иисус в разноцветных рубахах. Андрей упирается локтями в колени, устраивая подбородок ровно на скрещенных ладонях. - Иисус не Иисус, - говорит он, стараясь держать громкость голоса ровной, - но «Король и шут» с меня начался. - Еба-а-ать, - тянет Пор, откидываясь на кресле, - ты прости меня, душу грешную, я уже и запамятовал, как оно всё было-то. Спасибо, мессия, что пришел да напомнил. - Ты Балуновские речи для Балунова прибереги, - хмыкает Андрей. - Ты Балунова бы не трогал, товарищ Создатель. Не о Балунове речь. - А мне казалось, что и о нём. Только почему-то за скобками, а, Саш? Лицо Пора стремительно краснеет. Повисает пауза. Саша приоткрывает рот, словно собираясь что-то сказать, да так и не собирается. Андрей закрывет глаза, почти наслаждаясь качающим на волнах несуществующем похмельем. Вот так, Мишка, с тобой, даже тем, даже тогда, даже сползая по стене Юбилейного, - вечно молодой, вечно пьяный. Саша встаёт с кресла, и, словно стараясь обойти Андрея полукругом, покидает комнату, громко хлопнув дверью. Князь открывает тяжелые веки. Со стороны кухни явственно тянет табаком. Андрей нехотя поднимается, подхватывает рукой табуретку (чего два раза-то ходить) и идёт следом. Поручик стоит, прислонившись к подоконнику, куря в приоткрытое идеально чистое пластиковое окно. Князь шумно ставит табуретку, предупреждая о своём присутствии, и устраивается рядом. - Борщнул, - вместо извинений констатирует он. - Борщнул, - соглашается Саша, выпуская изо рта клубок дыма. - Так какой год, Сань? - А хуй его знает, - Пор варварски стряхивает пепел на подъездный козырек, отправляя следом окурок и захлопывая створку окна, - две тысячи четвертый, может? - Бунт? - Он самый. Оба снова замолкают, глядя друг другу в глаза. Андрей считает две тысячи четвёртый так себе времечком, которое в его личных воспоминаниях выглядит, как пирог из говна и срачей, жалко украшенный посаженными сверху могильными цветами в виде «Мести Гарри» и двух сольников. Саша считает Бунт бунтом. Чем-то горько отдающим на языке, таким же, как когда каждый второй концерт про себя пропеваешь строчки из «Северного флота». Только вперёд, Миха, как же ты этим гордился… Андрей думает о том, что он мог бы изменить в две тысяча четвертом, если бы был чуточку умней и не думал, что менять – это про строчки в неудачных песнях. Саша думает о том, что утеря одного элемента связанной цепочки – это то, что можно починить, скрепить, заварить, и сделать вид, что так и было. На втором выпавшем цепочка станет необъяснимым образом во много раз меньше, примерно такой, как та, которая заканчивается часами с кукушкой. Тик-так. - Две тысячи четвертый, - задумчиво тянет Князь. Часы с кукушкой где-то в комнате согласно мигают солнечным зайчиком, отраженным на стене.

***

Я пытаюсь услышать звук, которого не было. Случайный момент две тысячи четвертого встречает Андрея девятнадцать-лет-назад замерзшими ногами и тихим треском костра. Несуществующее похмелье ухает куда-то вниз живота. - …а потом взял, да свалил, потому что чужие сопли подтирать не нанимался. Андрюх, ты не будешь? Острый локоть больно даёт в ребро и Андрей невольно подскакивает, чуть не разливая попутно обнаружившейся в руках пластмассовый стаканчик с коньяком. Балу смотрит на него с подозрительным и до боли знакомым прищуром. - Не будешь, говорю, больше? – Шура машет у него перед носом замызганной бутылкой с темным наполнением. – А то отдам Ренику, и он как начнет буянить. - Скажешь тоже: буянить, - беззлобно раздается с другой стороны костра. Андрей невольно передергивается. Рука предательски роняет пластмассовый стаканчик куда-то в район дымящихся веток и тот с прощальным шипением исчезает. - Безалаберный расход тары, - вздыхает Балу, и Андрей только сейчас замечет на нём холщовую зеленую рубаху. Итак, цветок на куче говна две тысячи четвертого, выходит. Тогда где… - Чуть, блять, шею в этих потемках не сломал, - раздается над костром голос, и сердце Андрея пропускает удар, - вот так бы ушел поссать и сдох. Миха, Мишка, Мишка, Мишенька… На ватных ногах Князь встаёт и делает шаг наобум в сторону голоса, вцепляясь в