Проект «Феникс»

      — Пачку «Дубао» и две банки «Урсус Блэк», — Франк бросил на прилавок несколько смятых купюр.       Продавщица окинула их обоих долгим взглядом, после чего язвительно выгнула бровь и растянула густо накрашенные губы в длинной улыбке.       — Восемнадцать есть?       — Не знаю, не мерил.       Бужор проглотил смешок. Женщина осуждающе покачала головой. В этом месте продавали всем, и все трое прекрасно это знали. Крошечный магазинчик на окраине Брашова был грязным, серым и держался только на таких вот несовершеннолетних покупателях, стекающихся сюда ближе к полуночи.       Франклин любил бывать тут, несмотря на периодическое кокетство продавщицы, устраивающей ролевые игры с покупателями. Хлипкое строение напоминало внебрачного сына стоявших по бокам массивных полузаброшенных офисных зданий, было скрыто от глаз оживлённых улиц и в точности соответствовало внутреннему состоянию Вуда. Как только получат пиво и сигареты, они с Бужором выйдут на улицу и устроятся прямо за магазином: сначала стоя, а после сядут на разорванный пополам пакет, который им несомненно выдаст с заказом продавщица. Бужор свалит ближе к двум часам ночи — всегда сваливал. Так бывает, если у подростка есть родители и зачатки совести. Франк таким грузом не обременён, поэтому пойдёт бродить в одиночестве по ночному городу, пока не скурит до фильтра последнюю сигарету и не начнёт трястись от холода. Ближе к утру он вернётся в приют. Пожилой сторож сделает вид, что спит достаточно крепко и ничего не замечает. А утром Вуд встанет с квадратной головой, уставшим телом и мозгом и отправится в школу, где людской водоворот заставит его с тоской вспоминать время с двух до пяти утра, когда он был предоставлен самому себе.       Франклин не мог сказать, что любил одиночество. Момент, когда Бужор протягивал руку и говорил, что уходит, не отзывался внутри приступом облегчения. Однако, если однажды друг решит остаться с ним на всю ночь, Франк не сможет гарантировать отсутствие разочарования.       Вуд не любил одиночество, но был от него зависим. Часы наедине с самим собой были необходимы, иначе он начинал звереть.       Иногда Франк не понимал, почему Бужор продолжает с ним общаться. Он был таким живым и энергичным, что казался жителем иной реальности. Впрочем, он таким и был. Единственный ребёнок в семье, которому достаточно было просто демонстративно хлопнуть дверью собственной комнаты, чтобы получить личное пространство. Всегда чисто одет, выглажен и благоухает парфюмом. В детстве Бужор занимался каким-то видом спорта — Франклин всё время забывал, каким именно — и во время не очень удачного падения обзавёлся тонким шрамом на подбородке. Второй шрам — на ноге — он получил на стройке, когда бродил там вместе с Франком и снова неудачно упал. Отстирывая со штанов кровь друга, Вуд думал, что ему бы поработать над координацией, а в идеале — прекратить таскаться с кем-то вроде него.       — Так тебе нравится Дойна? — спросил Бужор, когда они встали сбоку магазинчика, открыли пиво и ударились горлышками.       — Надо подумать, — Франк сделал крупный глоток.       — С каких пор ты начал думать? — развеселился Бор.       Вуд едва сдержался, чтобы не запустить в него бутылкой.       Они закурили, поставив пиво прямо на тротуар.       На самом деле Франклин много думал про Дойну. Но не так, как могло показаться Бужору. Он думал о том, что такие девушки никогда, никогда ему не светят. Над ней словно мерцал предупреждающий сигнал: «Не влезай, убьёт». Впрочем, не так уж сильно Франклин хотел влезать.       Бор к своим семнадцати годам ни разу не был в отношениях с девушками, но почему-то говорил с ним об этом тоном наставника. Словно один пьяный поцелуй за гаражами проложил между ними пропасть, в результате чего Бужор остался на стороне опытных ловеласов, а Франк так и застрял среди девственников-неудачников.       — А может, ты гей? — вынес новое предположение Бор.       — Может, и гей, — не стал спорить Франклин. — Засосёмся?       Бужор подавился сигаретным дымом. Прокашлявшись, он всмотрелся в лицо друга, освещённое лишь тусклой вывеской, и попытался понять, шутит он или нет. Франк затушил сигарету о стену и бросил окурок себе под ноги, после чего призывно поиграл бровями.       Бор сложил губы трубочкой и потянулся к нему. Когда между лицами осталась пара жалких сантиметров, оба взорвались хохотом.       — Тише ты, — шикнул Франклин, хотя сам смеялся наравне с товарищем.       — Сегодня я до часу максимум, — выдохнул Бужор, раскладывая пакет, чтобы сесть. — Мамка утром весь мозг съела, — он плюхнулся на задницу, согнув ноги в коленях.       — Опять новостей пересмотрела? — Вуд расстелил свою часть пакета и устроился рядом. Они снова стукнулись горлышками и отпили по глотку пива.       — Прикинь? Всё никак тот труп не забудет.       Сложно её винить. Городок у них довольно маленький, тут почти никогда ничего не происходит, так что смерть шестнадцатилетней девушки стала настоящей сенсацией. Её нашли на берегу озера, за камнями, всю в ссадинах, с поломанными ногтями и ещё живую — она скончалась позже в больнице. Франк не был знаком с ней лично, поэтому никаких чувств трагедия в нём не вызвала, разве что он узнал про существование школьного психолога, который теперь ходил по кабинетам и пытался успокоить чрезмерно впечатлительных учеников. Оказывается, всё это время тот прятался за узкой неприметной дверью на втором этаже справа от лестницы и ждал своего часа. А Франклин думал, что это склад или пыточная. Лучше бы это оказалось пыточной. Общения с психологами ему и за пределами школы доставало. Зачем вообще проводить беседы с теми, кто даже не учился с пострадавшей?       — Менты — бесполезные куски дерьма, — вынес вердикт Вуд. — Почти месяц гоняются за ублюдком и так никого и не поймали.       — Странно, что они за тобой не пришли, — хихикнул Бор. — Ты же им почти как родной стал.       — Я исправляюсь.       — Зачем?       — Что зачем?       — Зачем исправляешься?       — А чёрт его знает, — Франк отставил пиво в сторону и поднялся. — Мне надо отлить.       Отливать он пошёл за угол. Послышался звук разъезжающейся ширинки, за которым последовало характерное журчание.       — Исправляется он, — скривился Бор. — Ты бы лучше с Дойной так исправлялся.       — Так я же гей, — не отрываясь от своего занятия, отозвался Франк. — Я отсюда слышу, как ты закатил глаза!       — Довыёбываешься, я сам с ней замучу.       Франк вернулся и сел на прежнее место.       — Ну и мути.       — Ну вот и поговорили.       Они замолчали, закуривая по новой сигарете.       — А покурить нет? — задумчиво протянул Бужор, рассматривая тлеющий огонёк на кончике своей сигареты.       — Я раз в две недели мочу на анализ сдаю, — скривился Франк.       — А я-то не сдаю.       — Могу рассказать про тебя своему мозгоправу, будем вместе ходить.       — Франклин Вуд — стукач. Это что-то новенькое.       — А Франклин Вуд — гей, это что-то старенькое?       — Да что ты прицепился к этому гею?       — Я к тебе не цеплялся.       — Пошёл ты, — Бужор пихнул его локтем в бок, после чего встал и сам отправился за угол. — Тату хочу сделать, — сообщил он, приступив к справлению нужды.       Новость не произвела впечатления. Бор всё время что-то хотел. Покрасить волосы в красный, но только одну половину. Порезать джинсы, чтобы вышли длинные шорты. Проколоть язык на кухне их общей знакомой. Терять сознание во время процедуры разве что, наверное, не хотел, но это всё равно пополнило список его достижений. В детстве Бужор мечтал то о собаке, то о кошке, то о попугае. Франк заражался его желаниями и тоже начинал мечтать, только между их мечтами была одна существенная разница — у Бора была и кошка, и собака, и попугай, а Франклин получил разве что суровый жизненный опыт, что не все люди могут получить всё, что хотят.       — Ща эскиз покажу, — доставая телефон, Бор сел рядом.       — Набей на лбу: «Слишком крут для этой планеты», — посоветовал Франк, однако в экран всё же уставился. — Вот этот норм, — он ткнул пальцем в первый попавшийся рисунок.       — Херня какая-то, — не оценил его вкусы Бужор. — Это случайно сюда попало. Хотя… — он повертел изображение, задумчиво прикусив губу. — А если на икре?       — Да хоть на яйцах, — Франклин допил пиво, смачно рыгнул и снова присмотрелся к эскизу. — На икре супер будет.       — Ты уверен?       — Я очень на это надеюсь.       Бор улыбнулся, обнажив ряд ровных зубов. Ему совсем недавно сняли железяки, которые их выпрямляли. Вуд не знал точно, как они называются, но помнил, что родители Бужора отдали за них целое состояние. Если бы Франк родился с кривыми зубами — ходил бы с такими кривыми всю жизнь.       — Ещё по пиву? — Бор убрал телефон и похлопал друга по плечу, поднимаясь.       — Ты же до часу.       — Да пофиг, — беззаботно пожал плечами Бужор, — отец на дежурстве, а мать наглоталась таблеток и спит. Скажу, что пришёл в час, и мне поверят, — он сунул руку в карман и достал деньги. — Купишь? И чипсы возьми, жрать охота.       Купит. Всегда покупал. Платил всегда Бор, но возле прилавка танцевал Франк. Сначала Вуд думал, что друг боится или стесняется, однако быстро понял, что в их тандеме бояться или стесняться мог разве что он сам. Они так своеобразно скидывались: Бужор наличкой, а Франклин ответственностью. Франк не считал себя чрезмерно гордым человеком, но, возможно, без этого маленького представления он чувствовал бы себя… тем, кем и являлся. Нищим оборванцем, присосавшимся к кошельку богатого друга.       — Восемнадцать есть? — сделала вид, что не узнала их, продавщица.       — Есть.       — Документы.       — Я уже показывал.       — Когда?       — Час назад.       — Точно?       — Точно.       — А-а-а, ну да, ну да, память подводит.       Франк наградил её стерильной улыбкой. Всё нормально с памятью у этой продавщицы. Как-то раз она завязала с ним беседу о том, где в Брашове купить самые дешёвые овощи. Советовала какой-то рынок. Тогда Франклин подумал о том, насколько же дерьмово он выглядит, раз даже та, кому в целом плевать на судьбы трудных подростков, предлагала ему есть больше витаминов. Вуд ненавидел жалость, поэтому не заглядывал к ней месяц после того разговора. Спустя тридцать дней он всё же вернулся, а продавщица спросила, закупился ли он на том рынке.       Ближе к двум часам ночи они отлепили задницы от пакетов, поднялись, наслаждаясь алкогольным дурманом, и побрели в сторону перекрёстка. Франк и Бор рассчитали, что от него им обоим одинаково идти до дома, поэтому было справедливым расставаться именно там. Франклин не собирался идти домой, но в справедливость верил, как верил и в то, что Бужор не очень хочет, чтобы его провожали. Прямо ему об этом никто никогда не говорил и вывод этот вообще ни на чём не основывался.       Ветер дул в лицо, заползая под тонкую куртку. Франка начинало трясти. Бор шёл рядом, рассуждая на тему татуировок и как они смотрятся в старости. Вуд не хотел думать ни про татуировки, ни про старость, поэтому слушал его вполуха, пряча руки в карманах и стараясь расслабиться, чтобы стало немного теплее.       Бужор никогда не замерзал. Раньше Франклин думал, что всё дело в качественной одежде с тёплыми подкладками, но однажды Бор отдал ему зимнюю куртку, в которой проходил чуть больше недели, потому что, как он выяснил спустя семь дней носки, она жала ему в плечах. Дело было не в куртке. Франк продержался в ней меньше часа, прежде чем стал практически синим, а Бужор, который даже шапку надеть не удосужился, потащил его обледеневшее тело в кафетерий отогреваться горячим чаем.       — Давай, брат, — Бор остановился на перекрёстке, подняв руку.       Внезапно лёгкий озноб сменился смертельным холодом. Вуд застыл, глядя на протянутую ладонь. Он не мог ни дышать, ни шевелиться. Что-то тяжёлое и неприятное повисло в воздухе. Тяжёлым был сам воздух.       — Ты в норме? Перепил, что ли? — обеспокоенно спросил Бужор.       — Может, я с тобой сегодня пойду? — с трудом заставив челюсти разомкнуться, выдавил Франк.       — А может, я с тобой? У меня хотя бы мобила есть.       Франклин скользнул ладонью по протянутой ладони Бора, в самом конце сцепившись с ним кончиками пальцев, после чего они ударились кулаками, стукнулись плечами и обнялись.       — Так-то лучше, — похлопал его по спине Бужор. — Увидимся.       — Увидимся.       Франк развернулся и пошёл в сторону узких тёмных улочек, а Бор направился вдоль освещённого фонарями проспекта.       Они больше не увиделись.       Бужора нашли в парке на следующее утро. Причина смерти — удушение. На этот раз полиция сумела поймать убийцу по горячим следам: им оказался какой-то маньяк из Бухареста, за которым они гонялись почти целый год. Это он лишил жизни шестнадцатилетнюю девушку и он же добрался до Бора.       Франклина вызывали в участок. Он плюнул в лицо следователя, когда тот сделал притворно-сочувственное выражение лица и попытался по-отечески похлопать свидетеля по плечу. Хотел бы оплевать вообще всех полицейских, но его быстро скрутили и привели в чувство. Как же он тогда их презирал! Каждого, кто не сумел вовремя остановить преступника, вплоть до секретарей и уборщиков. Франк давал показания, заламывая пальцы, до крови искусывая губы, дрожа от ярости и не понимая, как эти ничтожества могут притворяться, будто занимаются чем-то важным, допрашивая его, когда Бор мёртв, а преступник будет жить, хоть и сгниёт в тюрьме.       Спустя месяц, во время школьной перемены, Франк поднялся на второй этаж и постучал в неприметную узкую дверь. Психолог был там и не выглядел сильно удивлённым, несмотря на то, что Вуд целый месяц категорически отказывался с ним разговаривать.       Можно привыкнуть ко всему. Франклин всё так же приходил в крошечный магазин на окраине города, продавщица которого получила огромный штраф за продажу спиртного несовершеннолетним, но ни разу не посмотрела на него с осуждением. Франк ненавидел такие прогулки, ненавидел себя после таких прогулок. Что-то раздирало изнутри. Нелепая вера, которой не было места в его посеревшем микроклимате.       Через полгода на икре Вуда появилась татуировка. Плохо сделанная и, вероятно, сильно отличающаяся от эскиза Бужора. Рисунок Франклин восстанавливал по памяти. Долгие годы после он задавался вопросом, зачем вообще это сделал, и пришёл к неутешительному выводу: о тату мечтал Бор, а своих желаний у Франка никогда не было. Только со смертью Бужора он осознал, что и друзей у него не было. Это у Бора они были, а с ним общались просто за компанию. Как ни странно, это скорее обрадовало: Вуд не смог бы смотреть в глаза общим знакомым и вести с ними непринужденные беседы, зная, что над головами висят навязчивые вопросы о той ночи.       Говорят, если человека посадить в яму и периодически скидывать туда еду, он научится жить в этой яме и не захочет выходить. В неполных семнадцать лет Франклин Вуд угодил в одну из таких ям, и так и не сумел из неё выбраться. Став полицейским, Франк какое-то время трепыхался, думая, что сможет стать лучше тех идиотов, которые одного жалкого маньяка не смогли поймать, но однажды глянув на себя в зеркало, чётко и ясно осознал — он превратился в того, кого презирал. Франклин ощущал родство с человеком в песках — прочитал когда-то давно, что-то китайское или японское. Там мужик застрял в яме, полной песка. Пленник выгребал песок, мечтая выбраться, а через год у него появился шанс, но он не смог уйти. Тот человек сумел полюбить песок, слился с ним, как слился с собственным жалким существованием.       Тогда Франклин не мог знать, что упал в яму задолго до смерти Бужора. Просто друг сумел стать ярким отвлекающим фактором, как солнечный свет, переливающийся на песке, слепящий и дающий надежду на лучший исход. Ложную надежду.

