Проект «Феникс»

      Мужчина в белом халате размеренным шагом двигался по палате, держа в руках планшет и словно не замечая царивший вокруг холод. Обмотанные трубками тела не подавали признаков жизни: веки не шевелились, грудные клетки замерли в одном положении. На лица всех без исключения пациентов были надеты кислородные маски, к венам на руках тянулись длинные трубки. Мониторы возле каждой койки транслировали активность мозга. Все показатели были примерно одинаковыми.       — Ничего не понимаю, — мужчина обратился к следующей за ним по пятам девушке в таком же белом халате, — вы увеличивали дозу?       — Как вы и просили, — посиневшими губами отозвалась ассистентка.       — И ничего не изменилось?       — Ничего не изменилось.       Мужчина остановился возле одной из кроватей и уставился на пациента.       — Давно он у нас? — спросил, прекрасно зная ответ. Давно. Они все тут давно.       — Чуть больше года, — отрапортовала помощница.       — Сколько ему лет?       — Двадцать, сэр. И он самый молодой из них.       Он знал, на что она намекает. Эксперимент зашёл в тупик из-за возраста подопытных. Они все слишком старые.       — Такими темпами проект закроют, — самому себе сказал врач. — Комиссии нужны результаты, а результатов нет. Расчёты производились для другой возрастной категории.       — Да кто ж нам даст детей? — шмыгнула покрасневшим носом ассистентка. — Мы этих-то с трудом уговорили.       Уговорили. Пообещали исцеление, которого не могли гарантировать. Опыты на крысах оказались успешными, и потерявшие всякую надежду взрослые, не глядя, подписали договора на продолжение исследования. С детьми всё сложнее. С детьми всегда сложно. Они боятся уколов и сами ничего не решают.       — Сколько у нас сейчас пациентов?       — Шестнадцать. Вчера умер Оливер.       — Мир его праху, — доктор перекрестился. Он не верил в бога. Бог и наука как-то плохо сочетались у него в голове. Но мира праху несчастного Оливера он всё же желал.       — Они не выдерживают нагрузки, — заметила ассистентка.       — Сам знаю, — сквозь зубы процедил врач. — Детский разум более гибок. Нам нужны дети.       — Больные дети? — уточнила женщина. — Как эти взрослые?       Доктор скользнул взглядом по палате. Всех пациентов объединял общий диагноз — они были парализованы ниже шеи.       — Не обязательно, — протянул он, уткнувшись носом в планшет.       — Но как?.. — растерялась ассистентка. — Цель эксперимента…       — Я знаю цель моего же эксперимента! — рявкнул врач.       — Не нужно на меня кричать.       — Я и не кричал. Ты хотя бы раз слышала, чтобы я кричал?       — Вы всё ещё на меня кричите.       — Да не кричу я на тебя! Нас могут закрыть, если мы не предоставим результаты. А мы не можем предоставить результаты, пока опыты приходится проводить на этом, — он неопределённо махнул рукой.       — Так потому что нам нужны дети.       — Я же только что так и сказал.       — Больные дети.       — Не обязательно, — доктор шумно выдохнул, мечтая придушить собеседницу. — Они могут быть здоровыми.       — Но цель проекта…       — Ты дослушаешь до конца? — очки запотели от гнева. Волосы под колпаком зачесались. Доктор тряхнул планшетом. — Помнишь опыты с крысами?       — Это были мыши.       — Да мне плевать! Крысы, мыши, хоть белки — суть одна и та же. Они же не были парализованы в начале лечения, так?       — Так… — ассистентка заметно насторожилась, а потом её лицо вытянулось от ужаса. — Вы хотите покалечить детей?!       — Я хочу двигать вперёд науку! Медицину! Если получится найти уже больных подопытных — отлично. Нет — сделаем сами.       — Это незаконно.       — То, что мы делаем, и так незаконно. Ты разбираешься в химии? Наша формула — термоядерный коктейль, который ни одна фармкомпания даже рассматривать бы не стала.       — Но… это же дети… И где мы возьмём столько?       — Я что-нибудь придумаю, — доктор размашистым шагом двинулся прочь из палаты.       — А с этими что делать? — ему в спину крикнула ассистентка.       — Увеличь дозу, — небрежно бросил врач.       — Снова? Но сердца…       — Плевал я на их сердца. Цель нашего исследования — мозг.