свой призрак руками, хватая пальцами грубую ткань поверх кольчуги (кольчуги?) и жадно вдыхая забытый запах. - Миха, - хрипит он на выдохе. - Князь ебнулся, - раздаётся радостный голос Балу где-то сзади, - кукушка протекла, пропела, пролетела. Андрею кажется, что он висит в каком-то густом тумане, и стоит ему хотя бы немного поддаться, расслабить руки, и смотрящий на него сквозь пелену призрак сейчас же разлетится на рваные куски полупрозрачных облаков: не поймать, не ухватить. - Дюх, ты чо? Конина паленая? – Миша (Миша!) с усмешкой сбрасывает его руки с кольчуги и устраивается у костра между Яшей и Балу. Андрей провожает его растерянным взглядом. - Садись, - доносится выбивающийся из общего галдежа спокойный голос, - в ногах-то правды нет. Саша Щиголев оказывается единственным человеком, сидящим не в костюме со съемок, и Андрей в целом быстро понимает почему: подобие огромной шкуры-шубы валяется рядом с Пором, в стороне от костра. Костюмер, конечно, нас-прошлых убьет. Кто тогда вообще им был? Саша сидит сжавшись в тугой комок, будто и не Саша, а безликий манекен, оставшийся без основной функции – шубы. Поручик молча ломает сухую ветку на крошечные кусочки, постепенно растирая её на ладони в так и несожжённый пепел. Сидящий рядом Реник пододвигает к нему наполненный уже не самым дешевым (две тысячи четвертый на дворе, хули!) коньяком стакан. - Сань, - Ренегат наклоняется ближе, пользуясь предлогом передачи пластмассовой тары, - у тебя всё нормально? А то ты как-то резко затих что ли. Пор поднимает на него взгляд. Сашка Леонтьев кажется в отсветах костра кажется совсем пацаном, эдаким вихрастым и удалым. Впрочем, в глазах у него мелькает совсем не юношеская тревога.

Поручик невольно улыбается. Сашку, молодого Сашку, всегда старающегося помочь (иногда слишком) Сашку, ещё не окрашенного сединой и каким-то бесконечным грузом усталости, он видеть искренне рад. Впрочем, как и сидящего недалеко кудрявого светловолосого Якова, жадными глотками поглощающего коньяк прямо из одной из бутылок, и… Балу что-то рассказывает Михе, активно жестикулируя руками и каждый раз невольно заезжая открывшему рот Князю то в ухо, то куда-то в район плеча. Впрочем, замерший восковой статуей Андрей, не сводящий взгляд с Горшка, кажется, этого не замечает. Невольно возникший на секунду вопрос, комфортно ли Князю сидеть в окружении нынешних флотовцев, рассасывается сам собой. Вряд ли он вообще кого-то замечает. Шурины волосы развиваются от легкого ветерка в такт языкам пламени. С лица не сходит азартная широкая улыбка. Улыбка, которая появлялась, когда они закидывали Миху снежками после школы, когда он проводил руками по гитарным струнам, когда впервые по большому (примерно на пол часа, пока остальные не привалили на реп точку) секрету рассказывал Саше, что вскоре станет отцом. Когда говорил в интервью, что с «Королем и шутом» он больше ничем не связан. Балу прерывается на то, чтобы отпить из стакана и, прерывая самого себя на середине глотка, отплевывается, подкидывая руку вверх. - За успешное внесение в память народа, нет, народов, уникального творчества Андрея Сергеевича Князева, неповторимого вокалиста Михаила Юрьевича Горшенева, и нас: их опору, поддержку, незыблемых муз, и лучших исполнителей! Не надо имен, они знакомы каждой дворовой собаке! Выпьем! Миха, громко хохоча, подается вперёд, стукая стаканчиком по радостно подставленной Яшиной бутылке. Следом за ним чокаются и остальные. Саша, помедлив, тоже протягивает стакан вперёд. - Князь, ты бы с открытым ртом не сидел, комара сожрешь! – поддевает его Реник. - А? – Андрей разворачивает голову к противоположной стороне костра, будто только сейчас вспомнив о наличии и других присутствующих. Саша чуть дёргано наблюдает, как доселе стеклянные глаза Князя наливаются кровью. - Что ты сказал? – медленно цедя каждое слово, произносит он, постепенно оборачиваясь к удивленному Ренегату всем корпусом. - Комара съешь, - охотно повторяет Реник, не чуя подвоха. -Ты, - Андрей выплевывает местоимение с таким презрением, что Пор невольно ёжится. На поляне повисает тишина. - Андрюх, ты чего? – голос