Don’t Call Me Angel

POV Клара

      — Может ты уже наконец-то скажешь, куда мы идем?       Я поднимаю ногу выше, переступая покрытое мхом бревно. Мои ступни тонут в огромных следах Фреда. Мне хочется посмотреть на его родителей. Они великаны?       — Как и все прошлые разы, я отвечу «нет». — Он наклоняется под ветками деревьев, придерживает их надо мной и ждет, пока я пройду вперед.       Хотя солнце уже почти село, узкая лесная тропинка выглядит дружелюбной в оранжевых лучах летнего заката. Но мне по прежнему не понятно, зачем он привез меня за город. Чем глубже мы заходим в лес, тем громче звенят тревожные колокола.       — Это свидание? — вкрадчиво спрашиваю я. — Если это так, то почему с нами третий лишний?       В десяти метрах от нас плетется его личный телохранитель, который похож на выведенного лабораторным путем идеального вышибалу. Он дико напоминает мне Рика, поэтому я прозвала его Морти. Фредрик не стал меня переубеждать.       — Можешь не обращать на него внимания. Такие люди, как он, обучены не замечать слона в комнате.       Внутри меня зажигается огонек озорства. — Что, если я захочу большего? Мне стоит его оповестить или попросить подождать у двери?       — Ты ходишь по тонкому льду, Клара, еще одна реплика, и я отвезу тебя домой, где мы используем твой острый язык по назначению.       Пусть я и сама затеяла эту игру, мои щеки все же краснеют, но я не сдаюсь. Мне хочется, чтобы в его глазах бегали черти. — Я умею делать узелок из хвостика вишни языком. Ты так умеешь? Если хочешь, я могу тебя научить, это не сложно…       В одно мгновение я стою на ногах, а в следующее весь мой мир переворачивается вверх тормашками. Большая рука шлепает меня по заднице, достаточно больно, чтобы я сдерживала вопль. — Отпусти меня! Ты ведешь себя, как пещерный человек.       — Не может быть. Где мои манеры?       Я брыкаюсь, виляя ногами, но в ответ получаю очередной шлепок, уже по бедру. Мне стоило подумать дважды перед тем, как я вытаскивала эти шорты из шкафа.       Фред отпускает меня, когда тропинка сменяется более широкой дорогой, предназначенной для автомобилей. Ветви деревьев редеют, открывая зеленую черепицу большого двухэтажного дома, сделанного из красного кирпича.       Это новая постройка, сделанная под хижину, достаточно автономная, чтобы стоять особняком среди леса. К придомовой территории примыкают две дороги из гравия, около крыльца даже стоит навес под два автомобиля. Мне представляется лишь гнусная картина того, как хозяин вычищает тонны снега зимой, чтобы выехать из этой глуши.       Я понятия не имею, где мы находимся территориально. Мы добирались сюда на байке, и все, что я запомнила по дороге — это нереальный кайф от скорости и ветра, омывающего мои голые ноги.       — Что это за место? — спрашиваю я, поднимая взгляд на Фредрика.       Он выдыхает, поднимая губы. — Это дом Роджера.       — Мамочки…       Мое воображение рисует все возможные картины того, как недавно убитый Роджер расправлялся со своими жертвами и насиловал их в подвале с белыми стенами из квадратной плитки. Он по-любому закапывал трупы бедных девушек где-то в лесу, возможно, даже там, где мы только что проходили…       Фред берет меня за руку. — Мы не в сериале «Мыслить как преступник», и здесь намного безопаснее, чем ты думаешь. Тем более мы не одни.       Когда мой тревожный колокольчик успокаивается, я возвращаюсь на орбиту здравого смысла. Дом Роджера — идеальное место для поиска нужных улик, лучше не придумаешь, но что-то мне подсказывает, что это плохая идея. Очень плохая идея. Если убийца жив, то мы сейчас под прицелом…       — Роджер повесился около двух недель назад, его жилье перерыли уже вдоль и поперек, — раздумываю я вслух. — Здесь поработали настоящие профи, которых тренируют годами, а я лишь журналистка, которая шарахается любых громких звуков. Мы ничего не найдем.       — Настоящие профи не искали доказательства романтической связи Роджера и, черт возьми, Марлы. Поэтому ты здесь.       — Звучит хорошо, но я не буду этого делать. Мы можем посмотреть камеры наблюдения за тридцать прошедших лет и опросить очевидцев. Так что, будь любезен, отвези меня домой. — Я разворачиваюсь на пятках, добавляя больше решительности в свой шаг, но Фред меня останавливает, хватая за локоть.       — Разве я неясно выразилась? — бросаю я его же оружие. — Я хочу домой.       Он поджимает губы и прикрывает глаза, сдерживая злость и меня от побега. — Как мудак я скажу, что тебя вынуждает договоренность помогать мне в расследовании, — его тон теплеет, а хватка слегка ослабевает. — Но парень, которому на тебя не наплевать, я скажу, что тебя сковывают страхи, которые не являются тобой. Я много раз видел тебя в действии: в клубе, на аукционе, в Хай Парке, и ты была просто невероятна, такая, какой ты являешься на самом деле.       Я скрещиваю руки на груди, чувствуя, как неуверенность покидает мое тело. — Продолжай, мне нравится.       Он поднимает голову к небу, отпуская «Господи» на шведском.       — Твое подсознание пытается отгородить тебя от опасности, посылая паническую атаку в качестве предупреждения, в то время как твоя сущность молча бросает тебя в самое жерло твоих страхов. Это твое истинное проявление, истинная ты, и пока ты не научишься принимать себя такой, какая ты есть, ты будешь «шарахаться любых громких звуков». — Его пальцы показываю кавычки.       Мои руки все также скрещенны, а ноги будто вросли в землю. Я не могу двинуться, потому что его слова окутали каждую клеточку моего тела, перебирая заново, будто развалившееся домино.       — Как конченая сука я скажу, что вся твоя речь — сплошной бред, а как девушка, которая хочет потрахаться в конце вечера, я скажу, что ты прав, snygg, давай залезем Роджеру в голову.       Я прохожу вперед, скрывая свою самодовольную улыбку. Жутко пошлая шведская интерпретация слова «красавчик» сделала свое дело, у Фредрика отпала челюсть, и, черт возьми, теперь это мое любимое выражение его лица.       — Не используй больше это слово, пока я не прополощу твой рот святой водой, flicka.       — Я очень надеюсь, что ты останешься жив, когда я узнаю перевод!       Я вскрываю дверной замок медной проволокой от давно забытой елочной игрушки, висящей на перилах, телохранитель осматривает дом, и мы оказываемся внутри.

***

      Слегка наклонившись, я открываю очередную прозрачную дверцу кухонного шкафа, сдуваю тонкий слой пыли с деревянных полок и переворачиваю каждую чашечку из дорогого фарфорового набора. Мои руки слегка трясутся, но я действую аккуратно, возвращая все вещи на место.       Посуды на кухне до невозможности много: сотейники разных форм, хрустальные чашечки для соусов и специй, чугунные и алюминиевые сковородки и приборы, названия которых я не знаю. Возможно, Роджер действительно увлекался кулинарией, но мне слабо верится, что эта кухня принадлежала одинокому мужчине в возрасте, который буквально жил в офисе.       — У него явно кто-то был! — кричу я, опрокидывая последнюю чашечку. В ней также ничего нет, как и в половине других комнат.       Фредрик показывается среди белых французских дверей, отделяющих кухню от гостиной. В его руке охапка черных зонтов. — Почему ты так решила?       Я беру в руки одну из хрустальных пиалок, похожую на ту, в которой Розенвуды прятали от нас конфеты за пачками с овсянкой. — Это указывает на присутствие женщины. Возможно, это была домработница. Они тоже убивают.       Фред задумчиво чешет затылок и поддевает носком нижний ящик со специями. — Три года назад Роджер пригласил меня и нескольких коллег сюда на охоту. Охочусь я неплохо…       — Есть ли вещи, которые ты делаешь плохо? — перебиваю я, сжимая бок рукой. Этот вопрос, конечно-же, меня волнует побольше биографии Роджера.       Фредрик выпрямляется, озадаченно глядя в потолок. — Я плохо готовлю, — ну хоть что-то, — поэтому у меня есть повар.       Мой язык щелкает, а глаза закатываются сами по себе. Фред обворожительно смеется и продолжает:       — Мне не хотелось лишний раз общаться с Роджером, зная о его теневой деятельности, и все же я тогда приехал, — пожимает плечами он. — За ужином он рассказывал о плюсах жизни в одиночестве, будто все присутствующие хотели такой же участи. Тогда я спросил о прислуге, потому что дом показался мне подозрительно чистым, но Роджер лишь ответил, что больше выглаженной рубашки и пары чистых брюк из прачечной Хай Парка ему не нужно.       