***

      Йонуц Бэсеску любил свою работу. Его не заботили ни косые взгляды коллег, ни угрозы спонсоров, ни многочисленные провалы. Самого себя он мысленно называл идейным, и он таким и был до определённого момента. Пока идея не ворвалась к нему в дом и не заявила, что непременно его прикончит.       Идею звали Глория Стефани Клетчер. Ей было двадцать восемь лет, она была выше всех, кого он когда-либо знал, и она прилетела в Брашов — цитата «чтобы намотать его внутренности себе на кулак».       Поразительная женщина! Йонуц смотрел на неё, как на чудо. Чудом она и была. Такое загорелое, худощавое и чертовски агрессивное чудо. Бэсеску нарезал круги вокруг неё и разглядывал с любопытством туриста, попавшего на занимательную выставку. Глорию это явно раздражало, но лаборанту было всё равно — учёный внутри него оказался сильнее человека, боящегося за свою жизнь.       — Сними очки, — попросил Йонуц, когда она уселась в ротанговое кресло и закинула ногу на ногу. — Хочу сам посмотреть.       Клетчер и не подумала подчиняться, молча достав сигареты. Изящно чиркнула зажигалкой, после чего по комнате разлился запах фруктового дыма.       Бэсеску не курил и курящих людей откровенно недолюбливал, но ей было можно. Сошедшим со страниц отчётов чудесам вообще много чего можно. Даже курить отвратительные сигареты с запахом фруктов.       Йонуц с детским восторгом хлопнул в ладоши. Из всех замешанных в проектах исследователей Глория выбрала именно его. Хоть кто-то сумел оценить его вклад настолько, что захотел убить. Восхитительное чувство! От гордости у него тряслись руки. Голова чесалась от нетерпения. У него было столько вопросов, и Бэсеску собирался озвучить их все.       — Как ты сюда попала?       — На самолёте.       — Откуда у тебя документы?       — Друг помог.       — Друг… — Йонуц пожевал губу, смакуя слово. У него никогда не было друзей, кроме химических формул и уравнений. — У таких, как ты, не может быть друзей.       — У каких таких? — уголки её губ слегка приподнялись и тут же опустились. — У проклятых?       — Что ты?! — от возмущения лаборант всплеснул руками. — Вы же настоящее чудо! Прорыв!       — И много нас таких?       — В том-то и дело! Я не знаю! Исследования шли параллельно в нескольких странах. Учёные не любят делиться данными. Боятся, что кто-то украдёт идею, доработает и опубликует раньше них, — Йонуц осёкся и быстро исправил самого себя: — Нет, наше сообщество не придаёт огласке никакие результаты, даже положительные, но паранойи всё равно не меньше.       — Но обо мне ты знал.       — О тебе знал, — признал Бэсеску. — Нашёл в архивах своего деда. Не спрашивай про него.       — Я и не спрашивала.       — Сними очки, — ещё раз попробовал Йонуц.       — Это твоё предсмертное желание?       — Разве не поразительно? Как далеко продвинулись мои коллеги! Ты тут, настоящая. Я должен это увидеть.       Глория запустила в него зажигалкой. Йонуц вскрикнул и приложил ладонь к пострадавшему лбу.       — А где твой брат? — лаборант завертел головой, словно её брат мог материализоваться из воздуха.       — Об этом я тебя хотела спросить.       — Но откуда я могу знать? Мне не дают всей информации.       — Ты уже говорил.       — Когда?       — Только что.       — Да, да, — Йонуц вытащил платок из нагрудного кармана и вытер со лба капельки крови. — Конечно, говорил.       — Расскажи про Теорию потока, — требовательно произнесла Глория. — Про неё-то тебе известно?       Лаборант задумчиво пожевал губу. Он мог бы поиграть в героя боевика и, скрестив руки на груди, заорать, что она может делать с ним что угодно, но он ни за что не станет рассказывать правду.       Да кого он обманывает? Недавно он переставлял шкаф, потому что тот загораживал ему солнечный свет в кабинете, потянул мышцу и готов был ползать в ногах врачей, лишь бы они избавили его от боли.       — Теория потока, — протянул Йонуц, собираясь с мыслями, — это наш проект. В медицинской практике встречается особое явление, которое называется синдромом запертого человека. Это состояние может быть вызвано черепно-мозговыми травмами, инсультами, неврологическими и онкологическими заболеваниями. К примеру, при аневризме базилярной артерии поражаются нервы, ответственные за произвольные движения, кроме тех, которые отвечают за вертикальные движения глаз. Синдром может возникнуть и при развитии нейродегенеративных заболеваний — таких как спинальная мышечная атрофия или боковой амиотрофический склероз, при котором прогрессирующему поражению моторных нейронов сопутствуют паралич четырех конечностей и атрофия мышц.       — Ты тянешь время? — догадалась Глория.       — Я учёный, милочка, — разозлился Бесеску, — я не могу вот так взять и…       — Ты лаборант, — перебила Клетчер.       — Официально — да.       — А неофициально?       — Тоже лаборант, — вынужденно признал Йонуц. — Да не в этом дело! Мне было всё равно, как называется моя должность, — он помолчал, успокаивая уязвлённую гордость большого учёного. — Официально, — выдохнул он, — о проблеме парализованных людей начали говорить в 1966 году, а до этого времени их считали «овощами», обречёнными на мучительное, но короткое существование и смерть от удушья или застревания пищи в дыхательных путях.       — А неофициально? — кажется, разговор ходил по кругу.       — На пять лет раньше, когда в семье одного очень богатого промышленного магната произошло очень трагичное происшествие — его восьмилетний сын заблудился в лесу, где его укусила змея. Мальчика спасли, но тот остался парализован ниже шеи.       — Какая жалость, — Глория достала ещё одну сигарету и кивком попросила собеседника вернуть ей зажигалку. — Родители, наверное, были безутешны.       — Само собой! Вот только от обычных безутешных родителей их отличало состояние в пару миллиардов долларов, которым те готовы были поделиться с любым исследовательским институтом. Однако мировое научное сообщество отказалось. Никто не захотел рисковать репутацией. Жалкие трусы!       — Тогда появилась Теория потока?       — Можно и так сказать. У моего прадеда уже была формула, которую никто не желал рассматривать из-за пугающего состава. Ему даже угрожали тюрьмой, если рискнёт испытывать это на людях.       — Мальчика спасли?       — Ещё как! — Йонуц даже вскочил с места, хлопнув в ладоши. — Через полгода он уже ходил на костылях!       — И почему тогда никто это не опубликовал? Даже если исследования были незаконными, результат должен был всё окупить.       Лаборант заметно поник и опустился обратно в кресло.       — Потому что с пациентом стали происходить странные вещи. Тогда они казались странными.       — Например? — количеством ехидства в голосе Глории можно было накормить небольшую африканскую страну.       — Рядом с ним люди теряли воспоминания. Сиделка описывала это так: «Я принесла ему утром травяной отвар, поставила на стол и вышла, а потом принесла его снова через полчаса. За сутки я семнадцать раз приносила ему этот отвар, пока на столе не кончилось место».       — У тетки началась преждевременная деменция?       — Не только у неё. Дворецкий принимал душ не меньше десяти раз в день, а мать мальчика однажды забыла, что у неё вообще есть сын.       — И что же это означало?       — Как выяснилось позже, препарат, который испытывали на ребёнке, повлиял на его височную долю, больше всего пострадавшую во время болезни и ответственную за воспоминания. Повлиял весьма неожиданным образом: память самого мальчика не пострадала, зато он начал манипулировать памятью окружающих.       — Что с ним стало?       — Закончилось всё весьма плачевно — смертью.       — Чьей?       — А сами как думаете? Конечно, смертью пациента. Препарат был малоизучен, после ремиссии наступил кризис — ребёнок впал в кому и уже из неё не вышел.       — Но вас это не остановило? Кто продолжил финансирование?       — В процессе работы исследованием заинтересовались другие спонсоры. Проект рос стремительно, и в какой-то момент решено было разделить его на пять частей. Из соображений безопасности центры были отстроены в разных странах. И вот насколько мы все вместе продвинулись — ты тут, двигаешь руками и ногами, живое доказательство невероятного прорыва!       — Где вы брали подопытных?       Йонуц покраснел и увёл глаза в сторону.       — Ты Василиск, — он потеребил рукав пиджака, — у тебя было повреждение затылочной доли, отвечающей за зрение, в результате чего препарат повлиял на глаза.       — Я в курсе, — Глория поджала губы, сделав вид, что не заметила, как собеседник ушёл от прямого ответа. Она бросила сигарету на пол и растоптала её ботинком. — Двадцать лет назад моя семья попала в аварию. Отец не справился с управлением, и машину унесло в кювет. Нас с Томасом доставили в больницу, а родителей — прямиком в морг.       — Трагедии случаются…       — А потом, — продолжила Клетчер, — я очнулась в палате, обтянутая ремнями и трубками. Я не могла пошевелиться. Всё, что мне было доступно — мечты о том, чтобы отправиться к маме с папой.       — Но тебе повезло, — расплылся в улыбке Йонуц. — К тебе вернулась подвижность и…       — Двадцать лет! — она с силой хлопнула по столу. — Меня держали в том здании. Брали анализы, лезли в глаза, словно искали там нефтяные месторождения. Не давали видеться с братом.       — Мне жаль.       — Лжёшь! Сколько таких же было в твоём центре?!       — Трое, — Бэсеску задумался, после чего его плечи опустились. — Четверо, если я прав.       — Как это понимать?       — Ты не первый проект, сбежавший из-под наблюдения. Однако все уверены, что тот мальчик мёртв, но у меня есть причины полагать, что это невозможно.       — Объясни.       — Феникс — исследование, которое могло затмить все остальные проекты. Без обид. Мальчик поступил к моему деду в возрасте шести лет. Полный паралич с окончательной утратой движения. Разрыв с телом оказывает влияние на пространственное мышление. Человеческое «я» — это не только индивидуальное тело, с которым работает медицина. Это ещё и вся история социальных взаимодействий, в которую это тело вплетается, и где оно обретает смысл. Значит, человеческая самость простирается шире, чем биологические границы тела, и осуществляется во взаимодействиях с другими.       — Выход за границы собственного тела? Куда?       — В другое тело, — припечатал Йонуц. — Понимаешь теперь, насколько важен проект «Феникс»? Это же гипотетическое бессмертие!       — Для самого Феникса, — не согласилась Глория, — а для тех, в кого он вселяется?       — Можно брать тела преступников или тех, кто добровольно готов расстаться с жизнью.       — То есть перемещения направленные? — уточнила Клетчер.       — Не совсем. Пока. Но я провёл один эксперимент. Мы запустили фильм, снятый искусственным интеллектом, который должен был вложить в сознания людей своего рода код, призыв к Фениксу.       — Люди об этом знали?       — Ты что?! Нет, конечно. Из всех желающих посмотреть фильм я выбрал сотню подопытных, чья жизнь казалась наиболее… кхм, тоскливой? Тех, кому будет не жалко с ней проститься.       Глория огляделась, ища, что бы ещё такое в него кинуть. Лаборант говорил о человеческих жизнях так, словно речь шла про какой-то мусор. Свернуть бы ему шею прямо сейчас, однако у неё ещё остались вопросы.       — И как прошло?       — Пока не знаю, я же ещё не нашёл Феникса.       — Ты уверен, что он существует?       — Не может не существовать, — воодушевился Бэсеску. — Но ты права: доказательств у меня нет.       — Ты говорил, что мальчик сбежал из центра.       — Я не совсем так сказал. Он умер.       — Что?       — Долгая история. Однако можешь мне поверить: я изучил от и до все материалы того дела.       — Даже не сомневаюсь.       — Мне никто не верил. Зрение, память, голос — это всё можно объяснить, изучить и описать. Но как обосновать переселение души? Пока испытуемый жив — получить данные невозможно, а когда уже мёртв…       — Тоже невозможно? — подсказала Глория.       — Но я, кажется, нашёл его, — глаза Йонуца загорелись фанатичным блеском. Они и раньше им горели, но сейчас стали совсем безумными. — И больше уже не потеряю. В первый раз Феникс сумел сбежать, потому что попал в случайное тело, однако сейчас у него есть сто подходящих доноров, к которым его будет тянуть сильнее всего. Нужно только присматривать за ними всеми, после того, как умрёт Франклин Вуд.       — Ты так уверен в том, что это он? Или ради эксперимента готов убить ни в чём не повинного человека? Ах, да… Когда это тебя останавливало?       — Конечно же, я всё проверю, — обиделся учёный. — Я же не псих.       У меня есть миллион аргументов против этого высказывания.       — А как его потом убить? — спросила Глория, наклонившись вперёд и поправив дужку очков. — У тебя есть запасной план? Если ваше творение восстанет против вас, бессмертие — довольно серьёзный козырь.       — Полагаю… — Йонуц задумался, после чего одёрнул самого себя: — Да зачем его убивать?! Его надо изучить! Понять, что отличало его от других подопытных.       Клетчер была с этим не согласна. От Феникса требовалось избавиться, иначе эксперимент никогда не закончится. А ещё ей не нравился ни этот человек, ни его затасканный до дыр пиджак, ни отвратительные теории.       Глория сняла очки и посмотрела прямо в глаза учёного.       — Это ничего не изменит, — Йонуц покачал головой, рассматривая неестественно яркую зелёную радужку. — Мою теорию докажет кто-то другой.       Бэсеску почувствовал покалывание в левой руке и машинально схватился за сердце. Глория на миг усомнилась в своём решении. В тот момент, когда их взгляды встретились, она поняла, что Йонуцу всё равно. Он знал, что с ним сделает её взгляд, но ему слишком остро хотелось его увидеть. Фанатик, как и все они.       А ещё она поняла, что весь разговор — от начала до конца — был спектаклем. Плохо срежиссированным и также отвратительно исполненным.       — Знаешь, что отличало Феникса от других? — ядовито прошептала Клетчер, наблюдая за искривившимся в предсмертных муках ртом учёного. — Возможно, он просто паразит, который чертовски сильно хотел жить.