Яши узким напильником разрезает плотный воздух, впиваясь в уши комариным писком. Андрей медленно поднимается на ноги. Реник удивленно окидывает взглядом сидящих рядом, словно ища поддержку. - Князь, - говорит Пор, как ему кажется, почти беззвучно. Андрей, словно в замедленной съемке, медленно оборачивается к нему. Светлые глаза словно впиваются в темные взглядом, и Саша Щиголев с силой сжимает зубы, усиленно борясь с желанием потупиться на землю. Во взгляде по-ту-сторону-костра Саша чувствует что-то почти пугающе сверхъестественное, голодное, злое, отчаянное, пустое. Хищника, угодившего в капкан и самолично перекусывающего собственную лапу. - Князь, - повторяет он, моментально чувствуя, как предательски пересыхает в горле. Андрей садится назад. Загустевший воздух чуть разжимает свои тиски и Поручик наконец-то вдыхает полной грудью. Тишина разрывается яркими брызгами, подхваченная громким Михиным смехом. Присутствующие синхронно дергаются. - Ну ты, бля, даешь, - хохочет Миша, придерживая стакан двумя руками, - будь я Реником, уже бы в штаны наложил, ну! Андрей молча опрокидывает в себя содержимое пластикового стаканчика. Яша достает гитару. Через несколько минут Князь приходит в себя, вжавшимся задом в застеленную какой-то тканью землю, пытающимся удержать равновесие в этой временной реальности и с отвратительным привкусом горечи во рту. Миша поёт. Андрей не разбирает слов, не разбирает выливающейся из-под Яшиных пальцев мелодии, не разбирает колючего Поручикового взгляда сквозь костёр. Миша. Вселенная схлопывается, превращаясь в черную дыру и тут же рождаясь заново, ослепляя его миллиардами сверхновых. Андрею хочется кричать. - Миш, - хрипит он на рваном выдохе и тянет Горшка за торчащую из-под железа ткань, - отойдём? Голос Миши замирает среди других голосов, окутывающих костёр. - Чо говоришь? – божество, не знающее о своём всесилии, оборачивается к Андрею с толикой удивления. - Перетереть надо. - Да ты здесь говори, кому нахуй интересно. Поручиков взгляд просачивается через все космические заслоны и расставленные Андреем щиты самообладания, прожигая где-то в районе солнечного сплетения. - Нет, Мих. Отойти надо, - рука, действующая по какой-то чужеродной команде, с силой сжимает чужое запястье и тянет на себя. - Да отстань ты, - не обиженно, а скорее как-то растерянно и недоуменно откидывает руку Горшок. Божество, которому уже наскучивает им же и созданный мир. - Андрей, - уже не первый раз звучит предупреждающий голос по-ту-сторону ввинчивается в виски, пытаясь остановить от чего-то, о чем Андрей ещё и сам не подозревает. Кто вообще может подозревать, что пробыв кучу лет проповедником, уволившись по собственному желанию с крайне дерьмовыми рекомендациями, ты вновь захочешь исповедовать старую религию. Князь набирает полные легкие воздуха. - Хорошо, давай здесь, - говорит он негромко, не пытаясь перекричать льющиеся над темнеющим небом голоса и прекрасно зная, что тот, кому эти слова предназначаются, прекрасно услышит, - в 2013 ты умрешь, предознешься. У тебя останется маленькая дочь, красивой куклой таскаемой на концерты памяти, которые будут каждый год устраивать люди, делающие на твоем имени бабки. Ты станешь рисунком на фанатских шарфах и ностальгией постаревших панков. Из твоего имени сделают музейный экспонат, доставаемый из-под стекла в тот момент, когда вес кошелька начнет стремительно уменьшаться. Доволен, Миша? Темный силуэт Михи, подсвеченный яркими всполохами костра, замирает. Звуки гитары и голосов искажаются, выворачиваются наизнанку, вспыхивают искрой и исчезают. Яркая фигура по-ту-сторону что-то кричит, беззвучно раскрывая рот. Часы с кукушкой прожигают карман, кожу, мышцы и врастают куда-то в кости, становясь с ними единым целом. Созданная скучающим божеством вселенная, не выдержав прощального треска глиняных табличек собственных заповедей, в очередной раз схлопывается. Фигура по-ту-сторону уже несуществующего костра укоризненно качает головой и протягивает обжигающе холодную руку вперёд, уносясь вслед за скорчившимся с судороге Андреем, настигаемым волной уже привычной головной боли.