Из моих легких вырывается тяжелый вздох отчаяния. — Нам нужно осмотреть верхние комнаты, в особенности ванную. Именно там чаще всего остаются женские волосы.       Я перемещаю стул дальше по кухне и перебираю пальчиками полку с фарфоровыми тарелками. Далее по списку идет полупустой холодильник, встроенная духовка и микроволновая печь. И когда наши с Фредом руки встречаются на одной и той же выдвижной ручке, я понимаю, что с кухней…       — С кухней все, и тут опять ничего. — От досады я пинаю ногой шкафчик со сковородками, он с лязгом отскакивает и бьет меня в ответ. — Дерьмо.       Большие теплые руки нежно обхватывают меня за талию, я хватаюсь за них, будто за спасательный круг среди открытого океана.       — Сделаем перерыв, — шепчет Фред мне на ухо. — Говорят, отдыхать полезно для здоровья.       Мы перемещаемся на диван в центре гостиной. Он выуживает из рюкзака пачку крендельков, а в моем животе, несмотря на волнение, просыпается голод. Я неуверенно разрываю пачку и надкусываю кусочек, в то время как Фред закидывает в рот сразу два кренделька.       Эта его версия моя самая любимая: заботливый, домашний, бесконечно рассказывающий всякую всячину о тех вещах, о которых я не имею ни малейшего понятия. Он — публичная личность, и в таком безоружном виде его видят лишь единицы. Единицы, и я.       Его голубые глаза прищуриваются, когда он дожевывает последний кренделек. Поддаваясь неосознанному порыву, я смахиваю крошки с уголка его губ большим пальцем, мигом краснея, но он тут же перехватывает мою руку и оставляет дорожку нежных поцелуев от костяшек до запястья. Было бы неплохо, если бы мы находились сейчас где-то в другом месте, а не в доме его бывшего босса-убийцы.       — Ты когда-нибудь не задумывалась, зачем Роджеру все это? — неожиданно спрашивает Фред, развевая сладкую дымку. — Сексуальное рабство, в котором женщин не просто насилуют, а еще и снимают на камеру против их воли и выкладывают в сеть?       Вопрос прибивает меня гвоздями к дивану. Я смотрю на половину кренделя, теряя аппетит.       — Я думаю, что он просто псих, садист и преступник, а о преступниках я не думаю, я о них пишу.       — Ты написала обо мне, к какой категории отношусь я?       — К категории парней с оправданно высокой самооценкой и большим членом, а что?       О, черт возьми, я сказала это вслух? Если меня убьют сейчас же и закопают на заднем дворе, мои кости будут сгорать от стыда еще несколько лет. Фредрик сгибается от смеха, а я вновь густо краснею, поднимаясь с дивана.              — Хватит прохлаждаться, у нас еще второй этаж не осмотрен, мне не хочется здесь ночевать, — ворчу я.       Моя серьезность еще больше смешит Фреда, он откидывается на спинку дивана и прикрывает ладонями лицо, отмахиваясь от моих кулаков. Я делаю шаг между его коленями, чтобы подобраться поближе, но внезапно скрип половицы под моей ступней разрезает воздух.       На полу лежит светлый расшитый ковер, а под ним широкие паркетные доски. Я оставляю попытки дать сдачи Фредрику и опускаюсь на коленки, сворачивая ковер вдвое. Мои пальчики моментально нащупывают ту самую скрипучую половицу и откладывают ее в сторону, а Фред присоединяется ко мне и помогает убрать пять соседних досок.       — Это покруче коллекции шелковых платков, — констатирует он, неуверенно косясь на меня.       Специально сделанная деревянная ниша, битком набитая сд-дисками, — определенно круче несчастных платков. Я прохожусь взглядом по пластиковым коробочкам, в уме пересчитывая их и догадываясь, какое содержание они в себе несут.       — Надеюсь, это фильмы Марвел, — Фред берет случайный диск с середины ряда и осматривает его со всех сторон. — Детка, тут что-то написано, прочти, пожалуйста.       Я выхватываю диск с его рук и всматриваюсь в текст. Витиеватые буквы на зеленой бумаге заставляют меня напрячься.       — Это итальянский.

Attraverso il pianoforte

La morte è lontana.

Vivo per lei

Atene, agosto 2006.

