Проект «Феникс»

      В его сон ворвался запах. Мальчик уже знал этот запах — так пахло лекарство.       Он попробовал открыть глаза, но веки оказались непомерно тяжёлыми, поэтому никак не получалось понять: проснулся ли он на самом деле или всё ещё продолжает спать. Ему казалось, что он всё время куда-то проваливается, в животе что-то урчало, а потом его швыряло на поверхность и отбрасывало назад. Вверх — вниз, вверх — вниз. Снова и снова. Как на качелях, только перед глазами сплошная тьма. Ни капли весёлого.       Голова болела, но страшнее было то, что кроме этой головы будто ничего больше не было. Ни рук, ни ног. Одна голова, не перестающая гудеть.       Запах становился всё ближе. Дезинфицирующего средства, больницы и безысходности. Мальчик привык к больницам — он много их сменил, но безысходность ощутил только в этой.       — Ты должен остановиться, — умолял чей-то взволнованный голос. — Мы едва успели. Нам крупно повезло, что он выжил.       Крупно повезло. Это он уже слышал. Только тогда на фоне ещё плакала мама и что-то неразборчиво бормотал отец. А ему было всё равно — он не мог понять, насколько крупно ему повезло. Мальчик помнил только, как прыгал с разбега в воду, размахивая руками, а потом стало трудно дышать и всё померкло.       С тех пор он путешествует из одной больницы в другую, но раньше у него получалось открывать глаза. Почему же теперь не получается?       — Ты преувеличиваешь, — отрезал мужской голос. — Показатели едва превышают норму.       — Он умирает.       — А как иначе? У него дыра в черепе.       — Нас точно посадят.       Голоса не становились тише. Возможно, они не подозревали, что он их слышит. Мальчик хотел, чтобы незнакомые люди покинули палату, чтобы перестали говорить так громко. А ещё он хотел к маме.       — Успокойся. Всё под контролем.       Послышался хлопок двери, за которым сразу последовал шум шагов. Мальчик не знал, происходит это в тот же самый день или же успел наступить новый. Вращение то усиливалось, то замедлялось, лишая возможности нормально оценивать промежутки времени.       Посетителей было двое: один шёл тяжело и размашисто, а второй мелко семенил рядом, скрипя подошвами резиновых тапочек.       — Он живой вообще? — поинтересовался звонкий детский голос.       — Конечно, живой, — отозвался тот, кто с самого начала был в палате и успокаивал женщину. — Сердце бьётся. Можешь коснуться, если хочешь.       — Нет.       Мальчик, ничего не видя, понял, что незнакомый ребёнок помотал головой. Он не хотел к нему притрагиваться, но повисшее в воздухе любопытство ощущалось почти физически.       — Ему больно? — снова спросил самый маленький посетитель.       — Нет, милый, ему не больно, — сказал тот, что пришёл вместе с мальчиком. — Но ему очень грустно. Он скучает по маме с папой и часто плачет.       Но это же неправда. Мальчик не помнил, когда в последний раз плакал. В голове всё такое туманное и расплывчатое, что у него не получается расстраиваться.       — Мне помочь ему? — детский голос усилился. — Сыграть в путешествие во времени?       Почему-то стало страшно. Пациент догадался, что незнакомый ребёнок подошёл к изголовью его кровати. Мальчик не хотел играть ни в какие путешествия во времени. Он хотел спать.       Зачем его заставляют играть, когда он такой сонный и вялый?       — Да, ты бы очень сильно ему помог, — по голосу женщины было ясно: она лжёт.       — Помнишь, как мы с тобой учили? — спросил тот, что привёл ребёнка. — Воспоминания — это наше прошлое. Меняя воспоминания, мы перезаписываем прошлое. Всё неприятное исчезает и остаётся только хорошее. Ты подаришь ему новую память, а следовательно, и новую жизнь.       