***

      — Есть хочу, — сообщила Сюин, когда они сдались и вышли из машины — дороги перекрыты, дальше только пешком.       — Грациан Руссу, — не обратила на неё внимания Глория, продолжая читать текст с экрана мобильного телефона. — Студент факультета программирования родом из Молдовы. Двадцать один год. Семья осталась на родине. В Брашове проживал один, подрабатывая в цветочном магазине. Судимостей и приводов в полицию нет.       — Представляю лица копов, когда они вычислили того, кто помог Яну Ньюману скрыться, — хихикнула Хао. — Такой одуванчик с идеальной характеристикой внезапно стреляет в сотрудника спецназа и утаскивает на себе маньяка-подрывателя.       — Это плохо, — не разделила её веселья Клетчер. — Феникс привлекает внимание не только Теории потока, но ещё и местных органов.       — Расслабься. Сегодня он Грациан, завтра какой-нибудь Зихуан, а послезавтра — Нюйва. А куда мы идём?       — Эмил Санду, — так, словно это всё объясняло, отозвалась Глория. — Я видела их с Фениксом в кафе.       — Это в том, где ты пристрелила двух моих собратьев?       — Мне удалось пробиться сквозь блокировку камер, — не стала отвечать на вопрос проект Василиск. — Последний раз его засекли на перекрёсте между улицей Хармана и проспектом Победы. Там есть парочка складских помещений, которые сейчас пустуют, начнём поиски оттуда.       — Никогда не сдавайся, — подбодрила её Сюин, — кроме иногда. Китайская народная…       — Мудрость, я догадалась.       — Не понимаю я тебя, — Хао развела руками. — За тобой же никто не гонится. У меня есть Зэн, от корого не так-то просто спрятаться, а ты почему не бежишь?       — Куда? — усмехнулась Клетчер.       — В Мексику.       Вероятно, в предложении должна была проявиться некая логика, но этого не произошло. Сюин плелась рядом, насвистывая под нос какую-то мелодию. Это был вполне обычный свист, не собирающийся лопать окна пролетающих мимо зданий, однако Глория всё же несколько раз предложила спутнице заткнуться.       …В детстве Клетчер жила в одной комнате с проектом Вач. Каждую ночь тот сопел и насвистывал — что-то ужасное творилось с его носоглоткой, — отчего дрожали мебель, стены и сама Глория. Сейчас и не припомнить, сколько раз ей хотелось встать с постели, включить настольную лампу, снять повязку с лица и заглянуть соседу прямо в глаза.       Но, если честно, всё же было хуже, когда он затихал. Это случалось в дни, когда соседу становилось совсем дурно и он не мог перестать кричать. Обычный человеческий крик с просьбой выпустить его из этой клетки был куда страшнее того, что мог взорвать её перепонки.       — Потолок стал ниже! — вопил семилетний Ноах, барабаня кулаками по двери. — Бежим, Глория! Мы должны бежать, иначе умрём!       — Сядь, прошу тебя, — лежа на постели, лицом к стене, просила Клетчер. — Снова же получишь.       Она никогда не ошибалась. Спустя пару минут, дверь неизменно открывалась. Ноах успевал отпрыгнуть, заслышав поворот ключа, забраться на свою постель и сжаться всем телом. Глория, наоборот, переворачивалась на спину.       — Расслабься, Глория, мы не за тобой, — гнусаво сообщал кто-то из вошедших.       — Я знаю.       Ноаха уводили, а когда возвращали — тот уже не истерил и не плакал. Он садился на стул, сложив руки на коленях, и внимательно рассматривал пальцы, покачиваясь из стороны в сторону.       — А я пальцами шевелить не могу, — изредка всхлипывал мальчик.       — Можешь, — устало отзывалась Глория. — Это раньше ты не мог, помнишь?       — И правда, — растерянно отзывался Ноах, но спустя мгновение снова повторял: — А я пальцами пошевелить не могу.       Что ему кололи, Клетчер не знала. Ей редко разрешали снимать повязку, заменяя её на солнцезащитные очки, но ей и не хотелось смотреть на соседа. На его тонкие руки, на которых практически не осталось свободного места. На его затравленное выражение лица. Или на спокойное отрешение, когда он лежал на кровати, бездумно рассматривая потолок. Ей не нравился Ноах, и она не понимала, зачем их вообще вместе поселили. Все остальные проекты жили по одному.       — Глория… — как-то ночью позвал её сосед.       Голос отличался. Клетчер тут же вскочила и бросилась к соседней постели. Тесную комнату она помнила наизусть и прекрасно ориентировалась даже с закрытыми глазами. Она знала эхо каждого из пяти шагов, которые требовалось преодолеть, но почему-то в ту ночь не могла его узнать.       — Глория…       Ноах закашлял. Девочка на ощупь нашла его лоб и тут же отдёрнула руку. Кожа была ледяной. Она добежала до двери и принялась колотить по ней, совсем как это делал сосед во время приступов.       — Кто-нибудь! — срывая связки, кричала она. — Помогите! Пожалуйста! Доктор! Доктор Стефенсон!       Никто не пришёл. Обычно реакция следовала незамедлительно, но на этот раз дверь не открылась. Глория вернулась к Ноаху, на ходу стягивая с себя ночную сорочку. Она забралась к нему и принялась растирать его тело ладонями. Мальчик дрожал. Клетчер укачивало от этой дрожи. Она сама не заметила, как начала плакать.       — Глория… — бормотал Ноах. — Забери меня отсюда, Глория… Ты сильная, ты можешь…       — Заберу, — сквозь зубы бормотала девочка. — Заберу, ты только не умирай, ладно?       Она прижималась к нему, а по ощущениям словно обнимала ледяную глыбу. Свернувшись на руках соседки, Ноах продолжал что-то шептать, но различать это стало невозможно. Его организм угасал так стремительно, что Глорию с головой накрыло отвратительным чувством бессилия. Она ещё и ещё растирала его, отдавая ему своё тепло, обещая больше не сердиться, когда он будет сопеть по ночам, пусть сосед даже и не подозревал, что она вообще сердилась.       Ноах расслабился и впал в забытье. Клетчер похлопала его по щекам. Он очнулся, задыхаясь и что-то бормоча в темноте. Дышал он с трудом, сердце еле билось, рёбра едва заметно вздрагивали. Жизнь ещё боролась за себя.       — Надо держаться, — повторяла Глория и сама не понимала, кому из них надо держаться. — Надо переждать ночь. Утром они придут. Всегда приходят.       Ноах вцепился пальцами ей в спину.       — Им не нравится, что я такой слабый… Они говорят, что я должен быть сильнее… Все эти лекарства… Я хочу уйти, Глория…       Глория… Глория… Глория… Ей хотелось проглотить собственное имя и выблевать его на пол.       — Заставь их уйти, Глория…       — Заставлю.       Мальчик дёрнулся и затих. А тело Клетчер словно разрядилось: весь холод того, кого она так отчаянно пыталась согреть, разом перешёл к ней, и сразу накатила усталость. Тьма была кромешной. Глория лежала, чувствуя, как прижатая к ней грудь остывает, словно ей вообще было куда остывать.       Утром в комнату вошли люди. Клетчер села на своей кровати, выразительно зевнув, после чего прохладно произнесла:       — Ноах умер.       Шаги нескольких пар ног двинулись к постели мальчика. Один остался стоять. Глория понимала, что он смотрит прямо на неё и считывает с лица эмоции.       — Я пыталась вам сказать, — виновато проговорила Клетчер, — честно.       — Знаю, что пыталась, — отозвался доктор Стефенсон. — Ты молодец, Глория. Нам нужны такие, как ты.       С тех пор к ней никого не заселяли…       — О чём задумалась? — Сюин помахала рукой перед её лицом.       — О детстве.       — Кто-то умер? — проявила чудеса проницательности Хао.       — С чего ты взяла?       — У нас у всех проблемы, — улыбнулась китаянка. — Поломанным цветам сложнее расти, но именно они дают самые ядовитые плоды.       — Снова китайская мудрость?       — Это из личного наблюдения. Глупая дыня, сказала про плоды — и теперь опять хочу есть.       Глория огляделась в поисках подходящей вывески.       — Идём, только быстро, — она свернула к неприметной закусочной. — Не смотри так. Я тоже проголодалась.