Проект «Феникс»

      Эмил никогда не сомневался, что его душа невесома. Что она — нечто сияющее, неосязаемое, сотканное из мыслей, чувств и убеждений. И вместе с тем именно душа хранит секреты, которые, накапливаясь, ложатся на неё пеплом и со временем отягощают, тянут к земле и лишают способности летать.       Вот бы носить их за спиной! Взять большой рюкзак с пряжками и широкими лямками, сложить туда все тайны и потуже затянуть поясной ремень, равномерно распределяя вес. Тогда, возможно, у него бы получилось держать спину прямо, а не ходить всё время сгорбившись, словно на плечах кто-то сидит.       У секретов были на этот счёт свои планы. Они роились, как мухи, в голове, расползались червями по венам, а однажды утром пробрались в живот. Эмил физически ощущал, как его пожирают изнутри, но ничего не мог с этим сделать, разве что бегать каждый час в туалет и отмахиваться от встревоженных взглядов медицинского персонала словами, что съел что-то не то на ужин. Ему не верили, но притворялись, что верят. Что он мог съесть? Еду тщательно проверяли, кровь всё время брали на анализы, дважды в сутки измеряли температуру и давление. Отравиться было физически невозможно, а он взял и отравился.       Отравился количеством секретов, которые носил в собственной душе, к восьми годам ставшей уже практически каменной. И хуже всего было то, что большая часть этих секретов принадлежала даже не ему.       Чтобы стереть чьи-то воспоминания, нужно сначала эти воспоминания увидеть. Людям хорошо — со временем образы тускнеют. Мозг человека учтиво сглаживает углы, превращает кровавые реки в размытые пятна, пропускает события через призму изменившегося к ним отношения и самостоятельно добавляет им позитивных красок. Так мозг защищает своего владельца от стресса. Но сознание ничего не забывает. Обнажённая, изуродованная правда навсегда остаётся в самых потаённых уголках памяти. Вот именно через них Эмил и проходил всякий раз, когда забирался кому-то в голову.       И сколько бы ему ни пытались внушить, что это всё — великий дар, за который он должен до конца своей жизни благодарить науку, Санду не мог с этим согласиться. День ото дня он делал крошечные шаги в сторону безумия, старел с невероятной скоростью, проживая жизни других людей, и пачками глотал таблетки от головной боли.       В день, когда разболелся ещё и живот, Эмил выбрался в сад, заполз в беседку и с ногами скорчился на деревянной скамье.       Слёзы словно выкипали, не доходя до глаз. В горле стоял ком. Голос сделался хныкающим и ломким, но за несколько часов он так и не смог выдавить из себя ни слезинки. Лишь губы дрожали, заставляя его чувствовать себя глупым и беспомощным.       Последний секрет вытянул из него даже способность плакать. Слёзы могли принести немного утешения, но, видимо, убийцам не дано даже это мнимое утешение.       Сотрудники центра прогуливались по саду, пытаясь придать походкам непринуждённый вид. Словно они просто вышли подышать свежим воздухом, а не пристально следят за ним, держа на изготовке лекарства, способные погрузить в сон.       Эмил думал, что стоит подойти к ним и попросить укол. Или сделать что-то, после чего лекарство дадут ему силой. От этих мыслей пришлось отмахнуться: он дважды за ночь обмочился, хотя толком не спал. Балансировал на грани сна и реальности, а стоило погрузиться во тьму чуть глубже — со всех сторон атаковали голоса.       Это должно исчезнуть. Всегда исчезает. Чужие воспоминания — это как красочное кино, когда ты будто находишься внутри экрана и следуешь за каждым шагом действующих лиц.       Попытки успокоиться повлекли за собой страх, плавно перетекающий в настоящий ужас. В этот раз всё было иначе. Он словно сам был главным героем событий. Запертый внутри головы незнакомого человека. Это было хуже того периода, когда он был заперт внутри самого себя. Гораздо, гораздо хуже.       