Струя тёплого воздуха коснулась щеки. Мальчик весь внутренне сжался. Маленький посетитель наклонился почти вплотную к его лицу. Он чувствовал на себе изучающий взгляд, и от этого делалось не по себе.       Не надо.       Вымученный, напуганный стон остался адресован лишь самому себе. Губы не шевелились. Равнодушие к его судьбе, его желаниям, его просьбам щипцами сдавило голову со всех сторон. Он бы захныкал, если бы мог.       Что-то мягкое коснулось лба, и вся прежняя боль показалась сущим пустяком на фоне того, что с ним случилось дальше.       Перед внутренним взором замелькало всё, что у него отнимали: улыбающееся лицо матери; его пёс, склонивший голову набок и высунувший язык, в нетерпении наматывающий круги вокруг самого себя перед прогулкой; соседская девочка в синем платье в мелкий белый горошек и с огромным бантом, размером больше, чем вся голова. Всё это словно клещами тянули прямо из мозга и выбрасывали, как какой-то мусор.       У него не было другого выхода, кроме как попытаться расслабиться и не сопротивляться, чтобы хоть как-то уменьшить боль, однако сознание упрямо цеплялось за воспоминания, не желая расставаться с ними.       — Что-то не так, — с ужасом произнесла женщина. — Остановите, остановите это!       Повинуясь команде, всё остановилось. Стальная хватка ослабла, словно её и не было. Послышался звук удаляющихся шагов. Мальчик слышал всё тот же размашистый шаг взрослого и поскрипывание подошв резиновых тапочек ребёнка.       В голове стало пусто.       Он не мог ни шевельнуться, ни спросить, что с ним только что сделали.       Перед внутренним взором мелькнул один болезненный вопрос:       Кто я такой?

      ***

      — Доброе утро, Хенрик.       — Засунь это доброе утро себе в добрый вечер, мудак.              Обиделся, похоже. Франк и сам на себя обиделся. В камере было сыро и холодно. Да и запах подвальной плесени плохо сказывался на дружелюбии. Жёсткие пружины больно впивались в усыпанное мелкими синяками тело. Ублюдки усилили напор в душе, и теперь Вуд думал, что весь превратился в один большой синяк. Ещё полотенце, которым можно было вытереть разве что плечи, швырнули ему прямо в лицо. И Франклин мог списать это на обычную грубость, если бы швыряли его не пять раз подряд.       — Сам виноват, — заключённый перевернулся на, как ему казалось, менее пострадавший бок. — Нанял бы нормального адвоката, уже вышли бы под залог. А если бы ты ещё и самого себя не подставил — совсем классно было бы.       — Было бы классно, если бы ты не остановил меня там, на крыше. Это из-за тебя я в тюрьме.       Технически, Хенрик был прав, и это бесило Франка больше всего. Если бы он не попал в тело того мужика, если бы не сбежал после третьего своего пробуждения, с трудом удерживая в желудке подгоревший омлет, если бы не позволял руке в чёрной перчатке раз за разом себя убивать — ничего этого бы не было.       — У тебя есть семья? — осторожно спросил Вуд. Не то чтобы ему было смерть как интересно, но всё же следовало знать, ко встрече с кем нужно готовиться.       — Родители есть. Семьи нет.       — Это как?       — Сам как думаешь?       — Вы поссорились?       — Можно и так сказать. Мать ненавидит меня со всей ненавистью верующего человека, а отец просит никогда не приезжать к ним в гости, чтобы после меня им не пришлось до конца жизни опускать глаза перед соседями.       — За что они так?       — Ты тупеешь в процессе разговора?       — А-а-а-а-а, — понимающе протянул Франк, до которого с трудом, но всё же дошло. — Это потому, что ты с мужиком жил. К слову, давно ты с ним жил?       — Шесть лет.       — Довольно… приличный срок.       — А потом я взял пистолет и выстрелил ему в голову.       — Не говори ерунды. Ни в кого ты не стрелял. Тебе мозги промыли, чтобы скрыть чужое преступление.       — Почему ты так в этом уверен? Говоришь, словно лично присутствовал.       — У него были враги? — решил сойти со скользкой тропы Франк. — Или любовница? То есть любовник. Впрочем, нельзя исключать оба варианта.       — Не было у него никого! — вспыхнул Хенрик. — Ни врагов, ни любовниц.       — Не психуй, я просто прорабатываю все версии, раз уж копам впадлу это делать. Любовники — вечные генераторы проблем.       — Это ты — генератор проблем. У тебя что, был любовник?       — Был, — согласно кивнул Франк. — Не у меня — у жены моей. И проблемы потом у меня были, а не у неё, но всё же суть не меняется: когда есть любовник, проблемы неизбежны.       — Ты издеваешься? Сколько ещё раз мне повторить, что у Луки никого не было? Я бы знал.       — Ну да. Конечно.       — Ой, да пошёл ты к чёрту!       — Так диктуй же адрес своей мамаши!       — Да я тебя!..       Тело против воли прокатилось по койке и с грохотом рухнуло на пол. Франклин взвыл, прочувствовав удар от падения каждым мелким синяком. В отместку Вуд вскочил на четвереньки, разогнался и приложился лбом о бетонную стену. Нос хрустнул.       — Ах ты, сука! — завопил Хенрик, заваливаясь на спину.       Франк отвесил самому себе звонкую пощёчину.       По двери застучали.       — Тише там! Заткнулись, я сказал!       — Так тут никого больше нет, — гнусаво отозвался Вуд. Похоже, он разбил им с Хенриком нос.       — Отличный план, — противный голос в голове и не думал затыкаться, — вместо зоны отправимся в лечебницу.       — Тебе там самое место.       — Что сказал?!..       — И мне тоже, — на ощупь проверяя наличие перелома, выдохнул Франк.       Дверь открывалась со скрипом, единственная лампочка в камере затрещала и зажглась. Вуд мгновенно перегруппировался, дополз до кровати и зачем-то вцепился в привинченную к полу металлическую ножку.       Допрыгались. Сейчас точно получат дубинкой по рёбрам. Франклин посмотрел в строгое квадратное лицо вошедшего, зная заранее, что он ему скажет.       — Волонтир, на выход! — звякнув связкой ключей, пробасил мужик в синей форме.       Это оказалось неожиданным. Вуд сжался всем телом. Внезапно он понял, что у тюрем есть одно грандиозное преимущество — сюда довольно трудно пробраться всяким психопатам в чёрных перчатках, а свобода не может похвастать такими бонусами.       — Не пойду, — Франк для верности помотал головой, о чём быстро пожалел. В носу всё ещё стоял запах крови, и его тут же затошнило.       Охранник шагнул в камеру и протяжно выдохнул:       — Как же вы все меня заебали. То выпустите меня, то не выпускайте. Здесь тебе не курорт со свободным посещением.       — Но меня нельзя выпускать, — упрямо повторил Вуд. — Я же преступник. Опасный. Да я вообще дурак, могу что-то ещё натворить.       — Ну как натворишь — милости прошу обратно. А сейчас проваливай, пока цел, иначе вынесут частями. Обвинения сняты. Кыш отсюда.       Да не могут его просто взять и выгнать. Что они сделают? Сунут в руки коробку с вещами, заставят расписаться и пинками отправят за дверь?       Именно так они и сделали. Сунули в руки коробку с вещами и выставили за дверь. В реальности всё, разумеется, было намного дольше и существовали промежуточные формальности, однако Франку всё равно казалось, будто его взяли за шкирку и дали смачного пинка под зад.       — И что теперь, умник? — язвительно поинтересовался Хенрик.       — Пошли отметим освобождение на какой-нибудь крыше. Обещаю, больше не стану тебе мешать.       — Мы, к слову, километрах в восьми от города.       За сеткой забора удалось разглядеть машину. Синяя тойота — ровесница Франка — приветливо мигнула фарами, а потом для верности ещё и издала сигнал, больше похожий на утробный вопль умирающего бизона. Вуд тачку узнал и через плечо с тоской посмотрел на здание, которое отказалось признавать в нём преступника.