      — Через фортепиано смерть далека, я живу ради нее, — я пробую слова на вкус. — Похоже на стих или на строки из песни, что думаешь?       Фредрик сортирует половину дисков по датам. На некоторых из них нет наклеек, а текст написан маркером на пластике. Где-то начеркано лишь несколько слов, где-то мелкий почерк напоминает распущенную пряжу.       — Думаю, нам стоит отдать улики нужным людям и пойти домой, содержимое — не наше дело. — Он собирает несколько стопок в одну, но я его останавливаю, хватая за плечо.       — Как это не наше? Еще как наше, — мой голос сочиться энтузиазмом. — Вдруг там что-то интересное, полезное, что-то, что сэкономит нам время.       Он окидывает взглядом все диски, недовольно качая головой. — Мы можем посмотреть их в другой раз…       — Только один. — Я хватаю нижний диск из первой стопки, датированной 1978 годом, и шустро поднимаюсь на ноги, чтобы Фред не смог меня остановить. За спиной слышится тяжелый вздох, когда я подхожу к CD-приводу под широким телевизором.       Черт, сейчас мне дико не хватает Авроры, она всегда знает, как обращаться с техникой, особенно такой доисторической, как этот пыльный CD-привод. Разве Роджер не мог позволить себе купить новый?       Я аккуратно нажимаю на несколько кнопок около дисковода, боясь спугнуть своим невежеством бедную технику. К счастью лоток выезжает, и я чуть ли не подпрыгиваю от радости. Аврора будет мною гордиться.       Учуяв мое замешательство, Фред подходит ближе, включает телевизор и забирает диск из моих рук. Я особо не противлюсь.       — Надеюсь, ты умеешь водить машину?       Я саркастично фыркаю. — Конечно же нет. Зачем? Я дружу с Натали, которая везде нас возит. У нее потрясающе старый мерседес, у которого даже откидывается крыша, а мне хватает велосипеда.       Фредрик улыбается, бережно передавая мне диск растопыренными пальцами. Я также бережно беру его, опуская в лоток. На экране появляется логотип и бегунок загрузки, это дает мне время подняться и приготовиться к просмотру «кино» с Роджером в главной роли.       — Ты уже придумала, что хочешь съесть на ужин? — спрашивает Фред.       — У тебя есть навязчивая идея меня раскормить?       — Нет, просто я хочу, чтобы у тебя были силы для всего, что случиться, когда мы окажемся дома.       Мне не нужны обьяснения. Я съем две порции стейка с картошкой в масле, хотя и не очень люблю жирное, если мне пообещают его, постель и всю ночь глаза в глаза.       — Для начала нам нужно оказаться дома, а вообще на ужин я люблю есть пасту с томатами, спасибо.       Фред не успевает возразить, как на экране появляется видео. Мое сердце опускается в пятки.       Совсем молодой Роджер, еще не поседевший и не облысевший, улыбается в камеру. Он снимает себя с высока, поправляет прическу рванными движениями и приглаживает густые брови. Эта версия человека значительно разниться с той, которую я лицезрела на аукционе. Черт возьми, да он был красавчиком.       — Неделю назад мы приобрели дом, и я невероятно счастлив. Каждый раз, когда я прикасаюсь к этим стенам, я думаю о том, что наши будущие дети разрисуют несколько, но в перспективе это не будет иметь значения… — говорит Роджер в записи, показывая гостиную с разных углов.       По моей спине бегут мурашки, когда я смотрю на место возле стены, где стоял он. Жуть.       — Это наша первая ночь здесь, и я надеюсь, что призраки нас не съедят. Так или иначе, мне нужно быть в Хай Парке завтра к девяти утра. Ебал я ехать туда с утра, но если я не буду работать, все в доме так и останется пустынным.       Действительно, на видео в гостиной мебели и элементов декора значительно меньше, чем сейчас. Вот он, дух времени.       — Это очень похоже на Роджера, он выражался именно так, — тихо комментирует Фред.       — Она выбирала дом больше шести месяцев. С таким успехом мы бы могли переехать в Италию, но я не люблю жару, но очень люблю ее.       Странные надписи на дисках и кухня, полная ненужной посуды. Нежные слова. Мое предположение является правдой?       