Послышались шаги. Эмил решил, что это снова кто-то из центра, и не подумал выглядывать, чтобы в этом убедиться. Однако вскоре слух уловил кое-что ещё — стук чего-то деревянного. Костыли? К нему ведут кого-то из детей? Сможет ли он сослаться на боль в животе и сказать, что сейчас не в состоянии играть в путешествия во времени? Никто ему не поверит. Они и в отравление-то не верят. Паника скрутила внутренности. Санду хотел зажмуриться и уговорить себя лишиться сознания, но вместо этого широко распахнул глаза. Тугой ком энергии зародился в груди. Дышать стало невозможно. Он высоко задрал голову, ощущая, как нечто поднимается вверх по пищеводу, ядовитым хлыстом проходится по горлу и вырывается наружу рваным всхлипом. Слёзы градом потекли из глаз. Истерика рвала на части, но она же и дарила утешение. Эмил трясся, обнимая себя за плечи. Кто-то был совсем рядом — стоял возле входа в беседку, — но ему было всё равно. Что бы они сейчас ни попросили — он ничего не станет делать.       — Я позже за тобой вернусь, хорошо? — Якоб присел напротив сына, заглядывая тому прямо в глаза. — Посиди тут.       Ян что-то неразборчиво промычал в ответ, пошатываясь на костылях. В любой другой день он, быть может, и попросил бы отца не бросать его рядом с хныкающим человеком: вцепился бы ему в брюки, рухнул на землю и изобразил приступ эпилепсии. Но не сегодня. Он слишком измотан после знакомства с парализованным мальчишкой, который наконец успокоился и перестал рвать ему голову своими эмоциями. Навязчивое присутствие Крина всё ещё ощущалось в воздухе — Ян решил проанализировать это позже, когда получится собрать в кучу расползающиеся мысли, — но теперь оно казалось лёгким дуновением тёплого ветра.       Эмил всё ещё всхлипывал, когда Якоб помогал Яну протиснуться в беседку, забирал у него из рук костыли, отставлял их в сторону и бросал на ноги сына тёплый плед, извиняющимся тоном обещая скоро вернуться.       Ньюман-младший сел, бездумно уставившись в пустоту перед собой. Его отец покосился на Санду. Мальчик тут же поднял на него мокрое лицо и едва слышно проговорил:       — Я не хочу играть.       — Ян не играет, — покачал головой Якоб. — Мне сказали, что ты хорошо ладишь с другими детьми и вам будет весело вместе. Но я могу пересадить его в другое место. Ему всё равно, где сидеть.       Внезапная боль в виске на одно короткое мгновение превратила лицо мужчины в разноцветные пятна. Эмил встряхнул головой.       — Пусть сидит.       — Вот и славно, — Якоб облегчённо улыбнулся. — Доктора будут поблизости.       Конечно, они всегда поблизости, даже когда пытаются создать иллюзию свободного перемещения.       Как только они остались одни, Ян посмотрел на сидящего рядом мальчика. Эмил издал последний сдавленный всхлип и застыл, словно выбежавший на дорогу зверь, застигнутый светом фар.       Ян смотрел прямо на него. И не смотрел никуда.       Санду принялся укачивать собственную руку, словно её могло оторвать этим странным взглядом: одновременно цепким и пристальным, но вместе с тем словно проходящим сквозь его лицо и застревающим в деревянной перекладине беседки.       Ян был похож на любого ребёнка из центра. И не был похож ни на кого.       Эмилу сделалось совсем неуютно. Его будто за что-то отчитывали. Он даже выдавил виноватую улыбку, но теплее не стало.       — Проект ARK, — догадался Санду. Должен был догадаться ещё во время вспышки боли в висках, но, видимо, истерика сильно сказалась на его догадливости. — Надо дать сдачи.       Эмил вытер сопли рукавом и врезался взглядом в лицо напротив. Началась ментальная схватка. Ян ориентировался на эмоции, а Санду полагался на то, что видит прямо перед собой. Они присматривались, принюхивались, оценивали и делали выводы, как два маленьких, но очень подозрительных зверька, столкнувшихся на узкой тропе.       Первые слова друг другу они сказали дуэтом:       — Ты притворяешься!       — И чего ноешь?       Эмил нахмурился. Лицо Яна осталось невозмутимым.       — Расскажешь кому-нибудь, и я тебя убью, — вкрадчиво проговорил Ньюман.       Санду шумно выдохнул. Внезапно внутри вспыхнул огонёк азарта. Люди всегда были для него открытыми книгами, а этого считать не получалось. И, если честно, Яна не хотелось читать. Его хотелось поколотить. Эмил в жизни никогда никого не бил, но очень живо представил, как стучит кулаками по груди собеседника, заставляя его проглотить угрозы и извиниться.       — Я не ною, — отрезал Мнемозина, лицо которого опухло от слёз.       — Отец ушёл на совещание.       — Ну и что?       — Они обсуждают смерть того мальчика.       — Так тебя зовут Ян? Слышал, как он назвал тебя по имени.       — Не хочешь говорить о нём? Это из-за него ты сидишь тут и скулишь, как побитая собака?       