***

      Франклин Вуд хотел умереть.       Раз и навсегда, чтобы не оказываться в подобных ситуациях. Он мог многое перенести, но очнуться на сцене какого-то стриптиз-клуба, вниз головой и в обнимку с шестом, оказалось выше его сил. Ещё и шест-засранец, не захотел держать его, когда он разжал пальцы и не очень изящно кубарем полетел на пол. Из зала понеслись свист и аплодисменты. Если для этих ублюдков рассеченный до крови лоб — часть представления, то да, он отлично справился с шоу-программой.       Франк не без труда поднялся на ноги. Ноги тут же поехали в стороны — каблуки были высотой со строительный кран. Вуд сел на кривой шпагат, едва не сломав себе позвоночник. Свист стал громче и теперь откровенно его выбешивал. Франклин трясущимися руками скинул с себя самые отвратительные туфли в мире, швырнул их в сторону и босиком бросился прочь.       За шторой, которая притворялась кулисами, путь ему преградил какой-то низкий, визгливый человек, явно намекающий на то, что уходить ему пока рано. Франк зарядил ему прямой удар в скулу и продолжил движение.        Очень некстати Вуд вспомнил, как однажды в школе прыщавый одноклассник похлопал его по плечу, подмигнул и заявил, что любой уважающий себя мужчина должен хотя бы раз посетить стриптиз-клуб. Чертыхаясь и рассматривая заведение подобного формата изнутри, Франклин думал о том, что подмигивающий одноклассник говорил про уважающих себя людей и не понимал, как это относится к нему.       Груди били по животу. Франк опустил голову, чтобы посмотреть, что такое к ним прицепили. А нет, всё в порядке. Он просто довольно специфичная стриптизёрша, с сильно обвисшими сиськами. К слову, сиськи эти ничем не прикрывались. За свой довольно приличный опыт переселений, Вуд успел прийти к выводу, что хуже всего будет, если он внезапно очнётся пилотом самолёта, отвечающим за жизнь пассажиров, однако собственная жизнь подкинула ему ещё вариантов.       Вот, например, бегство по коридорам клуба в поисках выхода и чего-то из одежды — отличный конкурент пилотированию.       Вместо выхода или гримёрки — если они вообще есть в подобных местах — Вуд попал в туалет, предположительно, для персонала. Зато получилось посмотреть в зеркало.              Да почему он весь в блёстках?! Неужели незнакомая блондинка думала, будто сияние настолько ослепит публику, что никто не заметит плачевного состояния её фигуры?       Кто-то вошёл за ним следом. Этот кто-то был одет чуть больше, чем он сам. На ней хотя бы был лифчик, способный прикрыть разве что его самооценку.       Девушка уже сложила накачанные губы трубочкой, чтобы о чём-то спросить, как Франк посмотрел на неё диким взглядом и заорал что-то неразборчивое. Незнакомка втянула голову в плечи и указала на дверь, после чего предложила идти прямо и направо.       Вуд понял, что во время пламенной речи успел спросить, где его вещи. Вуд надеялся, что коллега вместо раздевалки отправила его прямиком к обрыву.       Представление, судя по звукам, продолжалось. На выходе он перекинулся парой слов с охранником. Мужчина в результате краткой беседы приобрёл разбитую губу и ценный жизненный опыт. Франклин сломал ноготь, но потом понял, что он всё равно был накладным.       На улицы ночного города Франк выбежал в кроссовках, джинсах и толстовке. Вещи были найдены в раздевалке. Вещи явно не принадлежали телу, в котором он оказался, но Вуд решил, что своим фееричным падением на сцене заработал на новые шмотки.       Франк выбежал на улицы ночного города не в своём теле и не в своей одежде. К такому он, в целом, уже привык. Однако судьба посчитала, что нельзя быть готовым ко всему, и одарила его новым подарком.       Город тоже был не его.