Далее Роджер показывает задний двор, который мы еще не успели осмотреть, и полосу заснеженного леса, что отделяет дом от дороги. Он возвращается в дом, шумно захлопывая двери, несколько секунд картинка представляет собой смазанные кадры, будто он закрыл объектив рукой, а после демонстрирует кухню, где за центральной поверхностью около плиты стоит женщина невероятной красоты. Ее черные волнистые волосы собраны на затылке заколкой, на ней желтое платье на пуговицах. Моя мама иногда носила похожее, когда была помоложе, но это сейчас неважно, потому что кухня…       Черт, нам будто показывают отрывок из кулинарного шоу. Все поверхности завалены посудой, зеленью, каким-то крупами. Женщина, что стоит во главе стола, явно наслаждается процессом, а Роджер все это снимет, каждую деталь, переключаясь от одного продукта к другому.       — Тебе нравится новая кухня? — спрашивает он, и наводит камеру на лицо женщины крупным планом.       — Твою мать! — шокировано выдает Фред, ставя видео на паузу. — Это она. Марла. — Он проводит ладонью по лицу, задерживаясь на челюсти, и кивает. — Я бы в жизни не подумал, что у них что-то было.       — Не просто «было», они любили друг друга, — шепчу я, не веря своему голосу. — Тогда почему эта запись так надежно спрятана?       Фредрик обходит диван широким шагами, размышляя о чем-то. Кажется, еще немного, и его голова взорвется. — Давай просто смотреть дальше.       И видео продолжается. Марла бубнит что-то на итальянском, хлопая густо накрашенными ресницами. Я разбираю лишь несколько слов типа «милый» и «подойди поближе». Роджер переспрашивает ее о сказанном, но она лишь пятиться назад, грациозно выскальзывая из кухни, зовя его за собой, словно сирена. Если бы я была мужчиной, я бы тоже пошла за ней, потому что она обладала невероятной притягательностью, что совсем утратилась с возрастом.       Марла присаживается на спинку дивана, за которым стоит Фредрик, и его уносит оттуда, как от огня. Ни одна я испытываю такие странные ощущения.       — Ты невероятна, дорогая. — Роджер прикасается к ее щеке, скользя ладонью по изгибу шеи, переходя к груди. — Покажи мне себя.       Черт, я совсем этого не ожидала. Марла без доли стеснения расстегивает передние пуговицы, обнажая грудь и живот, скидывает платье на пол и раздвигает бедра. Роджер это все снимает, его руки трясутся, а весь звук, который записывает камера — это его тяжелое дыхание.       Мой желудок стягивает узел отвращения, когда его пальцы оказываются между ее ног. Смотреть порно с чужими людьми — это одно, но когда в кадре кто-то знакомый, а тем более — мертвый…       — Останови, меня сейчас стошнит, — прошу я. Фред ставит видео на паузу.       Мы оба молчим, обдумывая увиденное. Лично мне хочется подумать о чем-то приятном, например о недельном отпуске или марафоне детективов под теплым пледом, но я не могу. Картинка намертво засела в голове.       — Неужели все диски с домашней порнухой? — предполагаю я. — Если так, то это настолько же полезно для дела, как бегать в пуантах.       — Почему же? Я могу уволить Марлу за несоблюдение трудового кодекса. Кто знает, чем эти старики занимались на рабочем месте, — пожимает плечами он.       Ответ крутится у меня на языке, но я не решаюсь произнести его вслух.       — Давай посмотрим еще что-то.       — Нет, Клара, этого достаточно. Я все еще хочу спать по ночам, а не видеть свою голую секретаршу в кошмарах. — Фред тычет пальцем на экран телевизора.       — Обычно такие сны не являются кошмарами. — Я складываю руки перед собой. — Пожалуйста.       Фред отворачивается к окну и жестом указывает мне продолжать. Я мигом поднимаю первый попавшийся диск с короткой надписью и меняю его в лотке.       Это уже более свежее видео, ровно пятнадцать лет после первой записи. По моим рукам течет мандраж, когда диск въезжает внутрь, и на экране появляется новая картинка.       Хорошо, с годами поменялось многое. Роджера явно потрепало. На этот раз он не говорит ничего, лишь молча поднимается по ступенькам на второй этаж. Тьма скрывает его хитрую улыбку. Кажется, будто он специально сначала снимает себя, чтобы каждый раз окунаться в воспоминание, а лишь потом показывает все происходящее вокруг.       