Don’t Call Me Angel

So maybe I be better next time if I trust my vibe As my mamma used to say energies don't lie Saint Сlara

POV Клара

      В ангельском протоколе, помимо всех других правил, красным шрифтом написано «Не спать с парнями из Хай Парка», и я успешно нарушила это правила два раза. С половиной. Два с половиной раза. С ума сойти.       Впервые за долгое время я позволила себе не думать о последствиях, отдаться моменту и окунуться в чувства, что медленно плавили мое холодное сердце на протяжении нескольких недель, а теперь я отчаянно съедаю себя изнутри за такую грубую оплошность.       Скошенные листья летят мне прямо в лицо, послеобеденное солнце жарит плечи и спину, я смахиваю выбившиеся пряди из хвоста и продолжаю толкать газонокосилку вперед, напрягая руки. Chase Atlantic играют мой любимый альбом в огромных наушниках, заглушая жужжание мотора и симфонию летающих мыслей. Нет ничего лучше, чем обычное воскресенье в доме у Розенвудов, наполненное бытовыми делами, запахом лондонского пригорода и усталостью в мышцах после целого дня в обнимку с граблями.       Говорят, что физический труд помогает избавиться от любых моральных переживаний, будь то тревога перед экзаменами или разбитое сердце, но этот метод уж никак не действует на меня сегодня.        Песни Chase Atlantic напоминают мне о крепких мышцах под кашемировым свитером, лопнувшая губа саднит при каждом фантомном поцелуе, а затянувшийся порез на мягкой стороне ладони символизирует всю прошлую ночь. Моя рука даже не болит, мои негативные воспоминания полностью переписаны Фредриком, его прикосновениями и нашими украденными мгновениями наедине, а мое тело вибрирует удовлетворением, и от этого мне становится вдвойне хуже.       Настолько хорошо, что недопустимо плохо.       Я вытираю потный лоб предплечьем, смахивая пыль и листья, и с придыханием выкрикиваю ругательства себе в плечо. Надеюсь, родители и соседи меня не услышат, потому что мой голос полон злости и отчаяния, будто я теряю что-то очень важное, или кого-то.       Мне проще вынести боль сотни страдающих, испепелить свои чувства и похоронить их в своей сдержанности и хладнокровности, выученной годами, чем дать себе право на счастье с тем, с кем я не могу быть.       Пластырь на ладони медленно сползает под рабочей перчаткой, жмурясь, я игнорирую боль и продолжаю движение вперед по заднему двору, пока внезапно не натыкаюсь на знакомые ноги в кожаных сандалиях.       — Мама… — выдыхаю я, проглатывая очередную волну ругательств, и прячу лицо в сложенные ладони на рукоятке. Мне хочется попасть под лезвия газонокосилки и исчезнуть под скошенной травой.       Мотор перестает жужжать, теплая рука хлопает меня по лопаткам и заботливо опускает наушники мне на шею, и тогда я решаюсь поднять глаза.       — Девочка моя, ты в курсе, что зашла на вражескую территорию? — Мама тычет пальцем на пожилую соседку, загорающую на шезлонге в десяти метрах от нас. — Я не против благотворительности, но только не для этой старой стервы. Еще немного ближе, и она позвонит в полицию.       Если меня спросят, сколько лет Джин Розенвуд, я не дам точного ответа, ведь даже зная ее настоящий возраст, мне кажется, что ее старение остановилось лет так двадцать назад. Она выглядит как истинный преподаватель иностранных языков: высокий рост, короткие светлые волосы, очки прямоугольной формы, намертво застрявшие на ее носу. Студенты слегка опасаются ее строгости, но я-то знаю, что ее душа может согреть даже самый холодный уголок планеты.       Мы чем-то похожи внешне. Обычный прохожий никогда бы не додумался, что мы с Ро — ее приемные дети, но я все же допускаю мысль, что воспитание как-то влияет на внешнюю оболочку, а в особенности на манеру красноречиво ругаться.       — Что с тобой происходит, Клара? Ты никогда не любила косить газон, а сегодня вцепилась в эту штуку мертвой хваткой. — Она пинает газонокосилку сандалией, аппарат под моими руками трясется.       — Все в порядке, правда, просто я… — Мой рот открывается, а глаза бегают по двору в поиске подходящих слов. Не могу же я признаться, что все утро занималась сексом с самым потрясающим мужчиной во всей Вселенной, а теперь мне из-за этого грустно?       — Вопрос был риторическим. Я профессионально делаю вид, что не вижу засосов на твоей шее.       — Блядь, — шиплю я, на автомате растирая затылок пальцами. Подростковые годы давно миновали, мне уже не нужно ходить перед Розенвудами на цыпочках и демонстрировать прилежное поведение, однако стыд все же окрашивает мое лицо в красный цвет, а мама скрещивает руки и смеется.       Мы возвращаемся на нашу часть сада и скрываемся в тени крыльца, подальше от солнца. Газон выглядит аккуратно и ухоженно, осталось только убрать лишнюю траву и вывезти мусор на свалку. Я проверяю пластырь, натягиваю новые перчатки и хватаюсь за грабли, пытаясь убежать от допросов и самой себя.       — Клара, сделай перерыв, — строгий голос останавливает мои намерения. — Мне не нужен материнский инстинкт, чтобы понимать, что с моим ребенком что-то не так.       Разворачиваясь, я вижу графин с лимонадом и двумя стаканами, стоящий на плетеном столике в окружении таких же кресел. Жажда мгновенно осушает мой рот, а слюна вот-вот потечет из уголка рта. Мама указывает жестом на второе кресло, разливая лимонад, и я послушно усаживаюсь, подтягивая наполненный стакан ближе к себе.       Неловкое молчание повисает между нами. Откидываясь на мягкую спинку, я делаю вид, что наслаждаюсь теплым воскресным днем и шумом позеленевшей листвы, но на самом деле моя голова просто трещит от острых мыслей, тревоги и домыслов.       — Это тот мальчик из Bloomberg? — хитрая улыбка мамы скрывается за напитком.       — Что? — Мои руки вцепляются в подлокотники, рана начинает саднить сильнее. — Откуда ты знаешь?       — Ваша фотография, мои коллеги прислали мне статью час назад. — Она достает телефон из внутреннего кармана жилетки и протягивает его мне. — Могу лишь сказать, что удивилась не меньше тебя.       Статья о вчерашнем аукционе висит одна из первых на главной странице Bloomberg, я кликаю на ссылку пальцем в грязной перчатке и пробегаюсь глазами по содержанию, останавливаясь на той самой фотографии. На нашей фотографии.       Я и Фред. Я и Фредрик Андерсон. Обычная журналистка и один из самых талантливых и богатых финансистов во всей Европе. Мы стоим в обнимку и смотрим друг на друга так, будто в мире не существует никого, кроме нас. Его большая рука мягко лежит на моей пояснице, на лице играет легкая улыбка, а глаза… Они блестят счастьем так же сильно, как и мои.       Тяжело отрицать тот факт, что мы смотримся очень гармонично, будто знаем друг друга всю жизнь. Фотография вышла на редкость удачной, если бы я не была ангелом, то прыгала бы от радости, влюбленно прижимая телефон к груди, но я лишь кладу его на стол и горько поджимаю губы.       — Поможешь мне закопать мой мобильник в саду? Уверена, он уже воспламенился от новых уведомлений.       — Только после того, как ты расскажешь мне об этом мальчике, — с задором произносит мама, устраиваясь в кресле поудобнее. Я жмурюсь при слове «мальчик», но для нее все мужчины младше сорока — дети.       — Хорошо, это не сложно, он… — Заставил меня съесть пачку «Орео» среди ночи, а после трахнул так, что моя задница до сих пор не может сидеть на твердой поверхности. — Заботливый и очень милый, а еще он… — Финансист до мозга костей, настоящая акула, что ест всех маленьких рыб на завтрак, и вместе с этим он… — Веселый и умный, любит цифры.       — Но….       — Но мы собираемся подпортить ему жизнь, а он даже и не догадывается об этом, — после короткой паузы я уточняю: — Статья выходит в следующий четверг, и это будет крупный скандал.       — Вот же дерьмо, — шипит про себя мама, отворачиваясь в противоположную сторону для томного вздоха. — Именно поэтому ты решила покосить газон?       — Да, потому что мне сложно справиться с чувством… — Я щелкаю пальцами перед носом, пытаясь обличить ощущение в груди в нужное слово.       — У тебя всегда были проблемы с идентификацией чувств, моя девочка, тебе проще закрыться в себе и вскинуть подбородок, продолжая следовать своим принципам. — Мама подпирает свой нос пальцем, расправляя плечи, а я смеюсь в кулак, узнавая себя. — Но все, что я сейчас слышу в твоем голосе, — это страх. Будущее неизвестно. Мы не знаем, чем обернется для ангелов статья, а тем более для ваших зародившихся отношений.       — У него сердце размером со вселенную. — Рабочие перчатки падают на столик, я отклеиваю пластырь от раны и смотрю на внутреннюю сторону ладоней, представляя живой, пульсирующий орган внутри. — Что, если я его разобью, я ведь не смогу себя простить. Оно такое больше и хрупкое…       — Как и твое, — обрывает меня мама, склоняя голову к плечу. В ее глазах читается правда. — Уязвимость всегда живет по соседству с любовью, вот, например, эти резиновые сапоги розового цвета. — Ее взгляд перемещается на мои ноги, а я стучу подошвами несколько раз, стряхивая грязь с нарисованной Эльзы из «Холодного сердца» на правом ботинке.       — Что с ними? Мне казалось, они были у нас всегда.       — Вам было по двенадцать, когда Джон притащил их с какой-то распродажи. Сорок второй размер для маленьких девочек — это полбеды, настоящая беда — это одни сапоги на двоих, а тем более розового цвета. Ты на них не обратила внимания, но вот Аврора… — Мама оборачивается через плечо, заглядывая в дом. — Для нее это была настоящая трагедия, потому что они розовые, а не голубые.       — Я помню, розовый цвет для Клары, а голубой для Авроры, — соглашаюсь я, кивая. — Мы придерживаемся этой концепции, помогает избежать большей половины ссор.       — Поэтому на следующий день Джон объездил весь город в поисках тех самых сапог, и он их нашел, но уже не с принцессой, а с этим чертовым снеговиком, как его называют… — Мама щелкает пальцами перед носом, прям как я несколько мгновений назад. — Жаркие объятия, вот.       Мой смех заглушает шум листвы, я хватаюсь за живот и смахиваю слезы с ресниц. Меня всегда веселят наши детские истории, пусть они и были наполнены ревностью, борьбой за внимание и глупыми выходками.       — На самом деле речь идет не о сапогах, а об уязвимости, — подытоживает мама, перегибаясь через столик. — Мы были так поглощены вами, что были готовы пойти на все, лишь бы наши девочки не расстраивались попусту.       Грустный смешок срывается с моих губ.       — Но что же мне делать сейчас? Чем ближе мы становимся, тем больше растет чувство вины. Если я сделаю еще хотя б один шаг навстречу, я просто уничтожу себя! — Мои руки показывают большой взрыв.       — Притаись, возьми короткую дистанцию, не делай резких телодвижений в его сторону. Возможно, у него возникнут вопросы после выхода статьи, но если это твой человек, он обязательно поймет и примет тебя настоящую. Главное, чтобы не дарил подарки голубого цвета, тогда он труп. — Ее нарисованные брови летят вверх, а глаза прикрываются, будто она думает о чем-то ужасном.       — Как скажешь, но тогда…       Моя фраза обрывается на полуслове, когда мое периферийное зрение ловит фигуру Авроры, выплывающую из гаража. На ней футболка лимонного цвета, клетчатые бриджи и те самые голубые сапоги со снеговиком. Ее лицо, испачканное машинным маслом, выражает недоумение, в руках она держит небольшую коробочку, и только когда она поднимается на крыльцо, окутывая нас запахом бензина и пыли, я вижу желтые кружочки внутри.       — Вирусы вышли из строя, все одним разом, — бурчит Аврора, прижимая каждый из них по очереди к телефону мамы. Ни один не светится зеленым. — У меня самый надежный поставщик хакерского оборудования во всей Англии. Либо это брак, либо вышла новая версия устройства, но это практически невозможно…       — Пойду принесу еще лимонада. — Мама оставляет нас, прихватив полупустой графин. Она давно уже свыклась с «необычной» деятельностью своих приемных детей и оставила попытки переубедить нас сменить род деятельности.       Аврора провожает ее взглядом, застыв на месте, и как только кухонная дверь хлопает, она переводит внимание на меня.       — Либо же нас поймали на ограблении данных.       Вот же дерьмо.