***

      — Ты не хотел бы сменить машину? — после того, как завестись получилось с четвертого раза, спросил Франклин.       — Нет, — отрезал сержант Санду, — нормальная у меня машина.        На этой фразе под капотом что-то хрустнуло — видимо, машине самой стало смешно и она подавилась бензином.       — Скажи честно, — не желал замолкать Вуд, — тебя в полицию взяли, потому что ты чей-то родственник?       Водитель резко вдавил педаль тормоза, в результате чего непристёгнутый пассажир добросовестно стукнулся лбом о приборную панель. Захотелось выть. Почему сегодня его регулярно бьют по голове? То, что первый раз он сам себя ударил, жертва насилия предпочёл опустить.       Тойота кашлянула и снова покатилась вперёд. Именно покатилась, потому что ездой такое можно было назвать с большой натяжкой.       — Да я же не это имел в виду! — простонал Франк, зажимая пальцами нос. — Дай салфетки.       — В бардачке.       Франклин открыл бардачок и нашёл салфетки. Обратно закрываться дверца не посчитала нужным, на что Эмил только заверил, что с ней такое случается постоянно и можно не обращать внимания.       — На сигнал ошибки тоже не обращать внимания? — Вуд покосился на спидометр, а потом решил пристегнуться.       — Будь так любезен.       — Так вот, я говорил о том, что у тебя связи в полиции, иначе как ты меня вытащил?       — Мне что, заняться больше нечем? — сержант Санду повернул к нему голову. — С тебя сняли обвинения. Мне передал это коллега из убойного, который вёл дело и знал, что я навещал тебя в тюрьме.       — Умоляю, следи за дорогой.       — Ехать куда?       Чёрт! Адрес Хенрика Вуд не запомнил, а заглянуть в паспорт не догадался. Коробка лежит в багажнике, или уже не лежит, а катится по дороге, потому что развалина вполне могла выплюнуть её из себя.       Внутренний голос молчал, не желая сотрудничать.       — Прямо пока езжай.       Как будто тут была ещё какая-то дорога.       — Так ты был знаком с Франком?       — Немного. Встречались несколько раз.       — И ты что-то знаешь о его смерти?       — Ты утверждал, что всё знаешь о его смерти, — скривился Вуд.       — У меня есть подозрения, что не всё, — невозмутимо отозвался Эмил. — Возможно, следствие действительно совершило ошибку.       — А как было бы здорово, если бы мы об этом вчера поговорили, — машинально прошёл руками по рёбрам Франк. — Никому не пришлось бы избивать меня в душе.       — Не понимаю, о чём ты, — невозмутимо отозвался Эмил. — Так откуда, говоришь, ты знал Франклина?       — Я не говорил. А тебе какое дело? — Вуд сощурился, изучающе рассматривая профиль бывшего коллеги. — Капитан вообще в курсе, что ты забираешь из тюрьмы освободившихся подозреваемых?       — Да, Албу этим утром подписал моё заявление на отпуск.       — Стоп. Что? Куда делся Чобану? Ему ещё пять лет до пенсии. Так и знал, что беспорядочные половые связи до добра старика не доведут.       По пронзившему его взгляду Франклин понял сразу две вещи. Первая — сержант Санду не такой идиот, каким он его считал. Вторая — он ляпнул лишнего и теперь его снова в чём-то подозревают. Была ещё третья вещь, которая гласила, что идиот в машине только один, но её подбросил Хенрик, так что к материалам дела она не прикладывалась.       — У тебя отличная тачка, Эмил, — Франк выдавил нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Подвеска так дрожит, что я не понимаю, едем мы или взлетаем.       — Он рассказывал тебе про игры в участке, — пальцы водителя мёртвой хваткой вцепились в руль, — и даже про нашего капитана ты уже в курсе. Скажи-ка мне, Хенрик Волонтир, какие отношения связывали тебя и Франклина Вуда?       — О-о-о-о-о, а это уже интересно, — встрепенулся вышеназванный Хенрик Волонтир, — готов втоптать в грязь собственную репутацию?       — Не понимаю, о чём ты, — отмахнулся от него Франк, поморщившись из-за того, что пришлось цитировать сержанта Санду. — Было бы что втаптывать в грязь.       — Мы вместе в спортзал ходили, — уже вслух начал сочинять на ходу подозреваемый, — а там, знаешь, как бывает: встретились в раздевалке, разговорились, почти родными стали.       — Со мной такого в спортзалах не случалось, — скрипнул челюстью Эмил. — И с Франклином тоже.       — Да откуда тебе-то знать? Порой даже супруги друг про друга не всё знают. Был у меня один случай…        Ты же сам себя закапываешь.       Это был не Хенрик. Это Франк вовремя прикусил язык.       — Так какой случай? — так и не дождавшись продолжения, спросил сержант Санду. — Я читал твоё досье, ты не женат.       Почему-то это «не женат» было сказано с каким-то особым ударением. Едва уловимое выделение на фоне ровного профессионального тона. На что этот урод намекает?       — Ни на что я не намекаю.       Вуду пришлось прикусить язык во второй раз, потому что он уже катился с обрыва из случайно брошенных фраз.       — Говорю, не мог ты всё знать о Франклине Вуде, — отмахнулся от него сам Франклин Вуд. — Да и какое тебе вообще до него дело?       — Моё дело — не твоё дело.       — Не трахался я с ним, ясно? — злобно рыкнул Франк. — Лука был для меня единственным.       — Ясно.       Ох какое мерзкое это «ясно». Обычно после такого «ясно» расстаются влюблённые, навсегда прекращают общение лучшие друзья, а он сам получает целую тонну неприятностей.       «Ясно», — сказала ему Виорика, когда он в очередной раз не пришёл домой к ужину и сообщил об этом по телефону. Затем в её жизни появился другой мужчина.       «Ясно», — читая рабочие объяснительные, цедил капитан перед тем, как лишить его премии.       «Ясно», — как-то раз произнесла воспитательница в детском доме, когда он отказался есть на ужин гороховую кашу, после чего эта каша оказалась у него на голове.       Ничего хорошего это слово с собой не несло.       Вот что прямо сейчас ясно этому сержанту Санду?       Вот что ему ясно?       — Я есть хочу, — решено было давить на жалость. — Давай ты угостишь меня ужином, а я расскажу всё, что знаю про Франка.       Ровно столько, сколько успею придумать.       — Хорошо, — неожиданно легко согласился Эмил.

***

      — Я думаю, мы не с того начали, — вовсю пользовался голливудской улыбкой Хенрика Франк, пока официантка протирала стол. — Произошло чудовищное недоразумение, но я уверен, что сэндвич и кофе помогут нам всё уладить.       — Недоразумением было вообще тащить его ужинать, — отметил Хенрик. — Нас только что выпустили, а ты нарываешься на ещё один арест.       — Так счастлив, что теперь ты говоришь про нас, как про одного человека, что боюсь не добежать до туалета и наблевать в ближайший цветочный горшок.       — Нет тут цветочных горшков.       — Не сомневайся, если захочу блевать, найду.       Они заехали в ближайшее место, позиционирующее себя как кофейня. Официантка в синем фартуке презентовала скудное меню, а Франк так и топтался на месте, ругаясь с самим собой.       — Пойду руки помою, — сообщил сержант Санду.       Изучив меню, предлагающее грандиозный выбор из шести блюд и четырёх напитков, Франклин жестом подозвал официантку.       Что-то тревожное было во всём её облике. Она двигалась слишком медленно, а говорила наоборот — чересчур быстро и с каким-то странным акцентом. Чутьё полицейского — не совсем то, чем Франк мог бы гордиться, однако сейчас возникло стойкое ощущение, что оно не пытается сбить его с толку.       — Надо уходить, — улыбаясь в лицо молодой женщины, приказал Франклин второму обитателю тела.       — Без кофе я не двинусь с места, — отрезал Хенрик, почему-то изменивший мнение об ужине на противоположное. — Не будь таким параноиком. Даже интересно, во что ты сейчас вляпаешься. — Ах вот почему!       Легко сказать. Если бы его не убивали уже десять раз, он бы, может, и не был бы параноиком, но судьба вот выстраивалась против его стрессоустойчивости.       