На втором этаже мы не были, поэтому теперь меня не кусают призраки прошлого. Роджер заходит в одну из комнат и сразу ловит объективом Марлу. Та ему лучезарно улыбается, мило склоняя голову к плечу. В ее руках еще одна камера, а я боюсь думать о том, что она снимает, потому что окружающие стоны говорят сами за себя.       — Все хорошо, дорогая? — Он гладит ее по голове.       — Невероятно, покажи сам.       И Роджер показывает, а я еле успеваю добежать до раковины, чтобы вырвать все содержимое желудка. В любом другом случае я бы вытерпела такую картину, но не сегодня.       Я полоскаю рот, умываюсь ледяной водой и убираю после себя. Оставлять свое ДНК в доме садистов лучше не стоит.       — Это я и имел в виду. — Фред гладит меня по спине и любезно подает стакан воды. Я осушаю его до дна.       — Тебе то откуда знать? Будто ты смотришь такое каждый день.       Он саркастично поднимает одну бровь. — Я видел вещи похуже. Суммарно мы накрыли полсотни домов, и я присутствовал на каждом рейде.       Это объясняет, почему он такой быстрый и мускулистый, умеет охотиться и драться с кастетом.       — Почему? Разве у Томаса недостаточно наемников? — Я прячу свой вопрос в рукаве, вытирая рот от влаги. Это абсолютно не мое дело, но дикий интерес говорит сам за себя.       — Мне нравится быть причастным, но выносить пиздеж Томаса по поводу моего участия в заданиях бывает труднее, чем обезвреживать дом. Он любит молоть языком без повода, и мне искренне жаль твою хентай-подругу.       — Стоп. Что ты сказал?       Мне хочется сказать еще что-то, защитить честь Натали и отвесить искрометную шутку, но мое зрение резко ослепляет вспышка яркого белого света. Слышится треск гравия под автомобильными колесами, грохот мотора и запах приближающийся смерти.       Фред хватает меня за плечо, накидывая капюшон моего худи мне на голову.       — Выключи свет где сможешь, а я соберу диски. И, пожалуйста, делай то, что я говорю, а не наоборот. — Где-то между ускоряющимся временем и адреналиновой вспышкой он успевает прильнуть к моим губам. — Я люблю тебя, и мне плевать, что ты на счет этого думаешь.       Черт возьми, я обязательно над этим подумаю. Много раз, много сотен тысяч раз. Я буду об этом думать теперь всегда, но сначала нам нужно выбраться из этого дома живыми.       По памяти я перемещаюсь по комнатам и выключаю свет везде, куда достают мои руки. Мой слух, обостренный до предела, ловит звон ключей и чужие попытки открыть двери. Я немного подпортила замок проволокой от елочной игрушки, жаль, что не полностью.       Фред достает последний диск из лотка и бросает его в рюкзак, в то время как внезапные гости нещадно выламывают дверь. Куда делся телохранитель? Разве он не должен стоять на страже таких случаев? Я вскрикиваю от громкого звука и даже не замечаю, как он оттаскивает меня в глубину коридора, подальше от гостиной.        Дверь срывается с петель, но мы уходим слишком далеко, чтобы видеть наших потенциальных убийц. Как можно было провести в этом доме так много времени? Нужно было хватать диски и бежать, что есть мочи.       Дверь на задний дворик кажется спасением, но и та резко распахивается, а на пороге появляется тень амбала с чем-то блестящим в руке. Фред тянет мою руку вправо, и мы скрываемся в тени маленькой комнатушки.       Шаги амбала звучат как гонг, с каждым ударом все громче и громче. Я прижимаюсь лопатками к стене жмурюсь, выравнивая свое дыхание. Одна часть меня верит, что мы спасемся, а вторая благодарит всех близких за короткую, но не зря прожитую жизнь.       — Смотри на меня, Клара, — одними губами шепчет Фред, находясь рядом в считанных сантиметрах. — Не бойся, я рядом.       Я распахиваю глаза и встречаюсь с его ледяными бездонными океанами, остужая свой разгоряченный, воспаленный опасностью разум. Мне удается выдохнуть, лишь когда я слышу абсолютную тишину за дверью и размеренное дыхание у меня над ухом.       На удивление, Фред не паникует, наоборот, он действует быстро и ловко. Он отправляет кому-то геолокацию, анализирует обстановку, будто все происходящее — это реалистичная видеоигра. Чертов гений.       