Don’t Call Me Angel

I'll be running, 'til the love runs out OneRepublic

POV Фредрик

      Как же приятно ощущать в руках кастет. Габриэль точно знает, что дарить на день рождения, особенно такому отбитому на голову, как я.       Серебро холодит пальцы рук, бежит прямо по венам около горячо пульсирующего сердца и слегка поблескивает в теплом свете библиотеки, когда я, не выдержав очередного прилива агрессии, размахиваюсь им снова. Возможно, этот удар будет лишним, но мне абсолютно плевать, ведь когда дело касается моей семьи, здравого смысла не существует.       — Твою мать, Фред. — Ксандр хватает меня за плечо, откидывает подальше от стула с наказуемым и бьет по щекам. Достаточно сильно, чтобы привести в чувства. — Колина нельзя убивать, угомонись, ты сегодня не один здесь…       Блядь.       Мои щеки пылают, но отнюдь не от пощечин Ксандра. Образ растерянной Клары, ищущей меня в бальном зале, прибивает к земле и возвращает к реальности. Гребаные адские гонки, гребаный фонд, гребаные фальшивые картины.       Внезапно один из секьюрити разворачивается к приоткрытой двери и перезаряжает пистолет, мигом выскальзывая в темноту. В этом крыле никого не было и не должно быть, это просто невозможно, только если…       — Добро пожаловать на настоящее шоу, господа! — Томас снимает перед нами несуществующую шляпу, радостно вскрикивая, и следует за своим подчиненным.       Я толкаю Ксандра в сторону, прошу его и Габа присмотреть за Колином и ни в коем случае не покидать библиотеку, а после оказываюсь в темном коридоре и за рекордный срок догоняю Хеймера. Иногда мне кажется, что я занимаюсь бегом, чтобы спасать друзей от очень плохих решений.       Заворачивая за угол, мы оба замедляемся, теряя секьюрити из виду. Не звучат выстрелы и крики погони, только мы с Хеймером тяжело дышим и наблюдаем за двумя женскими тенями, что окружили грузное тело, лежащее на полу. Для такого большого охранника, как Рик, слишком тихо, а для двух девушек вокруг него — слишком быстро…       — Ох, милая, ты уже кого-то вырубила, какая же ты умница! — победно кричит Том, обращаясь к хентай-подруге, и раскидывает руки в стороны.       — Чувак, ты сказал, что за девочками присматривают миньоны, какого хрена? — рычу я, не в силах сдержать своей злости. Судя по всему, кто-то умеет мастерски обводить охрану вокруг пальца. Походу я переоценил подчиненных Тома и недооценил этих хрупких созданий в милых платьях.       — О каком присмотре может идти речь? Ты только посмотри, как они это сделали — тихо и без лишнего шума. Не женщины, а благословение! — Том вскидывает руки к небу, подходит к обескураженной хентай-подруге, сжимает руками ее голову и целует в лоб. — Оставишь свой номер телефона? Будем мочить людей по вечерам, а потом трахаться до посинения, как тебе такое?       — Если я вырубила твоего здоровяка, то это значит, что ты можешь стать следующим… — злобно говорит та, пихая восторженного Тома в грудь.       Мне плевать на их словесную перепалку, потому что все мое внимание приковано к Кларе, стоящей на коленях. Она пытается найти пульс у секьюрити, ее задница поднята вверх, прическа на затылке растрепалась, а выражение лица невозможно распознать в темноте коридора. Несмотря на то, что чисто гипотетически Рик должен был догнать ее и убить, она все равно заботится о его жизни, как гребаный ангел-хранитель.       — Ната, — тихо произносит Клара подорванным тоном, отвлекая подругу от разборок, — разбуди его, у меня не получается.       Я закусываю щеку изнутри, ощущая, как реальность дает несколько пощечин подряд.       — Это не наши проблемы, пусть лежит там, пока не сдохнет. — Хентай-подруга, отныне Ната, скрещивает руки на груди и гордо вскидывает подбородок.       — Он больше не представляет опасности, — умоляет Клара, заправляя выбившуюся прядь белых волос за ухо.       — Это последний раз, когда я нарушаю ангельский протокол ради тебя. — Ната опускается на колени, нажимая пальцами на несколько точек около шеи секьюрити. Тот моментально распахивает глаза, будто проснулся от кошмара, трет рукой лысый затылок и опирается на локти.       — Ангельский протокол? Вы типа с небес прилетели? — Согнутые руки Томаса показывают крылышки, он подмигивает мне, но сейчас я больше хочу убить его, чем поддержать.       — Мы типа можем сейчас отправить тебя на небеса, ты гребаный… — и так дальше по списку. Коридор заполняется еще более злыми криками, но теперь кричат оба.       Когда секьюрити окончательно просыпается, Клара медленно поднимается с колен, отряхивает свое черное платье и переводит взгляд на меня. Ее глаза, обычно холодные и решительные, мокрые от слез и страха. Она хотела найти меня, но увидела то, чего ей не стоило видеть. Этот вечер не должен закончиться так…       Неуверенными шагами, опустив лицо в пол, она медленно приближается ко мне. С замиранием сердца я ожидаю, что она разозлится, скажет, что я зверь, плюнет мне в лицо и уйдет с моим растерзанным сердцем, но она лишь нежно касается моей щеки, проводя костяшками пальцев по линии подбородка.       — Кровь отмывается холодной водой и порошком. Если застирать сейчас, пятна не останется.       — Детка, скажи это еще раз, — переспрашиваю я, думая, что мне послышалось.       — Холодная вода и порошок, Фред. — Ее взгляд с опаской скользит по моим рукам. — Оставить на сутки.       — Идеально…       Сами небеса благословляют меня, выбирают в качестве счастливчика снова и снова, потому что я наконец-то обнимаю своего ангела, блядь, хранителя так, будто она — единственное, что осталось от моего здравого рассудка. Нам срочно нужно уединиться на несколько месяцев бесконечных объятий, возможно, так мне удастся дожить до выборов.       Клара обвивает мою шею одной рукой, приподнимаясь на носочках, и я сразу понимаю, что что-то не так, что-то изменилось. В начале вечера она была повыше.       — Где твои туфли? — Я отталкиваю ее и осматриваю с головы до ног, замечая белые ступни на черной плитке.       — У меня болят ноги. — Она переминается, держа одну дрожащую руку за спиной, будто что-то прячет.       Не сводя с нее глаз, я осторожно касаюсь ее локтя, провожу пальцами вниз до запястья и медленно открываю руку, находя липкий зазубренный металл, спрятанный между пальцами, и открытый порез.       Блядь. Блядь. Блядь.       Окровавленная ангельская подвеска блестит в лунном свете: на острых концах свернулась кровь, видимо, уже давно; рана на ладони не глубокая, но ее нужно срочно промыть, чтобы не допустить инфекций. Меня не удивляет тот факт, что Клара носит ножики на ключицах, меня поражает больше то, что ей совсем не больно.       — Порезалась собственными крыльями? — интересуюсь я, возвращая ей все внимание.       — С кем не бывает, — пожимает плечами она.       Ряд коротких ругательств заполняет коридор, когда я с легкостью подхватываю ее на руки и тащу в ближайшую уборную. Нести Клару без сознания намного проще, можно избежать пути от отрицания до принятия.       — Если будешь возмущаться, твои уставшие ноги покажутся тебе сказкой.

***

      Оранжевая вода стекает в раковину, а неловкая пропасть между нами растет все больше и больше. Мой адреналин поутих, но я все же боюсь взглянуть ей в глаза и увидеть там разочарование или страх.       Клара тоже молчит, но смотреть не боится: вся моя правая часть тела ощущает ее скользящий взгляд и теплое дыхание сверху. Сидя на каменной столешнице около раковины, она изучает меня, пока я аккуратно промываю ее маленькую ладонь под проточной водой.       — Спрашивай, — решаюсь я. — Вы, журналисты, очень любите задавать вопросы.       — Мы будем разговаривать, только когда ты посмотришь на меня, Фредрик. — Она поддевает указательным пальцем мой подбородок. — Я видела, как ты избивал человека до полусмерти, меня уже ничем не удивить.       Блядь, тысячу раз блядь.       Сжимаю раковину до белеющих костяшек, сквозь собственный стыд смотрю ей в глаза и умираю. Умираю от ее блестящей доброты, от ее ощутимой женской силы, от ее красоты… Эта девушка должна возвращать людей к жизни, а не работать журналисткой за копейки.       — Почему вы не участвовали в аукционе? — начинает она своим профессиональным голосом.       — Я не фанат искусства, — вру я, выключая воду в раковине.       Клара устало хмыкает, но ничего не отвечает, принимая ответ.       — Надеюсь, это того стоило? — Она кивает на чистый кастет около раковины, лежащий рядом с ее золотыми крыльями.       — Это было более чем необходимо, но это явно не стоило нашего испорченного вечера и твоих увечий, прости.       Игнорируя ее возмутительные вопли, я вытаскиваю край белой рубашки из пояса брюк и с силой отрываю кусок хлопковой ткани, чтобы обмотать порез на руке Клары и остановить сочившуюся кровь. Мне плевать на свою рубашку, таких у меня еще много, а вот ангел у меня один.       Она втягивает воздух через нос и морщится, когда я завязываю узел. Мне хочется хоть немного облегчить ее боль, поэтому я подношу ее ладонь к губам и нежно целую каждую костяшку, каждую впадинку, не оставляя лишнего места.        Взгляд Клары теплый, и вместе с этим необъятно грустный, будто она видит все мои скрываемые от общества части личности и греет их у себя под сердцем, а теперь я понимаю, почему.       — Что случилось с твоей сестрой?       Десять тысяч раз блядь.       Каждый раз, когда шкатулка с воспоминаниями открывается, происходит одно и то же — я превращаюсь в агрессивного монстра, способного разнести все вокруг без малейшего колебания. Время в замке берет обратный отчет, я бросаю взгляд на чистый от крови кастет и открываю эту адскую шкатулку.       Мне нужно опереться на раковину, чтобы выдать приемлемый ответ.       — Ее убили, Клара, — сглатывая режущие слова, я продолжаю: — очень жестоко и абсолютно незаслуженно. Это не только смерть одного человека, это гибель всей семьи. Никто из моих близких так и не смог до конца оправиться после трагедии, особенно я, потому что это моя вина…       — Ты не…       — Я виноват, потому что моя сестра… — Поднимаю голову в поиске сил. — Вильма была дикой, по-настоящему живой, любила приключения и постоянно попадала в неприятности. Ее невозможно было унять простым словом или даже наказанием, — ухмыляюсь, качая головой. — А я тем временем отыгрывал роль опекающего старшего брата, порой даже слишком самоотверженного и строгого, просто потому что я любил ее, все любили ее. Ее невозможно было не любить.       Клара тянется здоровой рукой к моей и переплетает наши пальцы на раковине, а я продолжаю:       — Дислексия передается по наследству, но Вильма родилась здоровой, соответственно имела больше возможностей в жизни, чем я. В тот момент, когда она запела про учебу в Лондоне, я строил карьеру в Стокгольме и попросту не хотел ехать с ней, за что я до сих пор себя ненавижу. Потом случился большой семейный скандал, в итоге которого она молча подала документы и сбежала, не сказав ни слова, а я сильно обиделся и не разговаривал с ней почти год, даже на Рождество и на семейных праздниках, представляешь…       Ком в горле нарастет, а я сжимаю пальцы Клары все крепче.       — Спустя год ее нашли на обочине дороги, мертвую от передоза, изнасилованную, всю в синяках и побоях. — Одна немая слеза начинает стекать по моей щеке. — Университетские друзья как один твердили, что она не употребляла, но с головой окунулась в новые отношения и попала в плохую компанию…       Моральная слабость овладевает мною. Мне хочется рассказать всю историю, вывернуть Кларе душу наизнанку, но, к сожалению, на данный момент это все, что я могу позволить, чтобы не закопать себя в землю еще глубже.       — Ее смерть — мой крест, детка, моя самая большая рана на сердце и моя карма. Я способен умножать случайные числа с молниеносной скоростью, предугадывать динамику рынка и управлять сотней людей железной рукой, но попросту не могу похоронить всю ту боль, которая преследует меня по сей день. Ты видела, на что я способен в полной агонии, и если ты не захочешь со мной больше иметь дел…       Клара резко берет мое лицо в свои ладони и щелкает меня по лбу двумя пальцами.       — Скорее я не захочу иметь с тобой дел из-за твоей глупости, чем из-за проблем с контролем. — Ее губы целуют красное пятно от щелбана. — Аврора — мой последний кровный родственник, и я не раздумывая отдам свою жизнь за нее… Только не говори ей об этом, подумает еще, что я свихнулась.       Я фыркаю, а она тяжело вздыхает.       — Даже если ты решишь уничтожить всю планету своей блестящей штуковиной для мордобоя, я пойму, почему…       Все вокруг снова замолкает, блекнет и умирает, когда Клара нежно улыбается, приняв мою исповедь без остатка. Я притягиваю ее за бедра ближе, окунаясь в сплетение наших душ всем телом. Мое желание находит ее приоткрытые губы, жадно хватающие воздух от неожиданности, и я целую их слегка грубовато, не желая иначе.       Горло вибрирует от сдавленного стона, когда я оттягиваю зубами наш поцелуй, давая себе время на раздумья. Необычный вкус железа разворачивается на языке, Клара неосознанно слизывает сочившуюся каплю крови с искусанной губы, а все мои спрятанные грязные фантазии вмиг взрываются в голове салютами.       — Ты должна помнить, что ты мне очень нравишься. — Дожидаюсь, пока она кивнет. — Потому что в следующие несколько минут может показаться, что я тебя ненавижу.       Потому что действительно ненавижу.       Ненавижу, как твердеют ее соски, когда я собираю юбку в кулак и прикусываю один из них сквозь шелковую ткань платья; ненавижу, как краснеют ее щеки, когда моя грязная ладонь проводит линию вдоль внутренней стороны ее бедра и останавливается около пульсирующего центра. Она без белья, и она насквозь мокрая, и я это тоже ненавижу.       Но больше всего я ненавижу себя, потому что я — проклятое животное с выпирающим членом в брюках, одержимое женским запахом и периодическими всхлипываниями. Парень, что бежал свои пять километров с утра и следил за азиатским фондовым рынком, — умер, его больше нет, теперь он стоит на коленях и покусывает нежную кожу вокруг раздвинутых бедер…       Говорят, что от ненависти до любви — один шаг, и, пожалуй, это наш случай.       Потому что вкус ее возбуждения, стекающий по моему подбородку, — потрясающий; ее пальцы, до боли сжимающие мои волосы с каждым поворотом моего языка вокруг ее клитора, — восхитительны, а ее ругательства, смешанные с громкими стонами, — настоящая порнуха… Я буду дрочить на эти воспоминания до конца своих дней, и даже когда попаду в ад, то попрошу Бога записать звуки нашего секса на кассету в качестве последней воли.       Ее живот сжимается в короткой судороге, а я поднимаюсь на ноги, не переставая ласкать ее двумя пальцами, нарочито медленно, специально, чтобы дать ей возможность умолять меня.       — Фред. — Ее бедра елозят по моей руке в поисках большего трения. — Мне очень нужно…       — Нет, Клара. — Я сжимаю ее горло, проводя губами по мочке уха. — Сегодня ты залезла туда, куда не стоило, поэтому тебе нужно вежливо попросить у меня прощения перед тем, как я позволю тебе кончить.       На мою руку капают горячие слезы, она трется об меня все сильнее, явно не давая себе отчета, какая же она сейчас беззащитная и желанная в моих руках.       — Прости, черт. — Ее голова запрокидывается, когда я вставляю в промежность два пальца и слегка растягиваю. Она такая узкая, совсем маленькая для моего члена. Пока что.       — Я сказал вежливо. Разве я неясно выразился? — шиплю я ей прямо в рот.       — Я не хотела, — Клара всхлипывает, ее мутные глаза, полные слез и раскаяния, расширяются, — мне очень жаль.       Довольствуясь ее ответом, я набирают темп пальцами по нарастающей, надавливая на чувствительную точку. Хлюпающие звуки и мое довольное рычание заполняют каждый уголок маленькой уборной. Мой ангел быстро кончает, отдавая мне свой первый оргазм в качестве подарка на сегодняшний вечер.       Вся наша бушующая энергия превращается в штиль, мы глубоко дышим друг другом еще несколько секунд, приземляясь с небес на землю. Я заботливо заправляю Кларе волосы за уши и вставляю два пальца ей в рот, так, чтобы она их облизнула языком и попробовала на вкус свой потрясающий оргазм.       — Идеальная, — шепчу я, оттягивая ее лопнувшую губу, — абсолютно вся.       Расслабленные и смущенные, мы моем руки и помогаем друг другу привести себя в порядок. На лице Клары уже видна легкая сонливость, она зевает, когда я застегиваю золотые крылышки у нее на затылке.       — Ты хочешь поиграть в семью? — я уточняю: — Закажем всякой гадости на вынос и посмотрим «Мыслить как преступник»?       Ее улыбка ловит мой взгляд в отражении зеркала.       — Только до пятого сезона.