От нервозности Франк уронил меню. Неловко извинившись, Вуд наклонился. Раздался характерный треск разлетающегося вдребезги окна. Официантка вскрикнула и упала на пол. Под её дрожащим в судорогах телом растекалось кровавое пятно.       В тот момент закричали, казалось, все в заведении, но Франклин машинально уткнулся взглядом в барную стойку. Бармен не кричал. Его взгляд упёрся в тело коллеги и застыл вместе со всем остальным барменом.       А потом он открыл рот.       Люди схватились за головы и упали в тех же местах, где находились. Бокалы затрещали и полопались. Столы понесло к стенам вместе со всем содержимым.       Сержант Санду как раз вытирал руки, когда с потолка посыпалась штукатурка, зеркало перед ним треснуло, а череп взорвался от боли. Эмил инстинктивно бросился обратно в зал, но его остановила дверь, сорвавшаяся с петель и толкнувшая его обратно.       Франклин зажимал уши руками. Пальцы стали мокрыми от крови. Голову будто обхватили раскалёнными щипцами со всех сторон.       — Теперь можно валить? — сквозь красную пелену перед глазами он увидел лицо бармена, продолжающего испускать звуковые волны. — Что это, блять, такое?!       — Потом обсудим, — мгновенно отозвался Хенрик, — беги!       Бежать не вышло. Пришлось ползти. Мир двоился, троился, четверился и так до бесконечного количества делений.       А потом послышался хлопок второго выстрела.       Франк обернулся. В груди бармена зияла крошечная дыра от пули. Чудовищный звук прекратился. Франклин встал сначала на четвереньки, прямо по битому стеклу преодолел полметра, собрал в кулак всю имеющуюся волю и поднялся на ноги. Шаги как у пьяного донесли его до выхода.       На улице пахло бензином и наступающей грозой. Вуд не слышал свиста отъезжающей с парковки машины — в ушах всё ещё звенело, — но сумел из сотни разноцветных пятен перед глазами выделить её фары.       — Беги! — снова прикрикнул на него Хенрик.       И Франк побежал. Как будто был другой выбор.

***

      Отъезжая от маленького кафе, Глория бросила пистолет в бардачок и оттуда же извлекла салфетки. Она была достаточно далеко от места происшествия, но и её зацепило. Из ушей текла кровь. Лобовое стекло покрылось паутинкой трещин.       Французы нашли Феникса раньше неё, что казалось довольно досадным. Интересно, они во все ближайшие забегаловки своих агентов отправили или только этому месту так повезло? Впрочем, неважно. Её спасло то, что она знала, с кем имеет дело, и не стала приближаться.       Проект Вач. Пациенты, у которых пострадала зона Брока, отвечающая за движение органов речи. Препарат оказывал влияние на голосовые связки, в результате чего подопытные получили возможность голосом создавать звуковые волны разной интенсивности. С их помощью они способны оглушить противника даже сквозь защитные наушники, вызвать тошноту, дезориентацию или потерю сознания. Также они могут создать ударную звуковую волну, которая способна разрушить твёрдые предметы.       Потрясающе. Если Теория потока готова потратить столько ресурсов на поимку одной лабораторной мышки, мышка эта действительно ценная. Жаль, не получилось сразу её забрать — с Франклином притащился какой-то коп, а связываться с полицией пока не входило в её планы. Впрочем, миссия всё равно выполнена успешно. Два крикуна — серьёзное достижение. К тому же она и французам не дала захватить Феникса.       Охота продолжается. И на данный момент это приносит ей больше пользы, чем вреда.       Глория улыбнулась собственным мыслям и швырнула перепачканную салфетку на пассажирское сиденье.       Если расчёты верны, американский филиал не останется в стороне и, подобно французам, отправит лучшие свои достижения.       Клетчер сняла очки и уставилась в зеркало заднего вида.       — Где же ты, Томас? — одними губами произнесла она.