Когда мои глаза привыкают к темноте, я делаю несколько неуверенных шагов по мягкому ковру. Колени дрожат, а сердце болит, но это не мешает мне думать. Думать. Думать.       Мягкая тень колышется где-то справа, открывая полоску лунного света. Фредрик случайно задевает плечом плотную занавеску. Точно, окно. Без задней мысли я забираюсь на подоконник с коленями и поднимаю форточку вверх. Свежий воздух обдает мои красные щеки прохладой, а лесной запах ощущается, как спасение.       Мои ноги мягко приземляются на траву. Возможно, я счесала задницей свои любимые шорты, но об этом я подумаю позже. Рюкзак с дисками падает мне в руки, а следом за ним из комнаты выбирается Фред. На его лице сияет улыбка, на моем тоже.       Однако наше ликование прерывает серия громких выстрелов из глубины дома. Мое подсознание просит меня бежать вглубь леса и не оборачиваться, но Фредрик не желает уходить, выглядывая куда-то вдаль.       — В чем дело? Бежим, они еще там! — Я принимаю попытки потянуть его за руку, но он врос в землю, как скала.       — Детка, я хочу, чтобы ты увидела кое-что крутое.       — Черт возьми, что?       Из тела улетают остатки духа, когда я вижу обещанное «кое-что». Черный внедорожник, оставленный амбалами у крыльца, мигом возгорается. Это не язычок пламени, захвативший капот или колесо, это чертова огненная бомба, съедающая металл заживо.       Ноги сами ведут меня ближе к пеклу, туда, где безразличие берет свое начало. Среди пламенного завеса с громким треском падает черепица, но я не слышу ровным счетом ничего.       Ничего не слышу и ничего не чувствую. Ни тревоги, ни страха, ни паники, сжирающей меня заживо. Все вокруг спокойно, огонь мягкий, теплый и обволакивающий, как объятия любимого человека, как успокаивающее прикосновение родной матери.       Вытягивая ладонь, я ловлю падающий с неба горящий кусочек деревяшки. Пламя быстро превращается в черный пепел, обжигающий пальцы. Мне больно, но я не стряхиваю руку, потому что я начинаю вспоминать.       Встав на табуретку, я поднялась на трясущиеся носочки и просунула веточку в дверную щелку, сбрасывая крючок с внешней стороны нашей комнаты. Мой животик был пустой уже несколько дней. Я заставляла себя не думать о голоде и учила сестру глотать больше слюны вместо воды. Когда голод становился невыносимым, я кусала кожу на руке, представляя, что это хлеб, но это оставляло царапины, одна из которых не заживала очень долго. Вкус крови мне не нравился, мне было больно.       Дверь противно скрипнула, и я задержала дыхание, выглядывая в коридор. Следы грязи на половицах виднелись свежие, значит мама и папа могут быть где-то поблизости. Я успею. Мне нужна лишь минута.       Несколько маленьких пятилетних бесшумных шагов, и я добралась до кухни. Обычно остатки еды всегда лежали на подоконнике или около раковины, но тем днем я сразу заприметила дощечку с хлебом на столе. Тогда я еще не знала, что заплесневелый хлеб есть нельзя, поэтому радостно схватила первое, что попалось под руку. Я не помню вкуса, запаха и цвета, я лишь помню, что была невероятно счастлива, добыв нам с сестрой еды.       Припрятав несколько кусочков в кармашек платья, я решила пододвинуть всю дощечку к себе, чтобы взять побольше. Внезапно на мои босые ноги рассыпалась белая пыль, а хрустальная тарелочка, об которую папа тушил сигареты, разбилась на сотню мелких осколков.       Я присела, зажмурившись. Если никто не кричал и не бежал с громким топотом, это значило, что я успею спрятать себя и сестру и взять еще что-то. Набрав полные руки хлеба, я увидела, что на коврике растет черная дырка от пылающего окурка. Позже я узнаю, что сигареты имеют запах, а курят, оказывается, не все взрослые в этом мире, но пятилетняя я выронила хлебушек и потянулась за огоньком.       Окурок грел руку, спускаясь ниже и ниже к ногтям. Я с придыханием ждала, когда он превратиться в большой дым, но когда мои ручки заболели, я выронила его на ковер, засовывая опаленные пальцы в рот.       Огонь вмиг стал большим, поглощая пол сантиметр за сантиметром, наступая на мои босые ножки. Спрятавшись под столом, я закричала, что есть силы. Нас наказывали за плач и истерики, но мой рев не был похож ни на что. Никто не желал нашего появления на свет, но я кричала, чтобы спастись, будто знала, что еще пригожусь этому миру.       