Проницательность Яна вытолкнула из головы все негативные мысли, что жужжали там до встречи с ним. Осталось только инстинктивное желание защищаться. Откровенничать с незнакомцем не хотелось. Как и добавлять в копилку секретов ещё и его секрет. Вот зачем Ян заговорил?       — Тебе здесь не место, — стараясь придать голосу твёрдости, изрёк Санду.       — Когда я был совсем маленьким, то упал с лестницы, — Ньюман говорил очень тихо, но почему-то его голос всё же был твёрже. — Я чуть не умер. Может, лучше было бы умереть? Как считаешь? Потому что теперь я всегда не к месту.       Эмил несколько раз растерянно моргнул, совершенно не понимая, зачем ему эта информация. Захотел бы узнать — узнал бы сам.       — Как тебе мой отец? — неожиданно резко сменил тему Ян, окончательно сбивая с толку собеседника.       — Он выглядит… заботливым?       — Недавно я убил человека. И он догадывается, что это сделал я.       — У него есть доказательства? — Эмил едва сдержался, чтобы снова не заплакать. Он нисколько не сомневался в искренности признания Яна, и от этого становилось жутко. Что за монстра привели в беседку и оставили с ним один на один?       — Ему не нужны доказательства. Родители думают, будто знают своих детей только потому, что однажды подарили им жизнь. Но часто любовь — или что там они к нам испытывают — уводит их от правды и заставляет отвергать очевидное. Однако в глубине души они знают ответ. И когда я сделаю нечто плохое, это будет вина моего отца.       Когда. Не если, а именно когда. Санду напрягся, словно это мерзкое когда могло наступить сию же секунду.       — Зачем ты мне это рассказываешь?       — У тебя ведь что-то произошло, — с уверенностью заявил Ян.       — Вовсе нет.       — Вовсе да, и ты пытаешься это скрыть. Но по центру уже поползли слухи. Знаешь, взрослые говорят очень громко, когда думают, что их никто не слышит. В чём дело?       — Ничего особенного. Просто… — Эмил опустил голову. — Похоже, я тоже убил человека. Я не хотел! Это вышло случайно!       — Не кричи, — шикнул Ньюман. — И не реви.       — Да я не ревел, — гнусаво отозвался Санду.       Вот и как ему объяснить, что до его прихода он действительно не ревел? Ни за что ведь теперь не поверит.       — Рассказывай, — строго приказал Ян.       И Эмил рассказал. Потому что слёзы, которых не было или не должно было быть, принесли долгожданное облегчение, развязали тугой узел в животе и вытравили оттуда всех червей. На него смотрели тёмные как смоль глаза. Сложно сказать, почему Санду им поверил. Этим безразличным глазам. Возможно, тогда ему было всё равно, что последует за приступом откровенности. Высказанная вслух история уже не казалась такой пугающей. В тот момент легко было поверить, что она произошла с кем-то другим. Так оно и было на самом деле, просто до этого не получалось поверить.       — Вот как… — выслушав, не перебивая, пробормотал Ньюман. — Ты всё стёр?       — Да, но…       — Он не умер, — отмахнулся Ян так, словно речь шла о чём-то неинтересном и незначительном.       — Он даже не знал, что с ним сделали, — Санду подобрался, решив тоже делать вид, будто в разговоре нет ничего странного. — В его голове всё так запутанно. Крин не переставал звать маму, даже не подозревая, что она…       — Пошла она, — Ньюман дёрнул плечами.       — Куда пошла?       Собеседник окинул его долгим оценивающим взглядом, после чего впервые искренне улыбнулся.       — Препарат, который нам давали, расширяет сознание. Мы взрослеем быстрее нормальных детей, но некоторые вещи остаются нам недоступны, да?       — Да, — толком не понимая, с чем соглашается, кивнул Эмил.       — А этот Крин интересный.       — Он этого не хотел.       — Не сомневаюсь. Я побывал в пяти филиалах и пока не встречал семейства, более безумного, нежели Бэсеску. Ему повезло, что умер сейчас.       — Ты сказал, что он не умер, — глаза Санду защипало.       — Я всё ещё чувствую его. Совсем рядом. Километров двадцать, максимум — тридцать.       — Тела так глубоко не закапывают.       — Не неси чушь. Разумеется, я говорю не про труп. Крин каким-то образом сбежал, а его физическое тело осталось тут. Впрочем, на фоне всего вышесказанного, это такая мелочь.       — Надо рассказать ему, что он ни в чём не виноват!       — Сидеть.       Санду, успевший только на пару сантиметров приподняться над скамьёй, послушно плюхнулся обратно. Голос Яна буквально пригвоздил его к месту, заставив смиренно сложить руки на коленях.       — Почему нельзя рассказывать?       — Не будь ребёнком. Кто тебя выпустит? Или хочешь рассказать обо всём докторам, чтобы они притащили его обратно?       — Не хочу?..       — Не хочешь. Сейчас Крин спокоен и расслаблен. Пусть так и остаётся. Даже мне не по себе от мысли, что может произойти, если он вернётся в то состояние, о котором ты говорил. Сделай так, чтобы о нём по возможности не вспоминали. Проект «Феникс» надо похоронить. Убеди их, что они провалились.       — Я постараюсь.       — Они даже не представляют, с чем связались, — улыбка Яна превратилась в оскал. — Учёные — такие придурки.       — Крин и сам многого о себе не знает. Я раскопал то, что было скрыто даже от него самого. И теперь это живёт у меня в голове. Почему это не уходит?       — Хватит хныкать. Это, знаешь ли, раздражает.       — Я убью её, — решительно стиснул кулаки Эмил.       — А чем её действия отличаются от того, что с тобой делают тут? Тем, что Крин ничего не знал? Так и мы не подписывали никаких соглашений в самом начале. Почему же тебя злит именно Юлиана? А впрочем, плевать. Хочешь убивать — убивай, только дождись хотя бы, когда все коренные зубы отрастут. Я пока попробую разобраться, что произошло и как это остановить.       — Зачем это тебе?       — Я не занимаюсь благотворительностью. Просто история Крина мне подходит. Поэтому я помогу тебе, раз уж это стало для тебя чем-то личным. Это даже забавно. Из нас двоих сенсор с повышенным уровнем эмпатии я, а чужие грехи носить в себе будешь ты.       — Для чего подходит?       — Для цели. Не спрашивай.       — Как ты собираешься мне помочь?       — Пока не знаю. Найди способ связаться со мной. Внуши кому-то из персонала воспоминания, что он тебе помогает или ещё что-то в таком же духе.       — Искать способ мне, а помогаешь вроде как ты?       — Именно. Мой отец солгал тебе, когда сказал, что я не играю. Он просто не может оценить масштабы моих игр.       — Совсем не высокомерно прозвучало.       — Не высовывайся, — пропустив замечание мимо ушей, продолжал давать наставления Ян. — И не спеши. Мы пока даже до груди не достаём среднестатическому взрослому человеку, но дело не только в этом, — он постучал пальцем по виску, — нужно как следует подготовиться. Охота на монстра — это тебе не какие-то салочки.       — На монстра… А мы тогда кто?       — Мы монстры, которых остановит смерть, а Крин — это совершенно другой уровень.       — Поклянись, что не передумаешь.       Ньюман презрительно фыркнул.       — Почему я должен передумать?       — Сам сказал: пройдёт много времени. Всегда можно испугаться.       — Просил же не говорить ерунды, — скривился Ян. — Так часто гуляешь по чужой памяти, что начала подводить своя?       — Тогда поклянись, — настаивал Эмил.       — Пока смерть не разлучит нас? Как-то так, что ли?       — Это как будто что-то другое, но наверное тоже подходит.       — По рукам. Я помогу тебе справиться с этим странным наваждением. Разберусь с феноменом Феникса и найду способ его остановить.       — А что взамен? — сощурился Санду.       — Взамен… — Ньюман задумался. — Взамен пообещай, что не будешь по мне скучать.       Несложно было дать такое обещание. Глядя на Яна, Эмил думал о том, что ему никогда бы не пришло в голову по нему скучать. Знакомство с Ньюманом во всей красе показало, насколько неприятно общаться с тем, кто буквально лезет тебе в голову и методично вытягивает наружу самые потаённые мысли и желания. Рядом с ним Санду начинал чувствовать неприязнь к самому себе, и чувство это ему не нравилось.       В тот день они проговорили несколько часов, пока не прибежал запыхавшийся Якоб, бормоча полные искреннего раскаяния слова. Ян лишь бездумно смотрел в пустоту, пока отец растирал ему ноги, скользил руками по плечам и преданно заглядывал в глаза. Санду смотрел на них со стороны и ясно видел, как в мозгу Яна запускается обратный отсчёт. Прошло немало времени, прежде чем Эмил понял, что Ньюман-младший пытался рассчитать дату собственной смерти.       