Вдруг мне стало тяжело дышать, голова закружилась, а глаза начали болеть от яркого огня повсюду. Я свернулась калачиком ближе к стене, накрывая голову ручками. Это была самая ужасная ночь в моей жизни, когда я чудом осталась невредимой, а на следующее утро нас забрала опека.       — Клара! — Фредрик дергает меня за руку, оттаскивая от огненной завесы. Его руки накрывают мот щеки, заставляя посмотреть ему в глаза. — Скажи мне, что с тобой все в порядке.       — Все в порядке, в порядке, — успокаиваю я, делая свой голос ровным, будто ничего не произошло.       — Хорошо, но когда я в следующий раз буду звать тебя по имени, — гремит он, выглядя при этом абсолютно восхитительным, — будь добра, отзывайся.       Немая, я уверенно киваю. Он кивает в ответ.       — А теперь, бежим отсюда.       Мне не нужно объяснять дважды. Взявшись за руки, мы удираем прочь от дома в глубину леса, не оборачиваясь. Фред гребаный атлет, он бежит, как Бог, но и я не отстаю. Вокруг нас кромешная темнота, лишь благодаря слабому лунному свету и сплетению наших пальцев мы ориентируемся среди густых деревьев.       Недалеко виднеются уличные фонари. Это значит, что дорога, где лежит скучающий серебристый байк, уже близко. Наш шаг замедляется, мы тяжело дышим в унисон, восхищенно пялясь друг на друга.       — Мне понравилось, мы можем делать это чаще? — Я опираюсь на колени, смахивая пот и сажу со лба.       — Спасаться от смерти? Да сколько угодно.       Фред вручает мне шлем и один наушник по старинке, я беру их дрожащими руками.       — Ты хорошо бегаешь, — подмечает он, помогая мне забраться на байк. — Не хочешь выходить со мной на пробежки по вечерам?       Я хихикаю, прикрывая рот в шлеме. — У нас с кардио абьюзивные отношения, поэтому я предпочитаю шпионаж.       Усаживаясь передо мной на байк, Фред качает головой и ворчит что-то про «Ох, эта женщина», а в следующее мгновение в дерево, около которого стоял байк, прилетает пуля.        — Так уж и быть, нам прийдется немного погонять, — с энтузиазмом говорит он, пожимая плечами. — Держись крепко, детка, я буду гнать под двести.       Зажмуривая глаза, я прижимаюсь к нему всем телом. Я ожидаю, что мою грудь начнет распирать паника, что я буду чувствовать свое сердцебиение где-то в горле, но этого не происходит. Лишь легкое волнение, смешанное с адреналином от дикой скорости.       Неужели все закончилось? Я в порядке? Моя жизнь в порядке?       Мелодия входящего вызова перебивает звучание ритмичной музыки и мой мыслительный поток.       — Томас, только быстро и без лишнего пиздежа. Я не один, — выпаливает Фред, перекрикивая ветер.       — Клара, ты знаешь, что он есть пиццу с картошкой? — звучит насмешливый голос. Я фыркаю от смеха. — Подумай дважды перед тем, как говорить ему «да». Он полнейший фрик.       Я ободряюще хлопаю Фреда по груди, показывая тем самым, что я на его стороне. — Спасибо, Томас, буду иметь в виду.       Фред испускает тяжелый вздох. — Ты хочешь услышать слова благодарности или варианты того, как я планирую надрать тебе зад?       Томас смеется, как злая гиена. — Я просто хочу знать, стоил ли поджог дома моих усилий? Это большая плата за пригласительные билеты, знаешь ли?       — Можно было обойтись без этого, — отрезает Фред.       — Можно, но я люблю, когда все горит, блестит и плавится, как новогодняя елка, — мечтательно перечисляет Том. — Клара, мне искренне жаль, если мы тебя напугали. Тебе стоит уяснить, что наши методы противостояния немного отличаются от традиционного «бей первым», поэтому телохранитель сначала совершил поджог транспортного средства, а после расчистил дом.       — Я, блять, не испугалась. Ни капельки, — оправдываюсь я, выдавая свою ложь с потрохами.       Фред слегка сбавляет скорость, успокаивающе поглаживая мое голое колено. Мне нравится общаться с ним прикосновениями, даже если это заставляет мои внутренности трепетать от возбуждения.       — Мы нашли кое-что, — жестким тоном заявляет Фред, — и нам нужно разобраться с этим дерьмом как можно быстрее.