Яна увезли во Францию, а Эмил остался в Румынии. Сотовая связь развивалась стремительно, однако выйти на контакт получилось лишь спустя три с половиной года. Санду боялся, что Ньюман мог забыть тот разговор. Или что его настолько сильно утомили лекарства, что он стал другим человеком. Ещё были опасения, что Ян просто не поймёт его послания. Чертовски много было страхов в тот период. Эмил сумел разыскать номера каждого из обслуги особняка Ньюманов и отправил всем одно и то же сообщение, надеясь, что кому-то придёт в голову обсуждать это при полоумном сыне хозяев. Да и текст был довольно двусмысленным, чтобы вызвать нужное количество паники.        «Я здесь».       Ян ответил спустя три дня. Семьдесят два часа, которые показались семидесятью двумя годами. Эмил всеми силами скрывал нервозность, но ему казалось, что все вокруг видят, как он что-то замышляет.       «И я здесь», — написал Ньюман, после чего получилось немного выдохнуть и отложить следующий контакт ещё почти на четыре года.       «Я выхожу», — отчитался Санду, собираясь покинуть центр.       За этой парой слов скрывалось очень многое, но на подробности не было ни сил, ни желания. Да и Яну они были ни к чему. Среди всех проектов, существование Эмила можно было считать вполне сносным: на него никто никогда не повышал голос, ему позволялось больше других и к нему не применяли физическое насилие. У него было меньше всего причин сплёвывать загустевшую кровь на сверкающую поверхность керамического умывальника, чувствуя, как один из зубов — коренной, между прочим! — держится буквально на ниточке. Вовсе не обязательно было доводить себя до состояния, когда пришлось зажмуриться, нащупать правый снизу зуб и выдернуть его, позволяя крови с ещё большей силой хлынуть в раковину. Он мог вернуться в свою комнату и спокойно уснуть, накрывшись с головой одеялом, а не выбираться в ночную прохладу в гордом одиночестве. Никто не заставлял его бежать по полю, утопая в высоких кукурузных стеблях.       Потеряться — мелькало в затуманенном сознании, — потеряться.       Если честно, Эмил до последнего не верил, что сумеет провернуть нечто подобное. Аккуратно пробраться в воспоминания стольких людей и с точностью хирурга удалить целую сюжетную линию. А потом ещё проникнуть в сервисный центр и стереть данные с электронных носителей и добраться до архивов с бумажными записями. Он чуть с ума не сошёл, прыгая из одной головы в другую.       — Не сейчас, — бормотал Санду, когда чувствовал, что готов сдаться. — Не сейчас, — руки его тряслись, сосуды лопались, кровь хлестала из носа и рта. — Никогда.       Шаги ускорялись, листья били по горящим щекам. Он поднимал воспалённую голову, заглатывая пыльный воздух. Сердце зашлось, крошило рёбра, а Санду всё никак не мог остановиться и лишь умолял себя не плакать, чтобы не стало ещё хуже. В ту ночь Эмил часто мысленно возвращался к первой встрече с Ньюманом и думал о том, насколько же комичными они тогда выглядели: два ребёнка, один из которых не мог перестать наматывать сопли на кулак, а второй периодически дёргался по привычке. Как легко было обсуждать план, когда до его выполнения оставалось много лет, и как тяжело переходить к осуществлению! Затылок болел, всё кружилось. Во рту застрял отвратительный вкус крови. Небо бежало следом, а потом начало падать, и он рухнул на холодную землю вместе с ним.       Он уснул прямо посреди того поля в каких-то паре километров от центра — на большее сил не хватило. Санду слышал шаги и крики и убеждал себя, что это не ему кричат, не его ищут. Его некому искать. Он — всего лишь часть поля, или даже само поле, воздух, небо. Кто угодно, только не беглый проект, дрожащий и плюющийся кровью.       «Хорошо», — всё, что написал ему Ньюман спустя четыре дня.       Сидя в туалете какого-то ночного клуба, Эмил думал, что всё как угодно, но только не хорошо. Его тошнило несколько суток подряд, началась лихорадка, а он упрямо слонялся от одного заведения к другому, вероятно, очень сильно напоминая наркомана, ищущего дозу. Он искал разве что минутную передышку, однако это вряд ли можно было рассмотреть за покрасневшими глазами, бледной кожей и торчащими во все стороны волосами.       Бродяжничество закончилось, как только восстановились силы. Санду раздобыл немного денег и укрылся в дешёвом мотеле, где ни у кого не возникло желания спрашивать документы.       Тогда Ян впервые сам ему позвонил.       — У нас мало времени, — сразу предупредил он шепчущим голосом. — Феникса зовут Франклин Вуд, шестнадцать лет. Проживает в приюте недалеко от Брашова. В личном деле несколько приводов в полицию: мелкое хулиганство, распитие спиртных напитков и потребление запрещённых веществ.       — Насколько мелкое?       — Изрисовал памятник, разгромил автобусную остановку и ввязывался в драки, — отчитался Ньюман. — Характеристика так себе, но всё же лучше, чем было.       То, что было, знал лишь сам Эмил. Ян слушал историю Крина, пересказанную с его слов, но вряд ли слова способны передать всё в полной мере. Это можно только увидеть и прочувствовать. Впрочем, Ньюману хватило бы хладнокровия даже после такого не проникнуться ничем, кроме раздражения.       — Ты нашёл Юлиану? — выговорил Санду, наматывая круги по тесной комнате.       — Я работаю над этим, не торопи. У меня в сутках не так много времени, когда за мной никто не смотрит.       — Мне нужны деньги и документы.       — Как ты выглядишь?       — Будто по мне поезд проехал. А что?       — Не думаю, что пятнадцатилетнему подростку будет нормально одному мотаться по разным странам. Надо тебя состарить.       — Не волнуйся, жизнь прекрасно с этим справляется. Можешь смело добавить мне лет десять.       — Уже начал бриться?       — У нас мало времени, сам же говорил. Зачем…       — Я вот начал. Ну как я. Сиделка мне скулу порезала недавно. И я почти уверен, что она сделала это специально.       — Не делай глупостей.       — Постараюсь, до связи.       Ян отправил ему номер счёта и действительно сумел раздобыть паспорт и даже водительские права. Водить Эмил не умел, но всё же купил первый попавшийся автомобиль и взял несколько уроков.       Поиски Юлианы затянулись. После смерти Крина она словно сквозь землю провалилась, что было довольно закономерно — стерва боялась, что правда всплывёт наружу. Но всё же это оставалось досадным белым пятном в их с Яном плане.       Бэсеску. Проклятая фамилия.       Ванич и Юлиана — родные брат с сестрой. Ванич обручился с наукой и остался холостым, а Юлиана вышла замуж за человека и родила сына, которого назвали Йонуц. Крин появился только спустя девять лет.       Казалось бы, такое крошечное семейство, а вреда от них больше, чем от всей Теории потока. И Эмил ещё мог понять помешательство Ванича с Йонуцем на науке, но безумие Юлианы и Крина оставалось для него непостижимым. И то, что младший представитель семейства даже не подозревал о своей болезни, делало его ещё более пугающим.       Санду всё бы отдал, чтобы разорвать свою связь с Фениксом. Ему хватало собственного безумия и не хотелось делить чужое. Но чем больше он отторгал Крина, тем настойчивее приходили кошмары.       Мнимое спокойствие продлилось почти год. Год, который Эмил, практически не отрываясь, чертил схемы, разрабатывал проект лаборатории и искал подходящих кандидатов на роль тех, кто будет решать проблему проекта Феникс.       Взрыв прогремел внезапно. Лучше бы он не пошёл за Франком в тот день! Лучше бы засунул себе поглубже в глотку навязчивое желание присматривать за ним. Лучше бы следовал совету Ньюмана и оставил его в покое дожидаться дня, когда они всё уладят.       — Ян… — задыхаясь на полу в ванной, простонал Санду. — Я не могу так больше…       — Мне приехать?       Он впервые предложил это. Похоже, голос был таким сломленным, что Ньюману не составило труда догадаться: Эмил вот-вот разлетится на части.       — Ты меня слышишь? — Ян устал от тишины в трубке. — Я могу бросить всё прямо сейчас и присоединиться к тебе. Это создаст некоторые проблемы, но…       — Он снова это сделал, — выдавил Санду. — Почему? Всё же было нормально. Крин мёртв, почему то же самое происходит с Франком? Его же ничем не кололи.       — Они — один человек, как бы тебе ни хотелось думать иначе. Вуд ещё долго продержался. Ты не ответил. Мне приехать?       — Нет, — Эмил провёл ладонью по мокрому лбу. — Слишком рано.       — Тогда перестань сходить с ума. Рассказывай.       Получилось собраться с мыслями и пересказать произошедшее одними сухими фактами. Ян молчал, продолжая стучать пальцами по клавиатуре. Санду не знал, чем Ньюман занимался до звонка, но раз говорил почти в полный голос, значит, получил относительную свободу действий.       — У меня несколько вопросов по компетенции его мозгоправа, — пробормотал Ян, дослушав до конца.       — А больше у тебя никаких вопросов не возникает?       — Возникают, но они к тебе, а ты психанешь, если я озвучу.       — С каких пор тебя это беспокоит?       — Понял. Потом не ной, я честно предупредил. Тебе всё это нравится, грёбаный ты извращенец. Наберись наконец смелости признать. Ты уже сто раз мог вернуть Франку его воспоминания и оставить одного разгребать всё дерьмо, что засело у него в голове. Но нет. Ты кайфуешь от собственного мученичества и хаваешь это дерьмо на завтрак, обед и ужин. В этом нет ничего страшного. Всё же мы все психи.       — Он не хочет таким быть, — едва слышно проговорил Эмил. — Ему тошно в собственном теле, но мы-то с тобой знаем, что в любом другом ему так же будет хреново. Его выворачивает из-за того, что творится в голове.       — Не удивительно. Я бы тоже не хотел быть таким, как он, — спокойно проговорил Ньюман. Он замолчал на какое-то время, после чего продолжил: — Покажи мне человека, который не испытывает вообще никакого дискомфорта, и я перечислю список препаратов, что он потребляет. Ты гиперболизируешь проблему Крина, потому что сам через неё проходишь. Пока Феникс спокойно засыпает по ночам, твой разум путешествует через мясорубку. На деле проблемы есть у всех. Думаешь, у меня их нет? Я добровольно отдаю лучшие годы жизни на то, чтобы притворяться овощем. А ведь началось всё с тебя. Наша встреча в беседке не была первой. Ты меня не узнал, а вот я тебя — да. Меня уже привозили в Румынию до этого и предлагали поиграть с мальчиком в дурацкой пижаме, промывающим мозги другим детям. Я тогда так обосрался, что приступ не пришлось изображать. Я ненавижу чего-то бояться, и ты даже представить себе не можешь, как сильно мне хотелось свернуть тебе шею. Ты ничего не сделал, но сам факт, что ты способен заставить меня испытывать ужас, выводил меня из себя. По-твоему, это прошло? Как бы не так. Я чертовски злопамятный. Тебе повезло, что от матери во мне совсем немного: вырос бы я таким, как она, ты был бы уже мёртв. Как считаешь? Нет у меня проблем, если я хочу убить тебя только потому, что ты сильнее, и в то же время признаю, что у меня никогда никого ближе тебя не было и, скорее всего, уже не будет?       — Как насчёт групповой терапии? — Эмил облегчённо выдохнул. Это показалось таким человечным. Проблемы Яна ему ничем не помогут, однако сознавать, что через агонизирующий ад проходит не он один, всё же было приятно.       — Кроме тебя, я по стенке размажу каждого, кто попытается сунуться в мою голову. Не улыбайся так. Это только из-за того, что я не уверен в собственной победе, если мы вдруг смахнёмся.       Санду продолжал тянуть рот в улыбке, нисколько не удивляясь, что Ян видит его с такого расстояния. Не видит, скорее всего, а просто чувствует, но это создавало иллюзию, будто они не разделены океаном и находятся в одной комнате. Похоже, пора перестать обвинять в безумии Крина, потому что это несколько лицемерно со стороны того, кто радуется близости человека, который секунду назад признал, что хочет его убить.       — Я не собирался лезть к тебе в голову.       — Разумно, — искренне похвалил Ньюман. — Но знаешь…       — Мне тоже интересно.       Это было настоящим ребячеством, но у обоих получилось отмахнуться мыслью, что какой подросток не захотел бы померяться силами, если бы они у него были?       — Ян? — до Санду наконец дошло кое-что важное. — Если бы тогда, в беседке, я не рассказал тебе про Крина, то кого бы ты выбрал?       — Тебя, разумеется, — не задумываясь, ответил Ньюман. — Не скажу, что это было бы намного проще, но быстрее точно. Сильно не зазнавайся, я бы какое-то время всё же выбирал между тобой и одной китаянкой.

***

      Нельзя сказать, что это был последний срыв Эмила, когда ему хотелось всё бросить и снова потеряться, но на этот раз уже навсегда. С Франком ничего похожего больше не случалось, однако жизнь Феникса не становилась радужней. Наоборот, она словно застыла, покрывшись пылью. Санду с трудом его узнавал и не мог отделаться от мысли, что скоро рванёт так, что мало никому не покажется.       Ян честно старался делить с другом переживания, но в силу природной сухости выходило так себе.       — Он женится, — загробным голосом говорил Санду.       — Мне зачем эта информация? — ворчал Ньюман. — Букет отправлять не стану, только если он не женится на тебе. И, я надеюсь, ты предохраняешься? Я тут читал статистику по румынским детским домам — столько выпускников оказались заражены ВИЧ, ты себе представить не можешь.       — Не ломай комедию, — не разделял чужого веселья Эмил. — Ты не хуже меня знаешь, почему я беспокоюсь.       — А ты не беспокойся.       — Спасибо, очень помогает.       — Слушай, то же самое ты говорил, когда он решил стать копом. И что? Дали ему пушку — ничего не поменялось. Здравый смысл борется и пока побеждает. Просто помолись, чтобы ремиссия не заканчивалась. Я пошёл блевать, на твоих качелях меня самого укачало.       С годами ничего не менялось. Разве что Ян становился всё безумнее, чувствуя близость развязки, а Эмил сумел раздобыть рюкзак, в который получилось уложить мысли о Крине, чтобы почти смиренно носить их на спине. Они были похожи на сообщающиеся сосуды, передающие друг другу психозы, чтобы концентрация не превышала норму. У них даже был собственный язык — смесь пяти языков, на которых говорил Санду. Ньюман знал на два языка больше, но зато у него хромал немецкий.       — У него сын родился, — так, словно сам себе не верил, говорил Эмил.       — «Вау» не случилось, — выразительно зевал Ньюман. — Препаратом накачивали Крина, а не Франка. Логично, что бесплодным остался только один из них.       — Не ты ли говорил, что они — один и тот же человек?        — Тела-то разные. Боже, не дыши так в трубку! У меня нет ответов вообще на все вопросы.       Ян ждал более мрачных новостей, а получая порцию повседневности, начинал злиться. Рациональная его часть твердила, что всё складывается как нельзя лучше. Франклин живёт размеренной унылой жизнью, наверняка сам толком не понимая, куда идёт и зачем. С таким не будет проблем. Другая половина Ньюмана — более тёмная и взрывная — шептала, что так неинтересно. Противник не дерётся в полную силу, а значит, шума из драки получится извлечь совсем немного. Ян часто не мог уснуть, думая, что это несправедливо — позволить Фениксу дожидаться конца в абсолютном неведении. Конечно, он не сомневался, что сумеет взбудоражить общественность и без истории провального проекта, но участие Франка добавило бы сюжету порцию жгучего перца. Эмил открутил бы ему голову за такие мысли, но ведь не обязательно вообще всё ему рассказывать? Даже между самыми близкими людьми должны оставаться секреты.       — Он разводится, — будничным тоном отчитывался Эмил.       — Так похуй, ты бы знал.       Примерно так проходили их диалоги. Иногда Санду задумывался, зачем Ньюман вообще ему звонит. В последние годы детали плана они обсуждали по электронной почте, и у них не было ни одной причины делиться друг с другом другими новостями. Их ничего не связывало, кроме пути, ведущего к разным целям. Однако Эмил всё же признавал, что знает Яна лучше, чем самого себя. Его любимый цвет и предпочтения в еде; он знал по именам всех его массажистов и сиделок; даже для чего-то нарисовал семейное древо Ньюманов на пять поколений. А Ян мог по полочкам разложить всё, что творилось в голове Санду, и явно ориентировался в ней намного легче, чем сам обладатель этой головы.       Странная вышла дружба.       Последний срыв произошёл после личного знакомства с Юлианой Бэсеску, которая к тому времени уже носила имя Дорина Василе. Неизвестно, зачем она вернулась в Брашов, но с её стороны это стало фатальной ошибкой. Санду искренне хотел заставить стерву страдать, но побоялся войти во вкус, поэтому ограничился ударом в висок, который при достаточной халатности следователя можно было принять за несчастный случай. Причиной срыва, собственно, и стало то, что следователь был достаточно халатен. Им был Франк. Поразительная издёвка судьбы! Вуд расследовал убийство собственной матери, но даже не догадывался об этом. А после ещё объединил её смерть с другим похожим случаем. И даже поймал виновного в том, втором случае. Им оказался лечащий врач пострадавшей, по чистой случайности наблюдавший и Дорину тоже. У старухи с возрастом начались какие-то женские проблемы, и ей пришлось обратиться за помощью. В тот момент Эмил окончательно уверовал, что подобное притягивается к подобному. Из всех гинекологических кабинетов в городе стерва выбрала тот, в котором сидел убийца.       С тех пор Санду больше не психовал. Франклин Вуд превратился в заурядного, потасканного жизнью копа, а они с Яном строго следовали каждый к своей цели. Лишь иногда, против воли задерживая взгляд на коллеге, Эмил думал, что Франк, вероятно, захочет умереть, если узнает о себе всю правду, и с прискорбием отмечал, что такой возможности у него нет.       Пока нет.